Университеты в «долгом 68-м»

Университеты в «долгом 68-м»

Отрывок из книги Ричарда Вайнена

Перевод: Андрей Захаров, Армен Арамян, Константин Митрошенков
Выходные данные: Вайнен Р. Долгий 68. М.: Альпина Нон-Фикшн, 2020.

Публикация: 23/12/19

Наши редакторы, Армен Арамян и Константин Митрошенков, перевели книгу британского историка Ричарда Вайнена «Долгий 68» о протестном движении конца 1960-х. Мы публикуем отрывок из главы, посвященной студенческому активизму и политической жизни университетов.

Послевоенная экспансия

В конце 1960-х в западных странах в университетах училось больше людей, чем когда-либо прежде. Это превратило студенчество в важную политическую группу. Ее отчужденность от остального общества в сочетании с избыточной численностью, которые были обусловлены быстрой экспансией университетов, вносили вклад в общий потенциал назревавшего недовольства. Американские университеты, и без того огромные, после 1945 года сделались еще больше из-за принятия «билля о солдатах», гарантировавшего ветеранам только что завершившейся войны субсидии для получения высшего образования. Пик расширения был достигнут в 1960-е. К 1970 году в американских университетах учились около 8 миллионов студентов, треть из которых начинала обучение в возрасте от восемнадцати до двадцати двух лет.

Президенты американских университетов, нередко получавшие свои должности от попечительских советов, состоящих из местных бизнесменов, начали рассуждать о своих вузах со все большей амбициозностью. В году Кларк Керр, президент Калифорнийского университета, который к тому моменту представлял собой огромную сеть, включавшую, среди прочего, кампусы в Беркли и Лос-Анджелесе, выдвинул понятие «мультиверситета» — образовательного учреждения, призванного сочетать множество академических функций. «То, что железные дороги сделали для второй половины прошлого века, а автомобили — для первой половины текущего века, может быть совершено индустрией знаний для второй половины нашего столетия», — говорил он.

Джон Ханна, специалист по птицеводству, стал президентом Мичиганского университета в 1941 году, когда тот еще оставался сельскохозяйственным колледжем. После войны учебное заведение стало быстро развиваться, и с 1950 по 1965 год количество его преподавателей увеличилось с 900 до 1900 человек. Ханна мечтал создать к 1970 году крупнейший в мире кампус для 100 тысяч студентов. Расширение университета обосновывалось аргументами, которые вскоре покажутся многим студентам возмутительными. По словам Керра, «для сохранения нашей страны и нашего образа жизни университеты важны ничуть не меньше, чем сверхзвуковые бомбардировщики, ядерные подводные лодки и межконтинентальные баллистические ракеты».

Британские университеты принимали меньше студентов и поэтому здесь экспансия 1960-х начиналась с более низкой базы: в 1969 году профессор философии в Бирмингемском университете сетовал на то, что количество студентов, специализирующихся на его кафедре, выросло с трех до двадцати трех. По слухам, глава другой философской кафедры пытался ограничивать прием новых студентов, настаивая на том, что все зачисленные должны уметь читать ключевые философские работы на языке оригиналов: древнегреческом, латинском, французском и немецком.

«Доклад Роббинса», опубликованный в 1963 году, задал формальную рамку для дальнейшего развития британских университетов, сопоставляя этот процесс с университетской экспансией в других западных странах. Будучи экономистом, Роббинс собрал воедино статистическую информацию об уровнях рождаемости, экономическом спросе и затратах, а также данные по социологии образования, показав, что детям из бедных семей отказывают в доступе к знаниям, от которых они в первую очередь могли бы получить пользу. Доклад был хорошим примером технократического подхода к общественной жизни, против которого некоторые студенты станут протестовать уже через несколько лет.

Роббинс предлагал развивать высшее образование, открывая новые университеты, вскоре, кстати, из-за своей модернистской архитектуры прозванные «стекляшками». В других странах создание новых университетов шло медленнее, несмотря на то что общее число студентов зачастую было выше. Новые университеты строили и французы: самым примечательным из них стал Университет Париж X — Нантер, который открылся в 1964 году. В 1962 году учредили Трентский университет в Италии. В 1969 году в Германии был основан Билефельдский университет — как раз вовремя, чтобы помочь справиться с запоздалым послевоенным беби-бумом.

Протесты в Колумбийском университете (Нью-Йорк), апрель 1968 года. Фото: Time

Соединенные Штаты открыто или неявно задавали образец университетской экспансии 1960-х годов. Пионерами здесь выступали наиболее известные американские университеты. Когда английский историк Барри Саппл. ранее преподававший в Гарвардском университете и Университете Макгилла в Монреале, получил работу в Сассекском университете в 1962 году, он даже организовал в День благодарения ужин для «поклонников кампуса американского типа». Восхищение американскими университетами было относительно новым явлением. Английский историк Алан Тейлор , родившийся в 1906 году, никогда не бывал в США; он не мог понять, кого вообще может заинтересовать страна, не имеющая «ни кухни, ни архитектуры, ни истории». Но ученые поколения, начинавшего карьеру после Второй мировой войны, зачастую думали иначе. Ведь американские университеты обрели подлинную интеллектуальную мощь, пристроив у себя еврейских ученых, спасавшихся от нацизма. Кроме того, США к тому моменту щедро финансировали научные исследования. Успешные ученые, такие, как Фернан Бродель из Франции и даже коммунист Эрик Хобсбаум из Великобритании, получали гранты от Фонда Рокфеллера.

Можно ли сказать, что послевоенные университеты страдали от «перенаселения»? Действительно, в большинстве западных стран финансирование высшего образования было относительно щедрым и студентами могли становиться многие. Но на деле в первые несколько лет британские университеты-«стекляшки», например, фактически пустовали. Первый вице-канцлер Эссекского университета планировал принять до 20 тысяч студентов: он попросил проектировщика кампуса предусмотреть 8 тысяч парковочных мест. На практике, однако, число обучавшихся в этом вузе долгое время не превышало 5 тысяч. Когда другим студентам рассказывали о подобных случаях, они порой скрежетали зубами. Дело в том, что учившиеся в старых городских институциях — а к таковым до завершения1968 -го относилось большинство университетов континентальной Европы — на себе ощущали, что в библиотеки и лекционные аудитории набивается все больше их товарищей. Чем меньше студентов проживали дома, тем более основательной делалась их зависимость от жилья и питания, предусматриваемых университетом. Некоторые студенческие протесты конца 1960-х начинались с банальных жалоб на качество еды в университетских столовых. Студентов также раздражало отсутствие тех, кто должен был бы, по идее, их обучать. Лучшие профессора нередко находили более интересные способы времяпровождения, чем ведение занятий в собственных университетах. В 1974 году Бернар Донохью стал советником Гарольда Вильсона, политика, которого особенно невзлюбили студенты-радикалы. Позже он писал:

«В то время я был преподавателем [в Лондонской школе экономики], а это означало, что даже в середине семестра, проявляя должную энергию, можно было найти много свободного времени… Никто из моих академических коллег, многие из которых в те блаженные времена следовали тому же правилу и лишь изредка появлялись в университете, не догадывался о том, что мне иногда по шестнадцать часов приходится работать в предвыборном штабе».
— Бернар Донохью

Характерно, что в мае 1968 года, когда в Париже разразились студенческие протесты, с осуждением встретивший их профессор Сорбонны Раймон Арон выступал перед нью-йоркскими банкирами.

Вариации высшего образования

Некоторые европейцы, как, например, Йошка Фишер из Франкфурта, обитали на университетской периферии: они посещали демонстрации и изредка появлялись на лекциях, официально не значась в списках

Студенческая культура имела свои особенности в каждой стране. В Соединенных Штатах некоторые университеты были городами-государствами со своими радиостанциями, газетами и, что хуже, даже собственными полицейскими подразделениями. Студенты, настоящие или когда-то ставшие таковыми, могли обретаться в огромных кампусах долгие годы: например, Алан Хабер, который родился в 1936 году и стал первым президентом организации «Студенты за демократическое общество» в 1960 году, был зачислен в Мичиганский университет в 1954-м, а первую ученую степень получил только в 1965-м. В континентальной Европе открытая приемная политика размывала университетские границы. Студенты часто проваливали экзамены, если вообще на них появлялись, так что обучение занимало больше времени, чем предполагалось, если вообще доходило до выпуска. Некоторые европейцы, как, например, Йошка Фишер из Франкфурта, обитали на университетской периферии: они посещали демонстрации и изредка появлялись на лекциях, официально не значась в списках. Высокие показатели несданных экзаменов и отчислений вызывали недовольство в университетах континентальной Европы. Они также способствовали формированию активистских кадров, которые посвящали политической деятельности, по крайней мере, столько же времени, сколько и учебе.

Социальные предпосылки студенческих протестов

После 1968 года были выдвинуты две различные теории, объясняющие соотношение между студенческими протестами и академическими привилегиями. Изучавшие эту тему в Великобритании и Соединенных Штатах пришли к заключению, что протесты были характерны в первую очередь для институций, отличавшихся академической требовательностью и выраженным упором на исследовательскую деятельность. Лондонская школа экономики — один из таких примеров, наряду с Калифорнийским университетом в Беркли, Мичиганским университетом и Висконсинским университетом в Мэдисоне. Количество студенческих демонстраций в Гарвардском университете в каждом отдельном семестре в 1960-е годы превышало совокупное количество протестов, состоявшихся в Мидлэндском лютеранском колледже в Небраске за все это десятилетие. Также выяснилось, что с большей вероятностью в протестах участвовали студенты, отличавшиеся высокой академической успеваемостью. Исследование, охватившее студентов, которые были вовлечены в протесты в Эссекском университете в 1968 году, выявило, что их оценки были выше средних — открытие, весьма удивительное в свете того, сколько времени у них отнимали сами протестные акции.

Два французских социолога, Пьер Бурдьё и Раймон Будон, предложили альтернативную интерпретацию. По их мнению, ядро протестующих составили выходцы из благополучных семей, имеющие весьма средние показатели академической успеваемости; именно такие студенты считали, что слишком широкое распространение университетского образования снижает экономическую ценность их квалификаций. Особенно болезненно подобная девальвация сказывалась на тех, кто изучал социологию — предмет, который в наибольшей степени ассоциировался с протестами 68го.

За этими интерпретациями могут стоять реальные различия между ситуацией во Франции и в англосаксонских странах. Тот факт, что социология пользовалась популярностью во французских университетах, не придававших особого значения академической селекции, снижал ценность ученых степеней по социологии; но тот же самый факт ее востребованности в более разборчивых британских университетах означал нечто иное, а именно то, что к социологическому образованию допускались лишь самые квалифицированные студенты. Кроме того, в Великобритании и Америке особым престижем пользовались крупные исследовательские учебные заведения, а ученые, которые позже изучали студенческие протесты, зачастую оказывались выпускниками и/или преподавателями этих институций. Британские специалисты из Лондонской школы экономики, обосновывая тезис о том, что студенческие протесты были связаны с «элитными» университетами, опирались на американские наработки — данное обстоятельство является хорошим примером американизации академической жизни.

По контрасту с этим во Франции особым престижем пользовались «высшие школы» (grandes écoles), которые, несмотря на название, были довольно миниатюрными учреждениями (см. главу 5). И Бурдьё, и Будон были выпускниками Высшей нормальной школы (École Normale Supérieure) — весьма знаменитой, но очень маленькой. В отличие от французских университетов, «высшие школы» подвергали абитуриентов жестким вступительным экзаменам. Тот, кто оценивал образовательную систему Франции с этих олимпийских высот, действительно мог заключить, что подавляющее большинство французских студентов составляли академические посредственности.

Однако обе изложенные интерпретации подвергались критике. Если говорить о британских и американских университетах, то совсем неудивительно, что протесты в престижных вузах привлекали больше внимания, чем беспорядки в малознакомых учебных заведениях, находящихся вдали от больших городов. Многие авторы, писавшие о студенческих протестах, попросту игнорировали институции, с которыми они не были знакомы, — в контексте Соединенных Штатов это означало, что акции в небольших колледжах на Юге почти не освещались. Это позволило одному из социологов поставить работу своих коллег под сомнение: по его словам, «получается, что их выводы достоверны только в отношении публичных институций, имеющих хотя бы небольшой процент белых студентов».

Протесты в Колумбийском университете (Нью-Йорк), апрель 1968 года. Фото: The New York Times

Но радикальные движения возникали и в тех учебных заведениях, которые отнюдь не были привилегированными — например в Университете штата Нью-Йорк в Буффало, Университете штата Мичиган и государственном Кентском университете в штате Огайо. В Великобритании самые острые конфликты, то есть те, которые провоцировали наиболее агрессивную реакцию со стороны властей, происходили вообще не в университетах, а в художественных колледжах, особенно в Колледже искусств Хорнси в Лондоне и Гилфордской школе актерского мастерства в графстве Суррей. Правила академической свободы, которые регулировали университетскую жизнь, в заведениях этого типа не предоставляли никакой защиты недовольным, а руководители колледжей были подотчетны муниципальным политикам из местных советов по образованию, а не университетским советам управляющих. Например, директор Гилфордской школы актерского мастерства, столкнувшись с протестами, попросту уволил штатных и внештатных сотрудника.

Если говорить о Франции, то многие современные исследователи, в особенности soixante-huitards или их дети, отрицают, что протестующие 1968 года всего лишь реагировали на ослабление собственных социальных позиций. По их словам, напротив, многие недовольные происходили из весьма скромных семей и поднимались как раз благодаря полученному образованию. Если же они и сталкивались с нищетой или безработицей, то это чаще было следствием, а не причиной того, что они делали в 68-м. Стоит также иметь в виду, что и многие ключевые фигуры того времени отказывались объяснять потрясения 68-го ссылками на социальную или образовательную деградацию молодых выходцев из буржуазной среды. Например, супруга Шарля де Голля настаивала на том, что за ажиотажем во французских университетах стояли не буржуа, а парвеню, которые в массовом порядке пошли в университеты, не обладая культурным багажом, накапливаемым столетиями. Аналогическое объяснение событий в своей стране выдвинул и британский министр Ричард Кроссман : «Мы слишком раздули наше студенчество, открыв университеты для людей, не принадлежащих к среднему классу или не имеющих книжного воспитания (bookish background)».

Истина состоит в том, что социальные причины студенческих протестов невозможно свести к какому-то единственному фактору. По мере того как протестная волна поднималась, она зачастую накрывала и не слишком престижные институции с менее привилегированными студентами

Между тем истина состоит в том, что социальные причины студенческих протестов невозможно свести к какому-то единственному фактору. По мере того как протестная волна поднималась, она зачастую накрывала и не слишком престижные институции с менее привилегированными студентами: этим, кстати, объясняется та значимость, какую в США постепенно приобрели «радикалы из прерий» — студенты из университетов Среднего Запада (см. главу 4), а в Великобритании — учащиеся технических вузов, оттеснившие студентов университетов на второй план (см. главу 7). Даже в каждой отдельной стране протесты иной раз поддерживались неоднородными коалициями различных классов и интересов. Бывали случаи, когда само соприкосновение людей абсолютно разного социального происхождения будоражилоуниверситеты; в Великобритании сын водителя грузовика, позже осужденный за подготовку взрывов «Злой бригады» (Angry Brigade), во время учебы, как выяснилось, жил в общежитии по соседству с наследником престола. Акцент на социальной мобильности, которую ассоциируют с 68-м, также обманчив, поскольку делающие его игнорируют сохранявшееся в рядах активистов размежевание, обусловленное различными степенями привилегированности. По крайней мере, в Америке многие студенческие радикалы — в особенности самые активные, которые участвовали в зарождении движений, — вышли из относительно привилегированной среды, хотя эти привилегии и были весьма специфическими. Их родители чаще всего трудились в тех сферах — среди них право, медицина или университетское преподавание, — где образовательные квалификации изначально ценились. Примечательно, что матери в этих семьях работали чаще, чем в большинстве семей среднего класса. По мере своего расширения протестные движения вбирали все больше людей скромного происхождения, но и они зачастую были из семей, где образование уважалось.

Кроме того, интерпретации протестов под углом социальной мобильности исходят из статичных трактовок общества. На самом же деле большинство западных обществ в конце 1960-х стремительно менялось. Эти перемены создавали новые возможности для выпускников. Степень по социологии, вызывавшая столь горькие сетования, нередко позволяла работать в образовательной системе, которая быстро расширялась. Бурление, вызванное студенческими протестами, само провоцировало общественные сдвиги, влекшие за собой ухудшение открывавшихся перед выпускниками экономических перспектив. Студенты, которые бросали университет, игнорировали учебу или получали судимость, тем самым ограничивали доступный для них спектр занятости, но чаще всего они предвидели такой результат или даже желали его. Причем из политической нестабильности порой можно было извлечь и пользу. Работа в альтернативной прессе привела многих бывших революционеров в журналистику. Одно из неожиданных и долгосрочных последствий, вызванных забастовками 1968 года во Франции, заключалось в том, что студентов начали оценивать менее формализованными и не столь строгими методами. Многим из тех, кто родился в конце 1940-х, поступление в университет и, следовательно, обретение устойчивого социального положения давались гораздо легче, чем прежде. По оценкам экономистов, будущие зарплаты тех, кого это затронуло, выросли в среднем на 2–3 %.

Париж, май 1968 года. Фото: Independent

Аспиранты

Радикализации университетов способствовало и развитие аспирантуры. Оно привело к появлению студенческих кадров, которые оставались в университете достаточно долго для того, чтобы успеть создать политические движения. «Ассоциация младших преподавателей» (Teaching Assistants Association) была учреждена в Висконсинском университете в 1966 году для того, чтобы защищать права учащихся, которые зарабатывали на жизнь преподаванием, но довольно скоро от вопросов материальной уязвимости своих членов она перешла к более широким темам, включая расовую проблему и войну во Вьетнаме. Аспирантская жизнь была свободна от неудобных обязательств вроде сдачи экзаменов. Ее размеренный темп можно проиллюстрировать остротой из романа Джона Ирвинга «Мир глазами Гарпа» (The World According to Garp, 1978), действие которого происходит в основном в 1960-х: «Аспирантура была тем местом, где студенты постепенно осознавали, что им больше не хочется учиться». В 1960-е аспирантура получила широкое распространение. Это было особенно заметно в США — отчасти из-за продолжающейся институционализации научных исследований, а отчасти из-за того, что обучение в аспирантуре позволяло избежать отправки во Вьетнам. Идея аспирантуры, как и большинство американских инноваций в образовательной сфере, была усвоена в Великобритании и континентальной Европе. Когда судили студенческих активистов, штурмовавших административное здание Лондонского университета — в основном американцев, которые обучались по аспирантским программам, — их адвокат шутливо заметил, что «аспирантов в Соединенных Штатах хоть пруд пруди».

Профессора и их враги

Против кого выступали студенты? Иногда объектами враждебности становились их собственные преподаватели, которых упрекали в авторитаризме и причастности к властным структурам. В свою очередь, профессора порой с таким же неприятием относились к студенческим активистам, в которых они видели угрозу основополагающим ценностям университетской жизни — порядку, спокойствию и взвешенной дискуссии. Несмотря на то что студенты зачастую клеймили своих врагов как «фашистов», их самыми резкими критиками оказывались еврейские профессора — Александр Гершенкрон , Раймон Арон, Теодор Адорно, которые, в силу возраста, обладали личными воспоминаниями о нацизме.

Тем не менее борьба в университетах никогда не была просто конфликтом поколений и никогда не приводила к жесткому обособлению преподавателей от студентов. Многие ученые в 68-м сохраняли добрые отношения со своими студентами или заявляли о своем нейтралитете в борьбе между студенчеством и «университетом» — в некоторых ситуациях разбухший штат профессиональных администраторов академического процесса обеспечивал студентам и преподавателям общего врага. Во время оккупации Колумбийского университета в Нью-Йорке в 1968 году студенты обозначали свою политическую принадлежность цветными нарукавными повязками, но преподаватели носили белые повязки. Лишь немногие профессора поддерживали или отвергали студенческие протесты целиком и полностью. Некоторым довелось сыграть весьма неожиданные роли. Например, историки Родни Хилтон и Джон Сэвилл, бывшие коммунисты, которым было где-то за пятьдесят, действовали как посредники между протестующими студентами и университетской администрацией в Бирмингемском университете и Халлском университете. Рене Ремон, видный историк из Нантера, придерживавшийся относительно консервативных взглядов, позже отмечал, что и сам в каком-то смысле был «человеком 68-го», поскольку приветствовал возможность реформирования своего университета.

Когда судили студенческих активистов, штурмовавших административное здание Лондонского университета — в основном американцев, которые обучались по аспирантским программам, — их адвокат шутливо заметил, что «аспирантов в Соединенных Штатах хоть пруд пруди»

Иногда между студентами-радикалами и профессорами возникала настоящая симпатия. Китаист и историк науки Джозеф Нидэм получил магистерскую степень в одном из самых консервативных кембриджских колледжей, но это не мешало ему состоять в объединении «Социалисты в высшем образовании» (Socialists in Higher Education), участники которого стремились к «критической дестабилизации системы». Родившийся в 1933 году Антонио Негри, профессор социологии в Болонском университете, был лидером радикальной марксистской группы «Борьба продолжается » (Lotta Continua). Позже его привлекали к ответственности в качестве идейного вдохновителя террористических атак «Красных бригад»; кроме того, итальянские власти обличили его как наиболее видного из «дурных педагогов» — само появление подобного термина говорило о том, что некоторые итальянские студенты слишком внимательно прислушивались к своим профессорам. Кому-то из ученых приходилось вести двойную жизнь, стирающую границы между академическим авторитетом и студенческим восстанием. Джона Раскин ночами участвовал в студенческой оккупации Колумбийского университета, но в дневное время возвращался в свой Университет Стоуни-Брук, чтобы провести собственные занятия. Он был доктором Раскином для студентов, Джоной — для коллег и «Джомо» — для читателей его статей в подпольной прессе.

Как бы то ни было, распространение высшего образования в послевоенный период размыло границы между педагогами и студентами. Частично это было обусловлено тем, что экспансия университетов сопровождалась увеличением доли молодежи в профессорско-преподавательском составе. При этом, правда, даже среди ученых примерно одного возраста сохранялись строгие различия, проистекавшие из того, насколько быстро каждый из них поднимался по академической лестнице. Родившийся в 1929 году Барри Саппл в 1968-м был заместителем проректора Сассекского университета и отвечал за сдерживание студенческих протестов. Стюарт Холл, который был на три года моложе Саппла, занимал более низкую позицию, считаясь, однако, наиболее видным ученым из числа тех, кто поддержал протесты британских студентов. В Соединенных Штатах преподавательская профессия подразделялась на тех, кто занимал постоянную позицию (tenure), и тех, кто ее не имел. Во Франции, Германии и Италии от молодых научных сотрудников, зачастую работавших по временным контрактам, ожидалась нарочитая демонстрация уважения к профессорам, которые управляли их карьерным продвижением. Количество таких молодых сотрудников увеличивалось по мере расширения университетов в 1960-е годы, причем наибольший прирост наблюдался в специальностях, которые, подобно социологии, развивались быстрее остальных. Иначе говоря, 1968-й в равной степени был бунтом не только студентов против своих преподавателей, но и ассистентов против своих профессоров.

Студенты Говардского университета (Вашингтон) во время сидячей забастовки, 1968 год. Фото: СNN

Противники студенческих протестов нередко видели в них разгул дикого мещанства, угрожающий как самой учености, так и академическому авторитету. Десакрализация книги была важнейшей составляющей 68-го. Гвидо Виале, харизматичная фигура среди левого студенчества Турина, говорил, что книги «столь же плохи, как и профессора». Страх того, что университетские библиотеки могут пострадать от беспорядков, для некоторых ученых превратился в навязчивую идею: например, Дэвид Ландес из Гарвардского университета говорил, что готов стрелять в студентов, если они все-таки атакуют библиотеки.

И тем не менее студенты-радикалы иногда демонстрировали трогательную привязанность к писаному слову. Члены одной датской коммуны признавались в том, что книги являются для них той формой частной собственности, от которой очень трудно отказаться. На протяжении нескольких лет после отчисления из университета политический активист и лидер лондонского сквота Фил Коэн находил уединение в читальном зале Британского музея, а в качестве подзаголовка к своим мемуарам он выбрал слова «Библиофил-радикал». Подбирая потенциальных рекрутов для организации «Студенты за демократическое общество», Джордж Броси из Карлтон-колледжа в Миннесоте проверял библиотечные формуляры: он знал, что определенные книги читают в основном люди с левыми взглядами. В 68-м само право доступа в библиотеки иногда превращалось в политическое требование. Студенты Трентского университета в Италии хотели получить от администрации «библиотеку в американском стиле… по максимуму реализующую отношения человека и книги: никаких посредников, все книги на открытых стеллажах и на расстоянии вытянутой руки».

Дэвид Ландес из Гарвардского университета говорил, что готов стрелять в студентов, если они все-таки атакуют библиотеки

Бывало и так, что в 68-м ученые испытывали удивлявшее самих их ощущение обновления — своеобразное второе дыхание. Дидье Анзье из университета в Нантере писал: «Мои студенты чувствовали, что я, погруженный в рутину, не слишком интересуюсь ими. Им надоела моя скука, а я изнемогал от того, что скучали они. Но в то время [в период майского восстания 1968 года] университет вновь заинтересовал меня». Даже Барри Саппл, стоявший на страже порядка в Сассекском университете, признавал, что получал заряд энтузиазма от той драмы, которая разворачивалась у него на глазах.

Несмотря на используемую студентами зловещую риторику, большую часть их требований университеты вполне могли удовлетворить. И действительно, студенческие протесты зачастую озарялись неожиданными вспышками консенсуса. В Нантере студенты-радикалы вошли в состав комиссий, созданных для обсуждения назревших перемен в преподавании. При этом даже самые решительные новшества 68-го оборачивались порой вполне умеренными результатами. Эдгар Фор, хитроумный политик-центрист, который стал министром образования после майских событий во Франции, помог создать новый университетский кампус в Венсене, который располагался в блочных корпусах и открылся в году. Это место стало настоящим интеллектуальным домом для радикальных мыслителей — таких, как Мишель Фуко. Кроме того, здесь принимали студентов, у которых отсутствовали общепринятые квалификации. Как, вероятно, и ожидал Фор, в долгосрочной перспективе страсти улеглись даже здесь — отчасти из-за того, что в этом парижском университете учились относительно взрослые студенты из рабочих семей, ожидания которых от приобретения образования оказались весьма стандартными.

Несмотря на то что некоторые студенты в ходе протестов 68-го или после них покинули университеты ради того, чтобы устроиться на заводы, стать профессиональными активистами или даже уйти в подполье, гораздо больше было тех, кто остался на студенческой скамье или вернулся в свои вузы позднее. В 2006 году Том Хайден наконец-то опубликовал свою магистерскую диссертацию, которую начал писать в начале 1960-х. Гвидо Виале, который в 1968 году призывал к уничтожению книг, стал, подобно другим, социологом. Исследование, посвященное американским радикалам 1960-х, свидетельствует, что через тридцать лет 17 % из проанализированной выборки оказались профессорами. Изучавший радикалов 1960-х годов и симпатизировавший им Дик Флакс, который до начала социологической карьеры сам был членом организации «Студенты за демократическое общество», приходит к следующему выводу:

«Академия сделалась одной из немногих институциональных площадок, где бывшие студенческие активисты могли рассчитывать на какие-то перспективы роста и экономическую стабильность, в то же время не чувствуя необходимости жертвовать своими убеждениями».
— Дик Флакс

Подписывайтесь на рассылку DOXA

Еженедельно мы собираем лучшие материалы нашего издания и коллег и присылаем их вам на почту. Не здорово ли?

Данные успешно отправлены. Спасибо!

Нажимая на кнопку «Подписаться!» вы даёте согласие
на обработку ваших персональных данных