Рельеф лица и судьбы

У Бориса Жутовского — юбилейная выставка. Мастеру — 75 лет

Он — из плеяды легендарных художников-шестидесятников, но не ремесленников официоза, а художников подполья. Эти люди многое сделали, чтобы замятинское «Мы» не стало реальностью в нашей стране. Он остался в СССР, несмотря на гонения...

Он — из плеяды легендарных художников-шестидесятников, но не ремесленников официоза, а художников подполья. Эти люди многое сделали, чтобы замятинское «Мы» не стало реальностью в нашей стране. Он остался в СССР, несмотря на гонения властей.

И сейчас это один из ведущих мастеров, чья живопись включена в книгу «500 шедевров мирового искусства», чьи телевизионные передачи об искусстве так полюбили интеллектуалы. А еще Жутовский удивительно самоироничный и остроумный человек. Его острый взгляд, умение увидеть характер человека проявляются не только в портретах «последних людей Империи», но и в небольших рассказах, которыми художник их сопроводил.

...Меня познакомил с ним писатель Даниил Семенович Данин в 1975 году. Борис был абстракционистом. Но его работы не утомляли глаз, а, напротив, радовали изяществом линии, необычностью фактуры или, как он говорит, рельефа...

Его фантастические ландшафты-рельефы, которые он назвал «Аркти­ка», выглядят как золотисто-серебряные видения. Образ сотворения мира видится в рельефном овале в работе «Памяти художника Соостера». Художника интересует рельеф человеческого лица. Именно Жутовский ввел в художественный обиход это понятие. Ландшафты лиц можно долго изучать в его серии больших карандашных портретов современников, включающей более 300 персон.

Сам художник, влюбленный в рельеф земли, — мастер спорта по альпинизму, облазивший все вершины и исходивший вдоль и поперек шестую часть суши — СССР.

Путешествуя с женой по Крыму, он попал в страшную автокатастрофу. Жена скончалась у него на руках. Сам он, весь переломанный, оказался надолго закован в гипс. Жить не хотелось. Спасла только сила воли. Надо было выжить и заново учиться ходить.

14 декабря Борису Жутовскому исполняется 75 лет. В галерее «Романовъ» — персональная выставка Мастера.

— В вашем портрете кисти Гончарова глядит с холста изысканный молодой человек. Год написания его — 1960-й. Чем вы тогда занимались?

— Я работал в издательстве, занимался книжной графикой, ну и картинки свои, конечно, делал. Был уже в студии Белютина. Это великий педагог и художник, создатель сверхновой универсальной системы воспитания художников. У меня есть работы 1956—1958 годов, то есть как художник я был уже вполне активный.— Хрущевские времена — чем были хороши и плохи?

— Ты не мог ни выставку устроить, ни за рубеж поехать. Зарабатываешь иллюстрациями — и зарабатывай. Выставка могла только быть наградой за социальное поведение.

— А как стала возможна выставка в Манеже в 1962 году?

— Сначала мы, студийцы-белютинцы, организовали выставку на улице, называвшейся тогда Большой Коммунистической. Там был Дом учителя, где студия снимала спортивный зал. Мы устроили своего рода отчет — осеннюю выставку, на которую пригласили несметное число корреспондентов. Люди просто ломились на эту выставку. И на следующий же день на Западе буквально взорвалась пресса — в России кончается социализм, потому что в Москве появилось абстрактное искусство!

— Что вы выставили?

— «Автопортрет» и «Портрет Тольки», печально знаменитый потом по Манежу. А к этому времени, как я теперь понимаю, уже зрел правительственный заговор против Хрущева. С другой стороны, интеллигенция, поднявшая голову в эту весну, тоже пугала власть предержащую! Поэтому они решили столкнуть Никиту с интеллигенцией, так как это был единственный слой людей в обществе, которые были, хоть и с оговорками, но за Хрущева. За его реформы, потому что он освободил людей из тюрем, он стал строить дома, он дал крестьянам паспорта, он вернул честные имена расстрелянным и сгинувшим без вести в ГУЛАГе людям.

Интеллигенция была благодарна ему и ждала новых перемен. Вечная русская история — от царя ждут великих поступков, забывая, что он окружен сволочной челядью!А к этому моменту была выставка «Тридцатилетие МОСХа». Оппоненты Хруща собирались его туда притащить, поэтому повесили Кандинского, Фалька, Татлина, Штеренберга — весь авангард 20-х. Надеялись, что он «заведется», потому что перемен опасались и в ЦК, и в КГБ, боялись потерять свои кормушки.

— Но вы, молодые, не были членами МОСХа. Как же вы в Манеж попали?

— А они решили нас пристегнуть! Предложили нам категорически выставить там свои работы под приезд Хрущева. И мы развешивали работы ночью накануне его прихода, а именно в ночь с 1 на 2 декабря 1962 года. Развесили — думаем, барин нас рассудит.

— Ну и как встреча?

— Поначалу — роскошная встреча. Он пошел по низу. Его действительно подзавели на классиках авангарда. Потом, под белы руки, его к нам подняли. Он дружески так обнял меня: «Ну, показывайте, что вы там нарисовали! А этим я не доверяю», — кивнул назад. И сразу смотрит — и вдруг стал малиновым! «Это кто такой? Мальчик?! Почему он такой мрачный?! Где ты таких мальчиков видел?». Это он на моего «Тольку» указывает. Я со страху плету какую-то чушь. Говорю: «Родители у него в тюрьме!». Он: «И сейчас?». Я: «Сейчас выпустили!». Он на все четыре мои работы натолкнулся: «Опять — Жутовский!». И понеслось — все эти «пидарасы», «Вон!», «На лесоповал!».

— Портрет Никиты Хрущева вы писали с натуры? Он датирован 71-м годом. Как стала возможна вторая встреча?

— В АПН вместе с внучкой Хрущева Юлой работала моя жена Люся. Я через Юлу посылал в дни рождения Никите Сергеевичу, снятому и скромно живущему на даче, маленькие подарки. Жаль было его: он жил в затворе, в город мог выехать только по разрешению. И идея мне нравилась христианская: он меня — хулой, а я его — добром.

И вот 17 апреля 1971 года он приглашает нас с женой на день рождения в Петрово-Дальнее, на дачу. В светлой прихожей нас встретил сам Никита Сергеевич и провел сразу в свой кабинет, усадил на диван. Я подарил ему очередную книжку со своими иллюстрациями. Позвали к столу в огромную столовую. В комнате много ненужных вещей и безделушек, покрытых слоем пыли. Неприятное ощущение временности. Нина Петровна молча улыбается за столом, накрытым белой скатертью. Спиртное отсутствует, только квас запомнился и лимонад. В центре стола — домашний пирог с капустой и цифрами 77, выложенными из теста. На закуску — рыба и салат. На горячее — гороховый суп и мясо с гречкой.

От обеденного стола мы перешли в спальню. Хозяин присел на кресло-качалку. Над креслом на стене моя картинка висит, давно еще подаренная. Пустяк, а приятно! Сам Хрущев лежит в бисеринках пота, покачивается. Он много вспоминал военных эпизодов из своей жизни, так или иначе связанных со Сталиным. Чувствовалось, что свергнутый Хрущев был одинок и ему очень хотелось поговорить с нами.

— И в какой момент вам удалось зарисовки сделать?

— А он когда вспоминал, то все больше к моей жене обращался, с женщиной доверительнее разговор. Я слушал в сторонке и, сидя на углу стола, наброски делал. Из них-то позже портрет и родился. За все время беседы он ни разу не коснулся нынешней обстановки в стране. Настоящего для него словно не существовало.

Появились новые гости: старшая дочь Юля из Киева, сын Сергей с друзьями. Отправились гулять по огромному саду. Там к нам примкнули Аджубеи, дочь Рада поцеловала отца. Аджубей держался сухо и отчужденно. Поговорить больше не удалось.

Осенью внучка Юла позвонила ночью из подвала, что дед умер, а телефоны у них отключили. Похороны на Новодевичьем кладбище…

— Страдальческий портрет у вас получился. И в воспоминаниях, и на бумаге...

— Среди портретов моих современников, последних людей империи, Никита Хрущев, можно сказать, главный. Я пишу, как вы заметили, только лицо. Меня интересуют разные ландшафты человеческих лиц. Чаще работаю в черном карандаше или в графите, иногда — в сепии или в сангине. Индивидуальность сама диктует материал.

— Ваша линия непредсказуема и точна. Как вы этого добиваетесь?

— Черт его знает! Я это не придумываю, так это происходит.

На самом деле все это, как мне теперь хочется думать, пошло от главного учителя моей жизни, двоюродного деда Дмитрия Ивановича Архангельского, удивительно тонкого живописца, запечатлевшего природу в разных ее проявлениях. Понимаете, природа, все — от природы. Когда я наливаю лак, а потом к нему впрыскиваю золото, то оказывается, что золото начинает жить, сосуществовать с лаком без моего участия. Случилась такая счастливая находка: я могу остановить природное явление. Если бы я мог остановить пламя костра или водопад, это было бы прекрасно…

— Но какой же вы тогда абстракционист?

— Да никакой — я ведь не занимаюсь ни концептуальными придумками, ни социально-политическими. Они меня не интересуют. Игра в природу и в жизнь кажется мне наиболее захватывающей. Земля, на которой живет человек, и сам человек — вот все, что меня интересует. Но я никого не упрекаю за иное. Потому и существует человеческая культура, что она разнообразна…