Под Верденом

«Это был красивый, симпатичный и дружелюбный город с маленькими домиками у реки» (18+)

Курт Тухольский (1890–1935), один из самых известных журналистов Веймарской республики, был призван в армию в 1915 году и демобилизован в 1918-м. За эти годы он написал всего один текст, но увидел и понял то многое, что потом вошло в его рассказы, эссе и статьи, которые публиковались в Германии в 20-е годы. Он хотел предотвратить новую войну, писал об этом и под своим именем, и под всеми своими псевдонимами, и с болью осознавал, что его слова недостаточно. «У меня есть успех, но нет влияния». Его тексты столетней давности не устарели, вот один из них в его личной рубрике.

Вдоль дороги появляются первые развалины — это начинается в районе Витри. Руины, здания без крыш, провисающая штукатурка, балки, торчащие в воздухе. Ненадолго — потом местность снова становится аккуратной и опрятной, чистой и красиво застроенной. Много новых домов. Поезд останавливается. На соседнем пути стоит вагон, на двери написано «FUMEURS»*, столб закрывает первые две буквы, можно прочитать только часть слова.

Верден, маленький провинциальный город. В новое время о нем однажды уже говорили — в 1870 году. Гарнизон, капитулировавший со всеми военными почестями, покинул город, и он перешел под немецкое управление. Немецкого чиновника, которому был подчинен город и департамент Маас, звали фон Бетман-Хольвег**.

Можно купить маленькую брошюру «Верден до и после». Это был красивый, симпатичный и дружелюбный город с маленькими домиками у реки, с собором, с идущими вверх и вниз по холмистому ландшафту дорогами. И рядом с каждой картинкой прошлого стоит еще одна. Совсем плохо это уже не выглядит: многое восстановлено, некоторые части города не пострадали, ратуша сохранилась почти полностью. Но речь не о Вердене, не о маленьком городке. Вокруг Вердена находилось 34 форта.

У въезда в город — крепость. Она вырублена в скале, гигантское сооружение с коридорами общей протяженностью 16 километров. Кое-что можно увидеть.

Спальни для солдат и офицеров, отапливаемые и с электрическим освещением. Здесь, в этом укрытии, спал генерал Петен. Маленькое помещение с деревянными стенами, открытое сверху. Мойка для посуды, ведро и кровать еще здесь.

Рядом в маленьких кабинках спали офицеры, по четверо в каждой. В зале — длинный стол. На нем стояли гробы с останками восьми неопознанных трупов, и на один из гробов военный положил букет цветов: это был неизвестный солдат, который теперь лежит у Триумфальной арки в Париже. Семь других похоронены в братской могиле на кладбище Faubourg Pavé под Верденом. Бомбардировка не причинила крепости в скале большого вреда — из стен вывалились камни, внутри же все осталось невредимым. Потом мы выбираемся наружу, на открытое пространство.

Это просторная холмистая местность, покрытая кустарником и почти без леса. С холмов открывается вид далеко вглубь страны. Здесь умер один миллион людей.

Здесь они доказывали друг другу свою правоту в споре, цель и причину которого никто не знал уже через несколько месяцев. Здесь потребители продукции Круппа и Шнайдер-Крезо поднимали отечественную промышленность (и кто кого при этом снабжал, доподлинно до сих пор неизвестно).

На французской стороне погибли 400 тысяч человек; из них примерно 300 тысяч исчезли без следа, пропали без вести, превратились в прах, развеяны. Местность выглядит как поросший травой лунный ландшафт, поля не застроены, повсюду окопы и ямы, это воронки от снарядов. На дорогах — покореженное железо, разбитые укрытия, норы, где когда-то жили люди. Люди? Тут их больше нет.

Там, у Флери, есть кладбище, на самом деле это братская могила. В ней лежат 10 тысяч человек — счастье жизни, разрушенное 10 тысяч раз, надежда уничтожена, небольшая группа людей сделана несчастной. Здесь была ничейная земля: с той стороны — немцы, с той — французы, между ними — никого. Жаворонки взмывают в воздух и поют бесконечную песню. Идет мелкий моросящий дождь.

Автомобиль останавливается. Эта небольшая группа холмов — форт Vaux. Нас ведет французский солдат, у него карбидная лампа в руке. Другой солдат курит ядреный табак, и чувствуется солдатская атмосфера, одинаковая во всем мире: запах кожи, пота и сена, запах еды, табака и испарений человеческих тел. Теперь несколько ступенек вниз.

Здесь. За этот угольный погреб две нации сражались четыре года. Это была мертвая точка, с нее они не могли сдвинуться, не могли на одной стороне и не могли на другой. Здесь все встало. Стены галерей из бетона сырые и сочатся влагой. В этом деревянном коридоре лежали немцы; напротив, в метре от них — французы.

Здесь они убивали — человек против человека, граната против гранаты. В темноте, днем и ночью.

А вот телефонная будка. Это маленькое помещение, в котором шли переговоры о сдаче. 8 июня 1916 года форт пал. Пал? Людей вырубали подразделение за подразделением: штыками, огнеметами, ручными гранатами и газом. Последние два дня они были без воды. На одной из стен еще сохранилась надпись на немецком, намалёванная чёрной краской, прочесть невозможно. Теперь мы идем в перевязочную.

Это тесная дыра с местом для трех столов. Один стоит до сих пор. На стенах висят шкафчики. Наверху, туда можно подняться по лестнице, — покой врача. Однажды я был в старой синагоге в Праге, наполовину подземной, евреи заползали в подвал, когда наверху градом сыпались камни. Стены там впитали в себя молитвы, помещение было полно боли сердечной. Но то, что здесь, намного ужаснее. К стенам прилипли крики — здесь зашивали и бинтовали, здесь погибало, задыхалось, кричало и умирало то, что было убито наверху. А помощь? Какое двойное смертельное мужество — работать в этом аду! Что они могли сделать? Извлекать из пропитанных кровью лохмотьев то, что еще оставалось в них от жизни, мазать сгоревшее и расплющенное мясо товарищей какими-нибудь мазями и настойками… И шить и резать, долбить и ампутировать…

Облегчение? Они даже не знали, удастся ли вытащить эти обрубки живыми! Иногда все было ампутировано.

Водоносы, связные — одна из самых кошмарных работ на войне, здесь были герои войны, не в штабах! — водоносы с жестяными мисками в руках жертвовали собой и почти никогда не возвращались. Тогда шел следующий… Мы оглядываем пустое блеклое помещение. Никто не говорит ни слова. Сверху, на жестяном абажуре, — несколько коричнево-красных пятен. Наверное, ржавчина…

Перед воротами — захоронения нескольких погибших, это редкое исключение, что каждый из них лежит здесь в своей могиле, и известно, кто они. На одном захоронении висит меленький жестяной венок с серебряными буквами Mon mari.

На склоне стоят старые пушки и плоские, покореженные полевые фляжки французов, ржавые, смятые, дырявые. Их подносили к пересохшим губам. Вода текла в организм, чтобы он снова мог убивать. Снова, снова!..

Дальше — форт Дюамонт, неожиданно павший, дальше — высота 304, потом форт де Таваннес. Известные названия, да? Старому солдату, который был здесь и живым выбрался отсюда, должно быть, странно видеть эту местность тихой, немой, без выстрелов. А там, далеко на горизонте, дымится то, чего так не хватало немецкому идеализму 1914 года: рудное месторождение в Брийе. И мы едем дальше.

Атакующие цепи ушли в землю, бедные мальчики, их погнали сюда после того, как они отслужили токарями в тылу на производстве боеприпасов. Здесь, впереди, они лучше и эффективней работали для владельцев фабрик. Военная промышленность была им отцом и матерью; школа, книги, газета, трижды проклятая газета, церковь с раскрашенным в национальные цвета Господом Богом — все это было собственностью капитанов промышленности, поделенной и контролируемой через пакеты акций. Государству, бедняжке, было позволено петь гимн и объявлять войну. Она создавалась, готовилась, велась и закончилась в другом месте.

А родители? Для этого ли они растили сыновей, накрывали кроватки одеялами, водили пальцем по строчкам, уча читать, думали, что оставят в наследство? Можно подумать, что они скажут: вы забрали у нас единственное, что у нас было, сына — возмездие за это! Сына, сыновей они отдали слишком легко.

Налоги они платят с меньшей охотой. Нет большего вырождения на свете, чем мать, гордящаяся тем, что видит, как тот, кого она родила из своего чрева, тонет в грязи и блевотине. Фото и орден под стеклом в рамочке — «мой Артур»! А если завтра все это снова?

Наш провожатый называет имена и цифры. Он показывает вдаль страны: где-то там была штаб-квартира кронпринца. Далековато от выстрелов, но я знаю: это часть бизнеса. Прежде тоже так было: для сыновей назначали пункты сбора. Деревья упираются обрубками-пнями в воздух, звучат стихи Карла Крауса: «Я был лесом. Я был лесом». Кустарник разросся, повсюду протянута колючая проволока. В одном месте стоит памятник — умирающий лев. Это место, до которого дошли немцы. (Тут нигде не услышишь ни малейшего бранного слова по адресу немцев — везде и повсюду, в описаниях, изображениях и в подписях, о враге говорят с уважением, как о сражавшемся солдате, и никогда иначе). Значит, дошли досюда. Рейх в те дни протянулся от Берлина до этого места.

Прощальные поцелуи на вокзале, поездка — восемь лошадей или 40 человек — и потом смерть в этих полях. Такой был их конец — последний.

И страна за всем этим. Там был огромный военный лагерь, ярмарка тщеславия, концентрация грубости, тупости, служебных преступлений, ложно понятого геройства: там ехали, маршировали, неслись, телефонировали, мастерили и стреляли переодетые в солдат часовщики, телеграфисты, члены профсоюзов, старшие учителя, банковские служащие, приказывая и подчиняясь приказам, обманывая и обманываясь, убивая, не видя врага, убивая коллективно, перекладывая ответственность с себя на кого-то другого. Это была фабрика боя, механизация боя, сверхлично, безлично. «Дивизию» развертывали, бросали в бой — бросатели оставались вдали отсюда, — потом отводили. Ахилл и Гектор сражались друг с другом; но эту войну купили с магазинной полки. От прежних времен осталась только архаичная терминология, обволакивавшая войну: сияющий меч, трепещущие знамена, скрещенные клинки. Ландскнехты? Фабричные рабочие смерти.

Горизонт серый, словно в этом месте земли больше нет жизни.

Тут они сражались, грудь в грудь: пролетарий против пролетария, товарищи по классу против товарищей по классу, ремесленник против ремесленника. Тут свежевали друг друга одинаково устроенные экономические слои, тут народ свирепел сам против себя, один народ, один-единственный — тот, что работает. А в тылу некоторые потирали в страхе руки.

Появляется стена, это памятник Tranchée des Baïonettes. 11 июня 1916 года гарнизон этой траншеи — тут была вторая линия — был уничтожен. Ни один не спасся. Так их и нашли, под землей, только штыки торчали над землей. Этот окоп сохраняется в прежнем виде; американец Джордж Ф. Ранд возвел здесь большое серое сооружение из камня. Внизу, на засыпанном окопе, стоят несколько крестов, лежат венки и торчат штыки. Троих убило вне окопа, дула их винтовок торчат на несколько сантиметров над землей, об них спотыкаются. Мать может привести сюда ребенка и сказать: «Видишь? Там внизу стоит папа».

Неподалеку — ossuaire***, маленький деревянный зал, где собраны кости солдат, чьи останки невозможно идентифицировать. Они сохраняются там, пока возводится погребальная часовня.

Останки распределены по секторам. (Что касается офицеров всех стран, то все они, кажется, погибли в основном от заразных болезней — иначе почему их так часто отделяли от рядовых?) Стереоскопы показывают картины тех дней убийства. На одной под каменными развалинами видна нога. Оторванная нога; судя по подмётке, немецкая.

На другой фотографии — немецкий пленный, бородатый голодный мужчина. Он стоит по пояс в окопе, ремня на нём нет, и он ждет, что с ним теперь будет.

На переднем плане из грязи торчит пара сапог и половина человеческого тела. Этого в плен уже не возьмешь. Французы и немец стоят одной группой, постороннему наблюдателю кажется, что перед ним толпа сумасшедших.

Они ими и были. Дождь теперь льет как из ведра. Автомобиль несется. Грязь брызжет. И снова и снова колючая проволока, обломки камней, ржавое железо, смятое железо.

Это прошло?

Искупление, покаяние, отпущение грехов? Есть ли такая газета, которая бы кричала без устали: «Мы ошибались! Мы дали себя обмануть!»? Это было бы еще полбеды. Есть ли такая газета, которая год за годом вбивала бы в мозги читателей подлинную картину войны, так, как в них годами впихивали отвратительный восторг убийства? «Конечно, мы не могли позволить захватить себя!» А потом? Когда уже не было цензуры? Тогда вам что мешало? Хоть раз, хоть один-единственный раз, хотя бы потом, после, вы показали полную, голую, завшивленную, кровавую правду? Газеты хотят новостей, все они хотят новостей. Правды не хочет никто.

С серого неба мне является огромная фигура, это стройный, подтянутый офицер с необыкновенно длинными ногами, в резиновых сапогах, хищная фигура, стекло в глазу. Он усмехается. И каркает срывающимся голосом, голосом, которым орали на половину Германии во дворах казарм, голосом, перед которым весь мир содрогается от ужаса:

«Снова! Опять! Ещё раз!»

Игнац Вробель

Die Weltbühne, 07.08.1924

Перевел с немецкого Алексей ПОЛИКОВСКИЙ

СНОСКИ

Курильщики, для курящих (франц).

Бетман-Хольвег — известный немецкий род, к нему принадлежал в том числе Теобальд Бетман-Хольвег, рейхсканцлер в 1909–1917 годах.

Оссуарий — место для сохранения костей (лат).