ВИЧ-палата

"Володю увозят в больницу" - голос матери моего лучшего друга никак не мог пробиться через помехи телефонной связи. Удалось расслышать только одно слово: "ВИЧ".

Название "Соколиная гора" звучит красиво и романтично - пока там не побываешь. На Восьмой улице Соколиной горы в мрачно-белой семиэтажке разместилась Вторая инфекционная московская больница. Центральная по СПИДу, единственная на всю Россию, где вроде бы есть хоть какое-то лечение. Болезнь наступает по-разному, но рано или поздно заканчивается здесь.

Путь мне преградил охранник. "У меня тут друг лежит, пропустите, он умирает". - "Здесь все умирают. 30 рублей вход".

Каждый раз я открываю дверь палаты со страхом, что моему другу хуже. Что его горячечный мозг уже не в состоянии воспринимать происходящее и бороться за жизнь - и что надежды не осталось.

ВИЧ сопровождается целой оравой болезней. Гепатиты такие и этакие. Пневмонии всех мастей - постоянные спутники. Теперь еще какой-то цитомегаловирус объявился. У большинства здоровых людей он живет в организме, не причиняя ему вреда. Больным СПИДом этот вирус грозит слепотой, параличом. От соседей по отделению узнаем, чего ждать дальше - анемию, туберкулез легких, мозга. И самое страшное: нескончаемая, нестерпимая боль.

"У мальчика температура 38, вы не могли бы ему дать анальгин?" - я хватаю за рукав мимолетно заглянувшего доктора. "Дать? - его брови возмущенно взметнулись и повисли над зеленым колпаком. - Социализм давно закончился". Действительно, не он же виноват, что в больнице нет лекарств.

"ВИЧ?" - спрашивает сосед по палате, мальчик из Подмосковья. "ВИЧ". - "Москвич?" - "Москвич". - "Повезло".

Не то слово. Говорят, лекарств - не анальгина, конечно, а тех специальных, за которыми сюда приходят, - хватает только на москвичей. "Все равно они все - наркоманы и педики", - сказал мне охранник. Рядом молча стоял доктор. Спасибо, хоть не поддержал.

Мимо нас проскакал веселый паренек. Молоденький. "Курнуть не взгреете? - Бодренький такой. - Да я не больной. Я на эксперименте".
Не больной. Теперь я знаю, что инфицированный еще не значит "больной", что с вирусом можно жить довольно долго, лет двадцать. Нужно только убедить себя, что стоит жить. Но как это сделать, если после диагноза попадаешь сюда, на Соколиную гору?

Парнишка, видимо, нашел смысл жизни в эксперименте. Здесь бельгийцы испытывают новые препараты. Два раза в день самолет отвозит нашу подопытную кровь им на исследования. Понятно - в Бельгии, где можно просто лечиться, уже нет смысла участвовать в каких-то экспериментах. А здесь по-прежнему есть люди, которым нечего терять. По ходу дела они узнают, что такое иммунный статус, вирусная нагрузка, потом рассказывают другим.

Больные просвещают друг друга. И меняют друг другу памперсы, следят, чтобы все принимали свои таблетки, кормят тех, кто сам не может, меряют температуру, дают советы родственникам, какие лекарства и где лучше достать, на каких анализах настаивать. Объясняют, какие симптомы особенно опасны и как себя вести дальше, чтобы выжить. Они одни, сами за себя.

От бессмысленного ожидания, от боли на смену лихорадке приходит полное безразличие. Тогда рядом с фамилией на прикроватной табличке поставят крестик - значит, тяжелый, нужна помощь, родственников пускать. И перекладывают в бокс. Там одна кровать для больного, а вторая - для его родного или близкого. Если кто сможет - иначе больной будет совсем один. Два раза в день сестра с уколами, никто не говорит, какими и от чего; два раза - утку, и, может, доктор заглянет. Запишет все: температура, слабость, есть ли боли?

В Америке есть хосписы для ВИЧ-инфицированных. Конечно, известно, что там все лучше и больше. Я не об условиях - просто там есть такие люди, волонтеры называются, которые ходят к этим больным просто так. Поддерживают в людях, в чужих абсолютно, желание жить. Помогают в палатах, больным устраивают всякие кристмасы, дни рождения, выполняют их поручения, развлекают как могут, то есть делают то, чего не могут делать врачи. Им не платят, и они по 30 рублей за вход, непонятно куда, не вымогают.

Бывает, что и 30 рублей нет.

- Пустите, у меня тут сын, - заплаканная женщина не отходит от решетки.
- Закрытый режим. Не положено.
- Он умирает.
- Здесь все умирают.