Город-манкурт

Как остановить чиновничий вандализм в Москве?

Детство я провел среди полуразрушенных церквей со снесенными крестами и маковками, точно зная, что церковь — это склад гнилой картошки или строительного мусора. В юности мои друзья ездили по деревням и привозили оттуда иконы на...

Детство я провел среди полуразрушенных церквей со снесенными крестами и маковками, точно зная, что церковь — это склад гнилой картошки или строительного мусора. В юности мои друзья ездили по деревням и привозили оттуда иконы на растрескавшихся досках. Они ничего не стоили, будучи бесценными, что вскоре и обнаружилось, но уже в основном в зарубежных галереях. Теперь церкви — это храмы, а иконы наше богатство. Потому не будем торопиться уничтожать творения, которые сегодня вызывают споры. Ведь точки зрения на искусство меняются со временем.

В телевизоре Марат Гельман призывает снести фигуру Петра I, эстетически убогую скульптуру Церетели. Марат Гельман — уважаемый и преуспевающий дилер в сфере искусства и политики. Мы помним один из недавних пиков карьеры, когда стены его галереи принудительно пустовали, потому что «живопись умерла», а художники, голые, на четвереньках, кусали зрителей, лаяли и грызлись с собаками. Это называлось «акционизм»… Тогда эти «акции» были любимыми игрушками. Сегодня Гельман играет в «вандализм», требуя уничтожить скульптуру.

Не будем давать ей спорные оценки. Отметим, что в ней бесспорно. Она грамотно вписана в архитектурный силуэт города. Набережная — редкое место, которое позволяет увидеть район издали. И видно, как в унылое однообразие домов вписана ажурная вертикаль с силуэтом корабельной мачты с силуэтом фигуры внутри ажурного плетения. У скульптуры именно та высота, которая нужна, чтобы пространство получило ритм. Это я говорю как дипломированный архитектор-градостроитель, окончивший МИСИ и учившийся архитектуре у, возможно, единственного русского гения Константина Мельникова.

Искусство для того и существует, чтобы крайние точки зрения расширяли наш обыденный кругозор. Без споров это невозможно.

Скульптура Церетели не похожа ни на одну скульптуру в мире и тем более ни на одну скульптуру в Москве. И уже этим она интереснее бесспорных истуканов, занесенных к нам из позапрошлого века. И стоит на том месте, где лучшим образом исполняет градостроительные задачи. Потому «наказывать» ею какой-нибудь город, ссылать скульптуру на какое-нибудь «кладбище», как это недавно сделали эстонские власти с памятником павшим героям войны, — не лучшее решение.

Кто будет судить, надо ли ломать и отправить на металлолом эту скульптуру? Не думайте, что я воздеваю руки к небу и вопрошаю с тремя восклицательными знаками: «А судьи кто?» Нет. Это простой деловой вопрос. Потому что на всех языках уничтожение искусства определяется одним словом «вандализм». Так повелось со времен древнегерманских племен, разграбивших Рим, упоенно уничтожавших памятники античной культуры.

У чиновников уклончивая интонация: «По мнению многих москвичей». Формулировка — родная сестра той, по которой в моем далеком детстве топтали награжденный Нобелевской премией роман Бориса Пастернака. «Я Пастернака не читал, но знаю, что этот презренный отщепенец брызгает ядовитой слюной на святыни партии и народа…»

Если власти собираются взять на себя ответственность за точечный акт вандализма, напомню, что у нас многие годы, если не десятилетия, незаметно разрушается бесспорный шедевр русского конструктивизма дом-коммуна архитектора Гинзбурга. Пример единства художественного, социального, ответственного мышления архитектора, признанный шедевр во всех странах, кроме родины. Эстетическая неграмотность властей унижает достоинство Москвы во всем мире. И, похоже, власти новые готовы перенять это варварство у предыдущих.

Другой пример — дом Мельникова в арбатских переулках. Он спасен от уничтожения частным инвестором, а не властями города. Хотя это был бы важный и полезный долг не только перед прошлым, но и перед будущим Москвы.

Нам привычно со времени крушения царской власти, что каждые новые правители идеологически или физически что-нибудь сносят, топчут, уничтожают. Сперва снесли фигуры царей, затем фигуры палачей-вождей предыдущего режима, затем фигуры гонителей палачей… И так по кругу. Мы по-прежнему не заняты созиданием, сохранением, а «разрушением до основанья».

В других странах не так. Во Франции нельзя просто выскоблить из прошлого то, что не нравится нынешней власти, хотя в свое время и возведение Эйфелевой башни, и строительство Центра Помпиду вызывало вулканические протесты, а памятники революционерам соседствуют с памятниками царям. В Италии Муссолини в бронзе стоит там, где сам себя поставил, хотя оценка его деятельности была дана — он был повешен вниз головой.

В Москве прошлое не стоит ничего. Нувориши чем богаче, тем жаднее. Можно разрушить дееспособную гостиницу «Москва», памятник советской архитектуры, и соорудить новодел — бетонный муляж. Можно на десятилетие оставить бетонный пустырь на месте гостиницы «Россия». Можно заменить историческое здание Военторга на новодел. С одной поправкой: образец был талантлив, а новодел бездарен. Но память о настоящем стирается, а взамен подсовывается муляж.

Для команды Иванов, родства не помнящих, словосочетания «Булочная Филиппова», «Аптека Ферейна» — пустой звук. Из прошлого — по слову, по кирпичу исчезает многообразие Москвы. Москва превращается в город-манкурт. А вандализм на этом пути становится разменной монетой. Остановитесь! Хотя любому ежику понятно, что это крик отчаяния в никуда.

Но обращу ваше внимание на один печальный момент. Искусство все активнее становится удобной жертвой в борьбе алчности одних с идеологической подобострастностью других. Удобно выместить верноподданническое холуйство на искусстве. Оно безответно. Чиновников-мздоимцев не тронули. На особняки их родственников-собственников поглядели и забыли. Пробки на дорогах те же, бандиты безнаказанны. Цены растут. Так что сделали-то? Реально что? «Избавились от зловонной язвы, разрушающей эстетическое своеобразие Москвы»? «Уничтожили очаг безграмотного дурновкусия»? Скульптуры нет, мели про нее что хочешь. Полезный выход «бла-бла-бла» на тонну снесенного — рекордный. Что другого, радостно-патриотического возникнет на «очищенном месте»? Неужто ничего? Не верю.