«НОС-2017»: первое послесловие

В этот раз на финальных дебатах «НОСа» наконец было то, чего последние годы безрезультатно добивалась соучредитель премии Ирина Прохорова: члены жюри и эксперты были категорически не согласны друг с другом; спор двух лагерей в лице Анны Наринской и Константина Богомолова довел последнего до крика; другие члены жюри вынуждены были вообще объяснять залу, что они в этой роли делают. Нет, никаких скандалов так и не произошло, но церемония вышла чрезвычайно живой, чем она и запомнится еще на целую неделю. К сожалению, только этим — но не результатами.

С одной стороны, финал «НОСа-2017» продемонстрировал торжество той демократии, которую премия собой являет, о чем не устает напоминать Ирина Прохорова (в чем именно это торжество заключалось, скажем позже). С другой стороны, он же показал, что демократические выборы не всегда предполагают победителя, которого ждет большинство, а наличие живого обсуждения не обязательно ведет к «созданию нового языка литературно-критической рефлексии». Мы увидели, что чем живее это обсуждение, тем больше оно похоже на разбирательства в студии всем известной телепередачи. Встреча в «Гоголь-центре» дала несколько интересных поводов для разговора о процедуре выборов лучшей книги, о премиальной институции в целом, даже о конкретных членах жюри, но не о самих текстах и уж точно не о литературе.

В страшном сне теперь нам будет сниться, как носивший вечную маску невозмутимости Константин Богомолов зачитывает фрагменты из «Белой кисти» Станислава Снытко, пытаясь показать, что тексты из этой книги «жеманные и пошлые»; слава богу, нашлись люди, высказавшие председателю жюри, что делать так не совсем красиво. В абсурдном, но красивом сне нас будет посещать «фазан осознанности», новый мем, нечаянно родившийся из речи Веры Мартынов. В моем личном сне я буду видеть Олега Лекманова, который искренне на весь зал выкрикнет «Йоху!», когда историк Дмитрий Споров проголосует за роман Алексея Сальникова.

Вот это мы запомним. Но вряд ли сможем объяснить, почему премия досталась именно Сорокину. Участники дискуссии долго выясняли, не влияет ли величие Владимира Георгиевича на желание отдать ему премию; филолог Константин Богданов призывал посмотреть не на авторов и всю тянущуюся за ними историю, а только на сами тексты — так, будто авторы нам глубоко безразличны. При этом никто не попытался ни объяснить «Манарагу», ни как-то ее интерпретировать; о романе про сжигание книг вообще не сказали ни слова. Кажется, уже это кое-что о нем да говорит.

Зато гораздо больше сказали о крохотной книге Станислава Снытко. Константин Богомолов в самом начале церемонии заявил, что по итогам сезона ни о какой новой словесности речи идти не может; собранные в шорт-листе авторы занимаются поиском идей исключительно в категориях «новой социальности». К середине обсуждения Лев Оборин возразил, что Снытко как раз именно поиском новой словесности и занят. Анна Наринская же добавила, что это единственный автор, попытавшийся не оглянуться вокруг, а всмотреться внутрь себя, благодаря чему и получились «беспрецедентные» тексты. Что на это ответил Богомолов, смотрите выше.

Поспорили о книге Александра Бренера «Жития убиенных художников». Дискутировавшие никак не могли выяснить, принимать Бренера за автора или за персонажа, а его книгу — за документалистику или за художественный текст. Как и со Снытко, ни о чем не договорились; Анна Наринская в какой-то момент перестала о ней говорить, чтобы просто не подраться.

Жаль, что совсем мельком упомянули «Иншалла» Анны Тугаревой, вдогонку сказали пару слов о «Заххоке» Владимира Медведева — это тексты, может, не столь хорошо написанные, сколь важные для литературного процесса. В первом из них говорится о чеченских войнах, в другом — о наследии колонизаторской политики СССР в Средней Азии. Произнесли дежурные слова о том, что «Текст» Глуховского призывает перестать копаться в прошлом, погружаясь в настоящее. Похвалили Алексея Сальникова за то, что тот удачно описывает болезненное состояние общества. Условный обыватель, просмотревший трансляцию дебатов, ничего не поймет ни про роман Ольги Брейнингер (хотя он, весьма вероятно, уже и так его прочел), ни про книгу Андрея Филимонова (которую он не читал почти наверняка). Наверное, в условиях, когда за полтора часа нужно обсудить десять книг, только и остается коротко высказать свои «нравится» и «не нравится», за что Анна Наринская укоряла членов жюри — хотя сама именно так объяснила свои предпочтения («Петровы в гриппе») в рецензии от 5 февраля. Что сказать — возможно, есть смысл сокращать максимальное количество книг в коротком списке.

Теперь об обещанной выше демократии. Все те, у кого было право голоса, воспользовались им не впустую; они в самом деле смогли повлиять если не на итоги, то на определение суперфиналистов. По итогам голосования жюри лидерами были Сорокин (три голоса) и Сальников (два голоса). Все три эксперта, сплотившись, отдали свои голоса Станиславу Снытко, «протащив» тем самым последнего в финал в обход жюри. Зрительный зал, наблюдавший за дебатами, большинством отдал один коллективный голос Сальникову, который тоже в итоге набрал три очка. Другими словами, без экспертов в финал бы не вышел Снытко (и о нем тогда вообще даже не заикнулись бы), а без зрителей до финала не добрался бы Сальников. Демократия в чистом виде.

Хотя, конечно, как посмотреть. Большинство в лице «Критического сообщества», с этого года вручающего свой отдельный «НОС», все-таки наградило всеобщего любимчика Алексея Сальникова статуэткой, которую он потом вкупе с дипломом не выпускал из рук, даже когда выходил на улицу курить. Большинство в лице читателей (если верить голосованию) угадало главного лауреата Сорокина еще за неделю до финала. Ну а на Станислава Снытко сейчас как минимум обратят больше внимания.

И еще пара соображений о победителе — просто к размышлению. Первое. Сложно отделаться от ощущения, что победа Сорокина была чуть ли не вопросом чести для председателя жюри Константина Богомолова. Именно о Сорокине он говорил больше всего на церемонии, вспомнил возмущенно, как тому не дали премию пару лет назад за «Теллурию», отказавшись даже обсудить текст — просто потому, что это живой классик и обсуждать его уже незачем. На дебатах в Красноярске он заявлял, что наперед может выделить текст Сорокина среди «аморфной, булькающей массы» остальных книг. Богомолов без стеснения называет его «великим русским писателем», «новым барокко» и собирается ставить ораторию Генделя «Триумф Времени и Бесчувствия» по переписанному Сорокиным либретто. Обманчиво это ощущение или нет, но у Богомолова получилось. Второе. Член жюри Агнешка Любомира Пиотровска подметила в какой-то момент обсуждения, что жюри сравнивает «Манарагу» Сорокина с другими книгами из представленного шорт-листа, тогда как эксперты (зачем-то) сравнивают «Манарагу» с другими книгами самого же Сорокина. Так делают, думается, и все остальные, кто остался разочарован итогами 5 февраля.

COLTA.RU вернется к обсуждению результатов премии «НОС» в ближайшее время