Комета Меланхолия

В парижской Опера Гарнье весь март идет премьерная серия новой работы Дмитрия Чернякова, взявшегося теперь уже и за балетное «наше все». Впервые после мариинской премьеры 1892 года опера «Иоланта» и балет «Щелкунчик» снова идут вместе в один вечер. То есть, конечно, некая попытка сделать что-то подобное была предпринята Большим театром в начале этого сезона, но эту скромную неудачу странно сравнивать с парижским проектом космических масштабов, взбудоражившим и мировую прессу, и парижских зрителей, и российских интернет-пользователей (запись спектакля уже просочилась в сеть).

«Iolanta/Casse-Noisette» — это огромный трехактный спектакль, калейдоскоп декораций, в которых Черняков (как всегда, не только режиссер, но и автор сценографии) то узнается, то совсем нет. Это написанное им новое либретто, где история слепой девушки Иоланты сохранена, а вот Щелкунчик присутствует в жизни Мари совсем формально, только в виде смешной куклы и безо всяких мышей. Это три известных и стилистически очень контрастных хореографа (Артур Пита, Эдуар Лок, Сиди Ларби Шеркауи) под началом одного режиссера и совместная работа оперной и балетной трупп — что предполагает наличие оперных и балетных зрителей. И еще это, конечно, бездонность замысла. Музыка Чайковского, выскочив из привычных нарядов и фабул, распахивается все дальше и дальше, от бесконечной анфилады голова идет кругом. Самый незаметный участник проекта — аккуратный дирижер Ален Альтиноглу.

Итак, прийти только на оперу или только на балет не получится. Хотя начинается все очень привычно. Фирменный черняковский оперный театр — с неизменно-прекрасной люстрой, филенчатыми дверями и тончайшими психологическим разборками запертых в одном пространстве нескольких людей (хор поет из-за кулис), каждого из которых так и хочется уложить на кушетку к доктору Фрейду. Кружевная скатерть, нарядный чайный сервиз, в одном углу — елка с игрушками, в двух других — вазы с белыми и красными розами.

Плотный мизансценический текст, ни на минуту нельзя расслабиться и просто послушать красивую музыку. Хлопать в ладоши после хорошо спетой арии как-то не с руки, зрительское внимание всякий раз виртуозно уводится режиссером в сторону. На Роберта (Андрей Жилиховский), расхваливающего свою Матильду, в самый рукоплескательный момент для снижения пафоса падает оконная штора; вместо того чтобы сочувствовать мавританскому чудо-лекарю (Вито Прианте), воспевающему сознательное отношение к лечению, наблюдаешь за амплитудой чувств на лице барственного и манерного Рене (Александр Цымбалюк), близкого родственника Гремина из черняковского «Онегина» в Большом.

Фальшивые чувства перемешаны с искренними. Все неоднозначно. Сострадание выколупывается и пробивается больно и трудно. Подруги Иоланты в одежде санитарок времен царской России (костюмы Елены Зайцевой не маркируют определенную эпоху, но обилие меховой одежды выдает северные широты) — скорее просто нанятые работницы, но кормилица Марта (Елена Заремба) не притворяется, а плачет на самом деле.

Первый антракт случается еще до финиша одноактной «Иоланты» — после того как Водемон (Арнольд Рутковский) безуспешно пытается втолковать слепой девушке, чего она лишена, и в конце концов, переходя от отвращения к сочувствию, рыдая и обнимая ее, соглашается, что «да, тебе не нужен свет, чтоб познать красу Вселенной». Это эмоциональная кульминация оперной части и в общем-то ее главная цель.

После антракта история вроде выруливает к счастливому финалу, прозревшая героиня перестает натыкаться на мебель, но рукой деловито останавливает разгорающиеся было аплодисменты зрителей. От ее персонажа — танцующей в темноте Бьорк, почти блаженной, легко закатывающейся в смехе и истерике, — не остается и следа. Оказывается, все, что мы видели до этого, был лишь домашний спектакль, показанный в честь дня рождения Мари. Начинается «Щелкунчик».

Два произведения сшиты невероятно элегантно. Откатывается вглубь уютная и тесная комнатка-клетка Иоланты, превращая хорошо известный нам черняковский театр в картинку в раме. Герои домашнего спектакля бегают туда-сюда на поклоны перед подтягивающимися из-за кулис гостями. В общей праздничной суете происходит подмена оперных солистов на их балетных двойников, сходным образом загримированных и одетых. Становится понятно, зачем нужны были рыжие волосы Водемону — по ним узнается встреченный Мари среди гостей волнующий юноша, весь — комок нервов. Его друг — такой же мажористый и бесцеремонный прожигатель жизни, как Роберт в «Иоланте». Кормилица Иоланты Марта становится матерью Мари. Отец так и остается отцом. И главный связующий персонаж — лекарь Эбн-Хакиа/Дроссельмейер, этакий манипулятор в восточной феске, то так, то эдак подталкивающий ход событий, встреч и чувств.

Только две главные героини внешне не копируют друг друга; вместо этого чуткая, порывистая и нежная певица Соня Йончева передает гибкой танцовщице Марион Барбо в качестве эстафетной палочки красную розу — ту, что чуть раньше слепая Иоланта никак не могла найти для полюбившегося ей Водемона.

Тем временем на сцене разворачивается уже совсем другая жизнь, точнее — целая череда жизней и миров, очень разных и совершенно непредсказуемых, вытащенных Фрейдом—Черняковым совсем уж из глубин подсознания. Тут и яростная метель, и апокалиптические танцы людей в ватниках, и галлюциногенный зачарованный лес с вживленными в него видеосовой, видеоволком и видеобегемотом, и пластмассовый мир советских игрушечных космонавтов и неваляшек, выращенных до устрашающих размеров, и множащиеся девочки Мари и рыжие мальчики, и они же, постепенно взрослеющие, обрастающие детьми и неодновременно уходящие из жизни, и, наконец, пылающая комета, по-триеровски надвигающаяся на зрителей, чтобы разрушить к черту весь этот морок и вернуть Мари в исходный филенчатый уют уже другим, измученным и одиноким человеком.

Три хореографа с разной степенью убедительности придумали движения к предоставленному им подробному либретто (оно напечатано в буклете с указаниями, кто какой фрагмент ставил). Но по плотности высказывания оперная часть заметно перевешивает балетную. А театр художника временами совсем заслоняет хореографию, что никак не может радовать поклонников балетного искусства — главное «бу» на премьере вполне заслуженно получил Эдуар Лок после невыразительного Дивертисмента с советскими игрушками.

Комета тем не менее запущена. Чайковский осваивает театр XXI века, а Черняков — новые территории.