Белая горячка

Записки безбилетника

В те славные времена что ни год, то грохотал над страной исторический юбилей. Только-только оправившись от 100-летия Ульянова-Ленина, получили мы новую пропагандистскую забаву. Увы, не способствовала подъему бодрости духа даже...

В те славные времена что ни год, то грохотал над страной исторический юбилей. Только-только оправившись от 100-летия Ульянова-Ленина, получили мы новую пропагандистскую забаву.

Увы, не способствовала подъему бодрости духа даже восстановленная в правах (изъятая из обращения на время предыдущих праздников) популярная эстрадная песня:

«Хмуриться не надо, Лада:

Нам столетье — не преграда!»

Да, неотвратимо, как айсберг, надвигался очередной юбилей — пятидесятилетие СССР. В отделе новостей «Комсомолки» (кто поумней и поопытней) разобрали себе для прославления комфортные республики. Я же не сгруппировался, и достался мне, молодому, каракумский канал в солнечной Туркмении. Прямого доступа к телу канала имени В.И. Ленина не было. Пришлось добираться через Ашхабад, где и зимой-то не холодно, а в августе тепло. Очень. И встретили меня тамошние комсомольские функционеры тоже горячо…

Поезд на Мары убывал вечером, и к тому времени я уже говорил по-туркменски без переводчика. Отмечу (для тех, кто понимает) — портвейн с экзотическим названием «Геок-Тепе» отличался изысканным вкусом и вполне бюджетной ценой: 1 руб. 12 коп. за 0,75 чудесного напитка. Чудо же состояло в том, что большая химия не успела распахнуть свои крыла над местными виноградниками, и оттого напиток воспринимался телом организма вполне положительно.

Но — не наутро. Так показала практика, которая, без сомнения, критерий истины.

С помощью добрых комсомольцев загрузился я в вагон общей необходимости, где вполне комфортно разместился на мешках еще более доброго аксакала. Содержимое мешков источало весьма специфический аромат, легко смешивавшийся с запахом многих десятков других мешков. Да и их владельцы воздух тоже не озонировали. Окна вагона были замурованы наглухо. Руку к совершенствованию сервиса приложили и краснолицые проводники, которые заперли не только туалеты, но и выходы в тамбур. Благоденствию способствовала и сама природа — несмотря на опустившийся над пустыней вечер, температура стояла никак не меньше плюс сорока.

Впрочем, что для неистового репортера мелкие неудобства? Так, колорит, восточный орнамент, который только украсит будущую статью, полагал я. Однако обстоятельства фатально изменили убаюкивающее течение командировки.

И виной тому комсомольцы, что снабдили меня еще двумя непочатыми бутылками целебного «Геок-Тепе», которые мы и оприходовали с хозяином мешков. Растолкал меня аксакал около пяти утра, когда поезд уже пришвартовался к станции Мары. Люди как-то неестественно быстро исчезли из вагона. Тут-то я и осознал, что целебный напиток не до конца целебный: туркменский язык (вместе с русским) куда-то выветрился из головы, а колокола Елоховской церкви заняли оставшееся свободным место.

Первое, что я увидел, вступив нетвердой походкой на пустынный перрон, было кроваво-красное солнце, подымавшееся над серо-желтым саманным забором, в жалкой тени которого прохлаждалось несколько задумчивых верблюдов. А над ними, на добела выгоревшем (когда-то красном) транспаранте белыми же русскими буквами было начертано: «Коммунизм — ужасы!».

Я долго и бессмысленно стоял в одиночестве под этим крамольным транспарантом, пытаясь сообразить: насколько быстро излечима белая горячка? А то, что у меня именно она, — сомнению не подлежало. Сказануть про коммунизм такое в 1972 году, и еще вывесить откровение для всеобщего обозрения?!

Главное, решил я, болезнь свою никому не показывать. И направился к гостинице. Там я получил чудесный (одноместный!) номер с облупившимися до дранки стенами и огромным, величиной с авторучку, богомолом в изголовье кровати. Ощущение того, что Сальвадор Дали притаился неподалеку, за фанерным шкафом, усилилось. Чтобы хоть как-то прийти в себя и осмыслить сюрреалистическую обстановку, я прилег на влажный (почему-то) матрац…

Абсурд тамошней жизни, как я вскоре понял, заключался в том, что население получило в катастрофическом избытке то, чего там испокон веков не было вовсе. Я — о воде. Она, без преувеличения, в центре Кара-Кумов ценилась на вес золота веками! А как только под руководством партии, но руками зэков и принудительных добровольцев построили канал и он прошел неподалеку от города, то на следующий год здесь случилось наводнение… Половину саманных построек — смыло. А если учесть, что таких здесь было большинство, то мой бессмысленно блуждающий взгляд не отдыхал на городских красотах. Резных минаретов или сияющих куполов — ни-ни. Зато малоромантических развалин — сколько душе угодно. Но душа, сметенная чудовищным плакатом, требовала ясности. Увы, увы…

По-хорошему, пришел я в себя уже в Москве, в редакции. Материал о жизни славных мореходов посреди крупнейшей пустыни был написан и, кажется, даже напечатан, а загадка чудовищного транспаранта продолжала мучить.

Избавление пришло с неожиданной стороны: теща, в силу происхождения и обремененная докторской диссертацией, хорошо ориентировалась в восточных языках. Она-то и огорошила. Оказывается, «ужасы!» означает прозаичное в те годы «да здравствует!».

…Столько лет прошло, а я до сих пор в недоумении. И вправду «коммунизм — ужасы!», или это так, в запале брякнули?..