Возвращенный рай

Дважды в течение одного и того же дня я оказался втянутым в историко-политические дискуссии. Тема была одна и та же - формулируется она приблизительно так: "Какую страну развалили, суки!" Под страной подразумевался СССР. Под суками – не вполне понятно кто, хотя более или менее понятно.

Оба докладчика – водители-бомбилы. Первый был наружности, как принято теперь выражаться в милицейских сводках, вполне славянской. Лет он был сорока с чем-то. Из особенностей его коммуникативного поведения, где добродушие органично сочеталось с хамоватостью, можно было предположить, что он, видимо, москвич. Он москвич и оказался. Начал он с места в карьер: "Вот говорят: коммунисты то, коммунисты сё. А чего коммунисты? Такую страну построили. А эти пидоры только все развалили да разворовали. Щас уже никто не помнит ничего, как жили. Вот языком и мелят. А я помню. Отлично жили. Дружно".

Я попытался вставить что-то вроде того, что я тоже в общем-то кое-что помню, хотя мои воспоминания и не совсем совпадают с его. "Да ничего ты не помнишь! - С внутренней готовностью он перешел на ты. - А я помню! Я знаешь как жил? Горя не знал. Все было. Два раза в год в Кисловодск ездил. Тесть мой, между прочим, овощной базой заведовал. Ты знаешь, что это такое было?" Я знал. "А у меня Валера еще был, учились вместе, так тот вообще мясником работал в Смоленском. Знаешь Смоленский? Не знаешь - не говори".

Почему не знаю - знаю. И помню, хорошо помню и этот Смоленский гастроном, и этих самых валер-мясников. Их гладко оструганные хари, оскорбительные уже самим фактом своего существования, до сих пор снятся иногда по ночам. И еще я помню, как одна интеллигентная дама, кандидат искусствоведения, в панике рассказывала своим друзьям, что вот грядет юбилей ее мужа, а гостей кормить нечем. "Нету же ничего в магазинах", - с отчаянием в голосе говорила она. Кто-то дал ей дельный совет: "А ты подойди к мяснику в гастрономе и поговори с ним доверительно, как ты умеешь. И вообще – ты же красавица. Просто подойди, улыбнись и скажи: "Сделайте мне кусок хорошей говядины". Он и растает".

Делать нечего, надо попробовать. Отстояв некоторую очередь к прилавку, усеянному мертвыми костями, она (ой, только бы не забыть волшебного слова "сделайте") обратилась к продавцу самым заветным своим полушепотом. "Молодой человек, - томно сказала она, поправляя очки, - не сможете ли вы сделать мне кусок приличного мяса". Мясник, вопреки прогнозам, вовсе не растаял. Напротив того, он громко, так, чтобы слышала вся очередь, раздельно и внятно произнес: "Лапуль! Сделать я могу тебе либо мальчика, либо девочку. А мясо все на прилавке. Ты же не слепая".

Всего этого я водителю рассказывать не стал, и, думаю, правильно сделал. Память у каждого своя, и у каждого свой СССР. Соскочив с темы потерянного рая, водитель стал бранить приезжих. Особенно, понятное дело, досталось кавказцам. Будучи человеком довольно нехитрого умственного устройства и, скажем так, немечтательного душевного склада, он не особенно скрывал чисто марксистских, то есть откровенно шкурных мотивов как своей горячечной любви к порушенной державе, так и неприязни к южным пришельцам. Главные его претензии к кавказским переселенцам сводились к тому, что они тоже, как и он, активно занимаются извозом, но при этом, гады, сбивают цены. "Я тут, москвич, корячусь как бобик, а он тут с горы спустился и вперед! Выслать всех на хер, как при Сталине". Дискуссия прервалась - мы приехали.

В тот же день мне пришлось еще раз поймать машину. В этот раз водитель оказался как раз кавказцем. И, как нарочно, ничуть не меньшим обожателем бывшего советского космоса, чем его столичный коллега. По-русски он изъяснялся без излишнего академизма. Судя по тому, с какой частотой в его не чересчур связной речи возникали те или иные вводные конструкции, русский язык он постигал не в классической гимназии, а скорее в советской армии и на бесконечных трассах необъятной империи, кончину которой он оплакивал с истинно восточной страстью. Чаще всего, то есть буквально через слово, в его речах звучало то, что на интернет-жаргоне обрело емкую форму "нах".

"Какая, нах, страна была, слушай! Все братья, нах, были". "Слышал бы ты предыдущего оратора", - думал я, а он продолжал: "Я дальнобойщик, нах, был. Весь, нах, Союз объехал. Везде друзья, нах. Мое-твое – неважно, понимаешь? Зачем, скажи! Что мешало! Э!" Под его кипучее чревовещание я стал немножко задремывать и не уловил того момента, когда он перешел к другой теме – теме падения нравов. "А теперь, нах, разврат и бляди одни! Раньше разве было, э? Я, нах, в булочную пришел хлеб купить – кушать хотел. А там гондоны, нах, продают".

Внезапность, с которой слово-паразит вернуло себе безвозвратно, казалось бы, утерянную исконную и весомую семантику, заставила меня вздрогнуть. Иллюзорная цельность мироздания, тоска по которой принимает иногда самые причудливые формы, например, форму мучительной любви к нелепому и громоздкому государству, обрела вдруг кое-какие очертания в пространстве языка – единственном пространстве, реальность которого не подлежит сомнению. И что тут возразишь?