САМИ ПОСУДИТЕ!

СУД ДА ДЕЛО

На суде у судьи противников как бы и нет: он тут главный, он (хотя бы по идее) «над схваткой». Но надо представить себе, сколько противников и врагов есть у каждого судьи за пределами его совещательной комнаты. Наверное, минимум по числу...

На суде у судьи противников как бы и нет: он тут главный, он (хотя бы по идее) «над схваткой». Но надо представить себе, сколько противников и врагов есть у каждого судьи за пределами его совещательной комнаты. Наверное, минимум по числу проведенных процессов: в каждом из них кто-то обязательно проигрывает.

Председатель Московского областного суда Светлана МАРАСАНОВА пользуется доверием не только среди своих коллег, но и, например, у адвокатов. А это уже кое-что значит. Сегодня Светлана Викторовна отвечает на вопросы обозревателя «Новой» Леонида НИКИТИНСКОГО:

— Судьи — это такие же люди, как все, или какие-то особенные?

— Я не чувствую в себе ничего необыкновенного. Хотя быть судьей нелегко. Трудно носить эту профессиональную маску, и для этого надо по-настоящему любить свое дело. Например, в чисто житейском смысле я не могу куда-то пойти, не могу встречаться с какими-то людьми, которые мне, может быть, интересны и симпатичны. Например, я совсем неплохо отношусь к журналистам, но почти не даю интервью из опасения, что мои слова будут неправильно истолкованы.

— Судьей может стать не каждый?

— Каждый, если он взрослый нормальный человек, в принципе может стать судьей на один процесс — присяжным. Это, кстати, очень полезный опыт, позволяющий человеку лучше понять не только процесс правосудия, но и самого себя. Но не каждый может стать хорошим профессиональным судьей, который рассматривает, допустим, уголовные дела изо дня в день и год за годом. Ведь тут важно сохранить внимательность к человеку, не превратить это в конвейер, не допустить, чтобы лица подсудимых, которые проходят перед тобой вереницей, слились в одно. Судья должен видеть и понимать мотивы каждого участника процесса: не только подсудимого, но и обвинителя, и адвоката, и, конечно, свидетелей.

Мы решили поставить вопрос о тестировании на должность судьи, и тут было важно определить те качества, которые делают судью профессионально пригодным. Заимствовать аналогичные тесты, например у МВД, невозможно: там на первом месте совсем другие качества, подчас противоположные. Мы пришли к выводу, что одно из главных качеств, которым должен обладать судья, это терпимость, терпение, умение выслушать другого, допустить и принять чужую точку зрения, а не только свою собственную. Возможно, я бы даже рискнула назвать это качество толерантностью.

— У вас много судей, которые в полной мере отвечают этому критерию?

— Наверное, таких людей и в жизни-то немного. Я вам могу твердо ответить за одно: судья, который затыкает рот подсудимому да и вообще любому участнику процесса, не будет работать у нас в суде.

— А как вы сами стали председателем суда?

— Моя судейская карьера довольно банальна. Я выросла без отца, мама работала на заводе, а я сначала поступила в педагогическое училище с мечтой стать учительницей в младших классах. Потом почему-то пошла поступать в заочный юридический институт и провалилась. Но тогда была хорошая практика: при приемных комиссиях сидели начальники отделов кадров судов, вот меня сюда первый раз и зазвали. Мне сразу понравилась та атмосфера доброжелательности, которая здесь всегда была и, я надеюсь, сохранилась. Вот как я впервые открыла дверь Московского областного суда в 1969 году, так уже 36 лет каждый день ее и открываю. Была курьером, секретарем судебного заседания, шесть лет подряд проваливалась в заочный юридический институт и наконец поступила. В 1979 году я стала судьей, потом заместителем председателя, а в 1994-м — председателем суда.

— Есть дела, которые запомнились вам больше всего?

— Да, конечно, много. Например, запомнилось одно дело, по которому я вынесла смертный приговор. Подсудимой была женщина, медсестра, которая очень завидовала своей подруге и сначала украла у нее норковую шапку, но подруга погоревала и забыла. Тогда она хладнокровно и жестоко убила ее единственного сына. Я не испытывала мук совести, подписывая ей смертный приговор. В других немногих случаях, когда приходилось провозглашать смертные приговоры, у меня тряслись руки. Это очень трудно.

— Вы относите себя к сторонникам или противникам смертной казни?

— Скорее к противникам. Раньше просто не было альтернативы. Теперь, когда существует пожизненное заключение, мне не кажется, что надо возвращать смертную казнь за какие бы то ни было преступления. Государство не должно убивать. Это вообще несвойственно человеческому обществу.

— Оправдательные приговоры вам тоже приходилось выносить?

— Разумеется, хотя прежде это случалось не так часто: уровень следствия был выше.

— Если оправдательный приговор выносит кто-либо из судей Московского областного суда, вы не воспринимаете это как катастрофу?

— Если это в каком-то смысле и катастрофа, то не для суда и не для судьи. Я помню, как я начинала рассматривать одно из первых в нашем суде и вообще в новой России дел с присяжными. Тут особенность в том, что судья видит все материалы предварительного следствия до процесса, а присяжные их не увидят, если доказательства признаются недопустимыми. После того как я прочла дело, я была уверена, что именно эти двое несовершеннолетних, которые обвинялись в убийстве, его действительно совершили. Но на стадии исключения доказательств еще до того, как начать заседание с присяжными, пришлось последовательно исключить фактически все доказательства. Например, вещи со следами крови были изъяты у подсудимых без понятых. Первые показания, в которых они признавались в убийстве, были получены в отсутствие адвокатов. Вот и все — дело рассыпалось, присяжным вообще ничего нельзя было показать.

Вообще оправдательный приговор выносится чаще всего именно из-за того, что следствие не сумело собрать необходимые доказательства. Но это их проблемы. Тут на сцену выступает презумпция невиновности. И она склоняет чаши весов в пользу того, кто один сидит на скамье подсудимых.

— Тема суда присяжных сейчас особенно актуальна. Я знаю, что вы защитили по этой теме диссертацию, но сейчас раздается все больше голосов за отказ от суда присяжных или в пользу резкого ограничения его компетенции. Вот-де присяжные, люди с улицы, не могут понять юридических аспектов сложных дел…

— Да ничего такого сложного нет, присяжные ведь не занимаются тонкими вопросами квалификации. Допустим, к вам прибежал 10-летний сын и говорит, что его избил соседский мальчишка. Если вы нормальный человек, вы пойдете с ним во двор и спросите другого мальчишку, как все было, станете спрашивать соседей, а потом примете решение. То же самое и здесь. Перед присяжными ставятся простые вопросы фактов, для того чтобы ответить на них, здравого смысла совершенно достаточно.

Другой вопрос, что следствие не умеет находить и доказывать факты. В суде присяжных это просто ярче проявляется. В Московском областном суде в прошлом году было вынесено 11 оправдательных приговоров, из них 10 — с присяжными. Против них выступают те, кто ищет легких путей в правосудии. Но здесь легких путей просто не может быть, это сфера слишком большой ответственности.

Работая с присяжными сама и наблюдая, как с ними работают другие судьи, я вижу в первую очередь, как на глазах вырастают эти люди, взвалившие на себя хотя бы раз в жизни бремя правосудия. Но, несомненно, в этих процессах очень сильно вырастают и судьи, которым приходится работать очень быстро, точно, без брака, решать творческие вопросы применения закона, по сути, творить прецеденты в правосудии. Кстати, исходящие от них утверждения, что присяжные оправдывают кого попало, — это миф. Сами-то подсудимые уже это поняли, и сейчас среди них число желающих предстать перед судом присяжных вместо суда трех профессиональных судей резко сокращается.

— О судах сейчас принято говорить скорее плохо. Волокита, хамство, коррупция… В этом смысле Московский областной суд является скорее исключением, чем правилом. Но вас это тоже задевает?

— Не надо обобщать и судить всех чохом. Хотя все эти вещи так или иначе присутствуют. Приходится, конечно, много об этом слышать, а иногда и напрямую сталкиваться. Если к нам в кассационную инстанцию попадает, скажем, решение по гражданскому делу и нам становится очевидно, что оно вынесено не по закону и не просто так, мы постараемся, чтобы этот судья в Московской области больше не работал. Для этого есть достаточно эффективные механизмы.

Что же касается хамства и волокиты, то это скорее проблема аппарата судов. Президент обещал повысить зарплату судьям — было бы лицемерием сказать, что я против. Но что делать с секретарями судебных заседаний, которые получают 1700 рублей в месяц? А ведь секретарь — не просто девочка, она ведет протокол, который имеет важнейшее процессуальное значение. По отношению к ним тоже можно судить об отношении к суду в целом. Во многих районных судах из-за текучки секретарей, а порой и просто их отсутствия бывает, что и дело невозможно рассмотреть.

— Считаете ли вы, что, как утверждает президент Владимир Путин, судебная реформа состоялась и суды в России обрели подлинную независимость?

— Нет, я бы так не сказала, хотя сделано, конечно, много: посмотрите на тот же суд присяжных, на безусловно прогрессивную в целом реформу уголовного и гражданского процесса, на институт мировых судей. Здания судов стали выглядеть поприличнее, и не только в Москве. Но для судебного аппарата как в «человеческом», так и в техническом смысле сделано довольно мало, тут бюджет по-прежнему старается сэкономить на суде, не понимая, что дешевый суд — это себе дороже. Исходя из этого, надо отвечать и на вопрос о независимости судов и судей. Вообще это вопрос не только бюджета и даже не только законодательства, сколько вопрос отношений, фактически складывающихся у других центров власти с каждым конкретным судом на своем уровне, может быть, даже с каждым конкретным судьей. То, что нам нужно — не только в суде, я думаю, — это побольше людей независимых, знающих цену себе и, соответственно, умеющих слушать других.