«Взираа в правду»

Очень часто можно сейчас услышать слова, что демократия, частная собственность и гражданский правопорядок органически чужды «русской цивилизации», которая-де издревле строилась на принципах единовластия, равнодушия к правам граждан и отсутствия частной собственности. Все это бесконечно далеко от исторической действительности.

Андрей ЗУБОВ,

«Раздался звук вечевого колокола, и вздрогнули сердца в Новегороде» — так начинается «Марфа Посадница» — повесть Н.М. Карамзина, строками которой вдохновляется уже не одно поколение русских людей. Каково же действительно было вече Новгорода? Как произошла и существовала новгородская самобытность? Кто были те люди, которых «к суду или кровавой сече сзывал» вечевой колокол на Ярославов двор? Знаем мы об этом весьма немного.

Большое значение для лучшего понимания этого имеют находки берестяных грамот в земле Великого Новгорода. Из них нам открывается каждодневный быт простых новгородцев, их живой разговорный язык. Менее интимно, но зато всесторонней, чем берестяные грамоты, рассказывают о массовой ценностной ориентации северорусских земель вечевой эпохи своды законов Новгорода и Пскова, в особенности состоящая из 120 статей Псковская Судная грамота¹. Правовые кодексы сродни берестяным грамотам в том, что они тоже отражают не идеальное, но реальное поведение, не эпические, но повседневные мотивации поступков.

«А кто на ком учнет искать сябреннаго, серебра, или иного чего, опрочь купетскаго дела и гостебнаго, да и доску положит на то, — ино то судит на того волю, на ком ищуть: хочет сам поцелует, или своему исцу у креста положит, или с ним на поле лезеть», — гласит статья 89 (92) Псковской Судной грамоты². Речь в ней идет об имущественной тяжбе между совладельцами (сябрами). Если один из них начнет требовать свою долю и предъявит официально не заверенную расписку («доску»), то форму дальнейшего процесса выбирает ответчик. Он может принести клятву на кресте («целование»), что расписка не имеет к нему никакого отношения, может вернуть «исцу» у креста требуемую вещь или серебро, а может вызвать истца на поединок, исход которого решит, кто прав.

Казалось бы, если бывшие «товарищи» не могут договориться о разделе совместного владения и оспаривают причитающиеся им доли, суду следует опросить свидетелей, проверить хозяйственную документацию и подлинность расписок. Так поступило бы следствие сейчас. Но шесть веков назад все решалось проще. Псковским судьям достаточно было клятвы ответчика на кресте, и истец проиграл — «свого серебра не доискался». Кажется, что при таком ведении процесса истец беззащитен перед ответчиком. Если лукавит тот, «на ком ищут» и не желает признавать подлинную расписку, то что ему стоит принести ложную клятву? А вот, оказывается, «стоит», и немало. Была бы верность клятве лишь желательной нормой, она отразилась в дидактике, а не в юриспруденции. И Псковская, и близкая к ней Новгородская судные грамоты предусматривают случай, когда одна из сторон откажется целовать крест. Тогда она считалась проигравшей процесс (см., напр., ст. 15 НСГ)³.

Альтернативой клятве был судебный поединок — «поле». Судебный поединок Псковской Судной грамоты это не дуэль, в которой оружие скрещивают ради удовлетворения оскорбленного самолюбия, но способ установления истины. По убеждению псковичей, правый не может быть побежден неправым, такого исхода «Бог не допустит». Видимо, для мужа и гражданина, коль скоро он выбирает «поле» или «поля», участие в поединке было делом чести, но в принципе судящимся сторонам самим «лезть на поле» было не обязательно, «а на котором человеке имуть сочити долгу по доскам, или жонка, или детина, или стара, или немощна, или чем безвечен, или чернец, или черница, ино им наймита волно наняти, а исцом целовати, а наимитом битись. А против наимита исцу своего наймита волно, или сам лезет» (ст. 26 (36) ПСГ). Если по той или иной причине стороны не могут биться сами, они нанимают профессиональных бойцов (наймит — это нанятый человек), а сами приносят клятву на кресте в своей правоте. Составители Псковской Судной грамоты не сомневались, что боец, нанятый клятвопреступником, проиграет, и истина будет восстановлена.

Псковская грамота далеко не первой прибегает к «Божьему суду» в случаях, когда обычными средствами установить истину затруднительно. Испытания огнем и водой знает и «Русская правда» — древнейший из русских законодательных сводов, составленный во времена Киевского государства. «Если ответчик станет искать свидетелей и не найдет, а истец поддерживает обвинение в убийстве, тогда решать их дело посредством испытания железом. Так же точно и во всех делах о воровстве по подозрению, когда нет поличного, принуждать к испытанию железом, если иск не менее полугривны золота, если же он меньше, то до двух гривен подвергать испытанию водой, а при еще меньшей сумме должно принести присягу за свои деньги»⁴.

Нам очень трудно представить, как могла действовать такая процессуальная норма. Кажется невероятным, что можно было взять раскаленное железо и не сжечь руку или быть брошенным в реку и не утонуть. Однако в той же «Русской правде» совершенно четко оговаривается система выплат чиновникам, организующим испытание, если испытание огнем не подтвердит обвинение «аже не ожьжется» (ст. 85—87). Русские международные правовые акты, например, «Правда Смоленска с Ригой и Готским берегом» 1229 г., также знают испытание огнем и водой «своею волею» (ст. 9). В отличие от Византии, русские законодатели даже не предполагали специального наказания за ложную клятву — по византийской «Эклоге» «тот, кто… дал ложную клятву, да подвергнется отрезанию языка» (титул ХVII, ст. 2)⁵. Видимо, в обществе Древней Руси клятвопреступление встречалось крайне редко.

Русский человек ХI—XV веков свято верил, что истина не только существует в умозрительной области идей, но и проявляет себя вполне конкретно, оставляя руку неправедно обвиненного не обожженной и наказывая всяческими бедами клятвопреступника. Он знал, что от истины не укроются ни дела, ни мысли, а потому старался избегать ситуаций, в которых с ней приходилось вступать в конфликт, даже если это оборачивалось убытком.

Решающее значение при денежных и имущественных тяжбах псковичей имело предъявление правильно оформленного документа: «рядницы» или записи, копия («противень») которой хранится «во святей Троицы в ларе», то есть в государственном архиве Пскова, размещавшемся в кафедральном Троицком соборе. Только если такого документа не было, суд предлагал ответчику выбор между крестоцелованием, полем и возмещением иска. В уголовных делах роль рядницы выполняли послухи. Они гарантировали справедливость обвинения, и подозреваемый имел дело на процессе именно с ними, а не с потерпевшим.

Послух — это не свидетель — «видок», в древнерусской правовой терминологии. Видок видел совершающееся преступление и потом добровольно или по вызову пострадавшего рассказывал на суде «как право пред Богом», что именно он наблюдал. Этим участие видока в процессе и ограничивается, а послух вместо пострадавшего несет всю тяжесть процесса. Если он, выступая на суде, подтверждает обвинение, «ино тот суд судит на того волю, на ком сочат, хочет с послухом на поле лезет или послуху у креста положит, чего искал» (ст. 16 (20) ПСГ) — подозреваемому остается выбирать между признанием себя виновным и поединком с послухом. По псковским законам, подозреваемый, будь он «стар или млад, или чем безвечен, или поп или чернец», волен нанять наймита. «А послуху, — добавляет та же статья, — наймита нет» (ст. 16 (21) ПСГ).

Кто же такой «послух» вечевого законодательства? Это свободный гражданин не духовного звания, который «слышал» не о конкретном случае, разбираемом в суде, но о самом пострадавшем или подозреваемом (послух мог быть выдвинут и им). Послух защищает своей незапятнанной репутацией честь одной из сторон процесса, хотя данное конкретное дело его никак не затрагивает. Выполняя долг гражданина, он стоит за правду против неправды. Послуха волнует не победа Ивана или Фомы в судебном разбирательстве, но торжество истины над ложью.

Противоположная сторона уголовного процесса может подвергнуть сомнению состоятельность послуха. В статье 16 (23) ПСГ подозреваемый говорит о послухе пострадавшего: «тот мене сам бил с тым своим послухом, а нонеча на нево ж шлется». В таком случае «тот послух в послух, которого на суде наимянуют». Но, как правило, сомнений в состоятельности послуха у противоположной стороны не возникало. Более того, Новгородская Судная грамота считает вполне возможным, что обе стороны сошлются на одного и того же послуха (ст. 23 НСГ). Как шел процесс в этом случае, нам неизвестно, но примечателен сам факт — добропорядочность некоторого незаинтересованного лица могла быть столь хорошо известна и судящимся и судьям, что все они готовы были поставить исход дела в зависимость от его слова. Послухи русского средневекового судебного процесса выполняли во многом ту же роль, что и коллегии присяжных современного судопроизводства.

Участие послухов в судебном разбирательстве — свидетельство широкой публичности быта новгородцев и псковичей. Жизнь людей проходила на виду друг у друга. Жители одной улицы — «уличане» и городского района — конца — «кончане» постоянно встречались на собраниях (уличанских и кончанских вече) и в своем приходском храме. Они могли быть богатыми купцами, мелкими торговцами, опытными ремесленниками или бедными наемными рабочими — коль они жили рядом, то все составляли одну общину. В сельской местности подобным общинным объединением был погост. Преимущества территориального объединения очевидны. Соседские связи раскрывают человека очень глубоко в его личных отношениях с друзьями, семьей. Не случайно Псковская Судная грамота знает суд общины (братчины): «А братьщина судит как судьи» (ст. 113). Именно потому, что члены соседской общины были друг у друга «как на ладони», они могли с чистой совестью защищать в судебном процессе честь соседа и своей репутацией, и самой своей жизнью.

Героические предания рассказывают о добром витязе, бескорыстном защитнике слабых и обиженных. И вот законы Новгорода и Пскова указывают, что это — не только эпическая, но и повседневная норма поведения, на которой в значительной степени строился гражданский и уголовный процесс. Не легендарные витязи, но простые люди готовы были стоять за правду ради нее самой. И слово человека имело вес.

Такое отношение к слову человека, к его достоинству может существовать только при высоком значении личности. Чтобы честь была сильнейшим аргументом в судебном разбирательстве, она должна уважаться и соседями, и властями. За оскорбление чести древнерусское законодательство предусматривало очень строгие наказания. Известно, что видимым символом достоинства мужа на Руси считалась борода, и вот за повреждение бороды ПСГ накладывает самое высокое из известных ей денежных взысканий — два рубля, цену шестидесяти овец. Взыскание — это штраф в пользу псковской казны, но чтобы он был выплачен ответчиком, предварительно должен состояться судебный поединок между ним и послухом истца. Ответчик считается виновным, только если послух «изможет» его, победит на поле (ст. 117 ПСГ).

Бой на поле между послухом и подозреваемым по ст. 117 ПСГ — это бой за правду как таковую, в которой момент конкретного оскорбления — лишь частный случай. Община не могла терпеть в своей среде человека, не уважающего достоинства других. Своим действием против одного из общинников он оскорбил всех. Оскорбитель — источник порчи, разложения, и здоровый общинный организм стремится его или исправить, или, если это не удастся, выбросить вон. Своеобразие восприятия человека в эпоху Псковской Судной грамоты в том, что, с одной стороны, достоинство каждой отдельной личности ставилось очень высоко и охранялось законом: не только оскорбление действием, но и «урекание», то есть оскорбление словом, предусматривало большие денежные штрафы, а с другой —личность не мыслилась обособленно от общины «добрых людей суседей», будь то маленький мирок улицы и погоста или весь Господин Псков. Человек был частью общности, не теряя при этом своей личной неповторимости. Его честь охранялась городским законом, а защищать ее брался сосед, потому что оскорбление одного воспринималось в то время как оскорбление всех. Это — органика социальной соборности.

В других русских землях князья и «мужи княжие», большей частью скандинавы, стояли вне славянских общин, подчиненных их власти. Зафиксировавшие эту форму государственного устройства «Русская правда» и устав князя Ярослава Владимировича устанавливали для преступника различные по тяжести наказания в зависимости от общественного положения потерпевшего. Так, за убийство «княжего мужа» полагалась в два раза большая вира, чем за убийство «людина», а за оскорбление боярской жены или дочери в четыре раза больший штраф, чем за оскорбление «простой чади». Население южнорусских земель четко делилось на сословия управляющих и управляемых, и хотя жизнь и честь каждого свободного человека охранялась законом, правовые гарантии не были здесь равноценны.

Северорусское право не знает такой разноправности. Уже первая статья Новгородской Судной грамоты провозглашает: «А судить… всех ровно, как боярина, так и житьего, так и молодчего человека». Все граждане Господина Пскова платят «продажи» — штрафы, одинаково присягают на кресте и на равных сражаются в судебном поединке, если того требует закон. Честь всех граждан одинакова. Московский судебник 1550 года приравняет десять—пятнадцать голосов детей боярских к пятнадцати—двадцати голосам «добрых крестьян» (ст. 58), а свидетельские показания чиновника или боярина в местных «губных» судах будут приниматься как бесспорная истина, не нуждающаяся в проверке. Но так будет в Московском государстве, а республики Новгорода и Пскова, являясь союзами общин, возводят свою правовую систему на принципе равенства граждан перед законом. Более того, в Новгороде, где имущественное неравенство в противоположность Пскову было весьма значительным, закон предусматривает разную степень ответственности, в зависимости от статуса не пострадавшего, как в Киеве и позднее в Москве, а преступника. За своевольный захват — «наезд и грабеж» земельных угодий — Новгородский закон взимал штраф с боярина 50 рублей, с житьего – 20, а с молодчего человека — 10 рублей (ст. 10 НСГ).

До сих пор идут споры среди ученых о том, что представляли собой новгородское и псковское веча. Одни полагают их собраниями знати, другие скопищем неорганизовавной черни, не имевшим реальной власти и ничего не решавшим. Впрочем, в последнее время все более утверждается точка зрения, высказанная еще Карамзиным, что вече было собранием всех граждан-домохозяев, «отцов семейств», как и в демократических греческих полисах, и что собрание это было вполне способно всесторонне обсуждать сложные государственные вопросы и выносить по ним обдуманные решения. Смысл самих названий государств Северной Руси «Господин Великий Новгород» и «Господин Псков» в том, что общины новгородцев и псковичей были сами себе господа, хозяева. «От начала убо русской земли сей убо град Псков никоим же князем не владом бе, но на своей воле живяху в нем сущие людие», — повествует Третья Псковская летопись. Современники прекрасно понимали смысл этого наименования, и великокняжеская власть негодовала на него. Вот как московский летописец реагирует на то, что Великий Новгород называет себя «господином»: «наимоваху злых тех смердов, убийц, шилников и прочих безъименитых мужиков, иже скотом подобни суть, ничто же разума ищущих, но точию едино кричание, иже и безсловеснаа животнаа не сице рычаху, их же онии новогородстии людие невегласи государем зовут себе Великым Новымгородом»6.

Однако то, что из Москвы казалось «единым кричанием», в действительности было упорядоченной государственной системой, юридически более организованной, чем абсолютная власть московских самодержцев. Псковская грамота определяет строгое разделение власти между князем и посадником, с одной стороны, и вече — с другой. «А князь и посадник на вечи суду не судят, судити им у князя на сенях, взираа в Правду», — указывается в ст. 4 ПСГ. «А которой строке пошлинной грамоты нет, — и посадником доложить Господина Пскова на вечи, да тая строка написать. А которая строка в сеи грамоте нелюба будет Господину Пскову, ино та строка волно выписать вон из грамоты», — заключает основной текст ПСГ, ст. 108. Суд в Пскове вершится князем и посадником по законам, принимаемым Господином Псковом на вече. Когда в июне 1484 г. псковские посадники «грамоту новую списали и в ларь вложили на сенях, со князем Ярославом, а Псков того не ведает», то есть приняли закон в обход веча, в городе разразилась страшная смута, вошедшая в историю под названием «брань о смердах».

Из ганзейских источников нам известно, что возглавлявшие исполнительную власть в Hoвгopoде степенный поcaдник и тысяцкий постоянно подчеркивали свою зависимость от веча. Они объясняли иностранным купцам, что «не одни решают новгородские дела, а на то есть Божья Воля и Великий Новгород»⁷. «Великий Новгород» — это вече, динг (ding) в ганзейской переписке. Дингом германо-скандинавские народы называли свои общинные собрания.

Посадник и тысяцкий избирались также на вече. На найденном в 1957 г. в Новгороде аккуратном прямоугольном кусочке бересты (грамота № 298) выписаны имена-отчества четырех мужчин в винительном падеже. Очень возможно — что это древний избирательный бюллетень⁸. С другой стороны, в письме, отправленном из Новгорода представителем Ганзейского союза в 1439 г., говорится, что «они (новгородцы) назначают и снимают их (посадника и тысяцкого) гаданием (gisse)», то есть с использованием, по всей вероятности, той же процедуры, что и при избрании главы Новгородского государства — архиепископа: собравшись на Ярославовом дворище вече утверждало трех иеромонахов претендентами на архиепископскую кафедру, окончательное же решение предоставлялось «Божьему суду» — священник вынимал наугад два жребия из трех, положенных на престол кафедрального Софийского собора. Тот претендент, имя которого было начертано на третьем жребии, становился Владыкой Новгородским⁹. Возможно, грамота № 298 — это бюллетень, с помощью которого определялись кандидаты, которых большинство веча считало достойными принять участие в метании жребия на должность посадника или тысяцкого.

Для Московского великого князя казалось невероятным кощунством, чтобы смерды, или, по слову Холмогорского летописца, — «худые мужики вечники», своей волей утверждали и отменяли законы, назначали и смещали посадников, призывали и изгоняли князей, да еще именовали себя «господами». В Москве простолюдин ушел из общественной в частную жизнь, передав, волей или неволей, гражданские права свои чиновникам великого князя. И вскоре, между прочим, в московском законодательстве мы уже встретим недоверие к слову человека на суде, подозрение свидетелей во лжи, а вслед за тем и пытку как способ выяснить «всю подноготную».

Вечевые республики, напротив, до последних лет существования строили государственность, основываясь на коллективной воле горожан-общинников, на вере в их честность и нравственную ответственность. Правовые кодексы Новгорода и Пскова позволяют яснее увидеть этого рядового «мужика вечника». Он не был богат, подчас даже работал «наймитом», но закон был уверен в незыблемости его слова, в его готовности отстаивать правду и словом, и оружием. Закон не выражал сомнения, найдется ли человек, готовый постоять за обиженного, защитить ложно обвиненного. А тот, кто стоял за правду в судебном процессе своего «суседа, рискуя и доброй честью и жизнью, тот, конечно, мог поднимать свой голос и на городском вече. Его частная, гражданская и политическая жизнь находились в согласии, и результатом этого согласия был Господин Великий Новгород и Господин Псков, а символом — колокол, зовущий горожан на вече.

Этот порядок настолько противоречил новым московским обычаям княжеского абсолютизма, настолько расходился с уважением и доверием к простому человеку, которого никто не считал в Москве господином и гражданином, но только холопом и смердом, что, завоевав сначала Новгород, а треть века спустя Псков, московский государь первым делом «колокол вечной велел свесити … и к Москве же отослал»¹⁰. «Ино бы у вас вечья не было да и колокол бы есте сняли долой вечной, а здеся бы быти двем наместником», — объявлял свою волю псковичам московский великий князь Василий Иванович. «Месяца генваря въ 13, … спустиша вечной колокол Святыя Живоначальныя Троица, и начаша псковичи, на колокол смотря, плакати по своей старине и по своей воли… тоя же нощи повезоша вечной колокол к великому князю…»¹¹. Гражданин северорусских народоправств превратился в бесправного холопа великого князя Московского.

____

1Анализу этого документа посвящена книга Ю.Г. Алексеева «Псковская Судная грамота и ее время». Л.,: Наука, 1980.
2Нумерация статей Псковской Судной грамоты дается по работе Ю.Г. Алексеева. В скобках указаны номера статей по «Памятникам Русского права» Вып. 2. М., 1953. – С. 286—301.
3Текст Новгородской Судной грамоты цитируется по изданию: Памятники русского права. – Вып. 2, М., 1953. — С. 212—218. Нумерация статей по этому изданию.
4Пространная редакция. Суд Ярославль Володимерич. Правда Русьская. — Ст. 21—22 // Российское законодательство Х—ХХ веков. Т. I. M., 1984. – С. 65.
5Эклога, Византийский законодательный свод VIII века. М., 1965.
6Полное собрание Русских летописей, — Т. XXV. — C. 285—286.
7И.Э. Клейненберг. Известия о Новгородском вече первой четверти XV века в ганзейских источниках // «История СССР», 1978, № 6. — С. 170—175.
8Таково, например, мнение, высказанное А.В. Арциховским. — Новгородские грамоты на бересте (из раскопок 1956—1957 гг.). — М., 1963. — С. 129.
9Новгородская Первая летопись. М. — Л., 1950. — С. 413—414 (запись под 1421 г.).
10Холмогорский летописец, л.428 // ПСРЛ. — Том XXXIII. Л.,1977. – С.135.
11Повесть о Псковском взятии // Памятники литературы Древней Руси. Конец XV — первая половина XVI века. Москва, 1984. — С. 368—70