Original Material
Бенефис этюдов
Русский музей впервые пытается доказать, что в России был импрессионизм
В цикле экспозиций, посвященных крупнейшим течениям в изобразительном искусстве России XVIII-ХХ веков ("Романтизм в России", "Символизм в России", "Русский футуризм") эксперимент с выявлением импрессионизма (impression - впечатление) в отечественной живописи казался наиболее рискованным. Тем не менее поначалу выставка "Импрессионизм в России" в корпусе Бенуа Русского музея скорее нравится - благодаря не столько подбору работ, сколько принципам показа. Экспозиция, как и всегда в Русском музее, построена по хронологическому принципу. Кроме того, в ней четко обозначена драматургия: есть завязка, развитие, кульминация и развязка.
Открытия импрессионистов не оставили равнодушным даже баталиста-реалиста Василия Верещагина, воспользовавшегося их уроками в "остро импрессионистической" - как написано в каталоге - картине "Прогулка в лодке" (1903), созданной под впечатлением японского искусства. Французские импрессионисты, кстати, тоже обожали японцев
Роль завязки отведена картинам 1820-1830-х годов. Согласно замыслу, необходимо обратить внимание на то, как Сильвестр Щедрин, Михаил Лебедев, Алексей Венецианов, Александр Иванов решали задачу передачи цветовоздушной среды. Может быть, от этого еще слишком далеко до импрессионизма, официально возникшего через пятьдесят лет. Но, например, Освальд Шпенглер находил начало этого направления в сфумато (то есть "размытость очертаний") Леонардо да Винчи.
Далее следуют картины 1870-1890-х годов, и это по-прежнему завязка. С одной стороны зала висят произведения русских художников, работавших в Париже, с другой - в России, до которой уже доходили слухи о революции в живописи, устроенной импрессионистами, но понимались они на свой манер. Среди "русских французов" Константин Маковский, Александр Беггров, Алексей Боголюбов и легендарная Мария Башкирцева, умершая в 24 года и оставившая огромный дневник. Среди тех, кто повторил в России путь развития Моне и компании, прежде всего Василий Поленов (впрочем, тоже несколько лет проживший в Париже и видевший выставки импрессионистов). Именно Поленов был автором первой протоимпрессионистической отечественной картины "Московский дворик" (1878). На выставке это полотно отсутствует, потому что хранится в Третьяковке, а Русский музей, как всегда, использует только собственные фонды. (Кстати, в который раз придется повторить - Русскому музею необходимо объединяться с другими музеями, делиться идеей на стадии формирования концепции, чтобы не прослыть организацией, работающей по принципу натурального хозяйства.)
То обстоятельство, что Поленов, ставивший чистую живопись превыше всего, преподавал в Московском училище живописи, ваяния и зодчества, стало одной из причин популярности нового искусства в старой столице. Большую роль в распространении импрессионизма сыграли знаменитые коллекции Щукина и Морозова. Благодаря им уже в конце 1890-х годов Москва увидела ряд импрессионистических шедевров из Франции.
Влияние нового течения было так велико, что произведения русских живописцев иногда можно даже спутать с работами их французских коллег. Например, в показанных на выставке ранних картинах учившегося в Париже будущего символиста Виктора Борисова-Мусатова ("Обнаженный мальчик в саду", "Деревце") удивительно точно воспроизведены импрессионистическая техника, колорит и сюжет.
Выставка подводит к мысли, что до 1900-х годов импрессионизм в русской живописи проявлялся спорадически и только затем наступил прорыв: множество художников в той или иной степени стали рисовать в "импрессионистической манере". В центральных залах десятки этюдов того времени, часто не заслуживающих особого внимания, повешены в пять рядов. Что напоминает коммерческие выставки рубежа XIX и XX веков (например, так называемый парижский Салон). Здесь, где нет громких имен, становится понятно многое. При таком срезе хорошо видно, что отечественные художники в подавляющем большинстве не смогли преодолеть наследия передвижников. Они скорее искали возможность высказаться о жизни, чем насладиться ею. Экспозиция демонстрирует, что импрессионизма как течения в строгом смысле слова у нас не было или почти не было. Были разнообразные эскизы, наброски и просто недописанные картины, теперь показанные широкой публике под маркой "русского импрессионизма". Кроме того, более или менее удачны зарисовки, сделанные на открытом воздухе: по сути дела, выставку следовало бы назвать "русский пленэризм".
На выставке очевидно, что такие художники, всегда считавшиеся классиками русского реализма, как Илья Репин ("Портрет графа Алексея Игнатьева" - этюд для "Торжественного заседания Государственного совета") или Василий Верещагин ("Прогулка в лодке") пользовались импрессионистической манерой по мере необходимости. Для великих авангардистов (Михаил Ларионов, "Рыбы на закате", Наталья Гончарова, "Угол сада") импрессионизм с сильным экспрессивным началом был этапом формирования своей эстетики. Отечественные художники вообще часто добавляли к французской технике русский темперамент. Например, на картине "В гостях" Абрама Архипова женщины в пылающих цветом одеждах "горят" в залитом светом пространстве. Почему-то на выставке нет самых ярких картин Филиппа Малявина, по выражению Игоря Грабаря, сделавшего "русских девок и баб феями".
Все-таки единственно законным импрессионистом в России может считаться лишь Константин Коровин, который в 1922-м навсегда уехал из России на родину своего любимого направления. На фото одна из десяти его картин с выставки в ГРМ - "Пристань в гурзуфе" (1914)
Особый предмет для обсуждения - творчество Константина Коровина, которого Александр Бенуа считал первым русским импрессионистом. Выставка оставляет впечатление, что Коровин был не только первым, но и последним. В отличие от других, лишь примерявших новомодное французское платье, он был единственным, кто последовательно и до конца придерживался этого направления. Можно было бы сделать экспозицию по принципу "Русский импрессионизм и Константин Коровин" (по аналогии с выставкой "Русский футуризм и Давид Бурлюк", которая сейчас открыта в том же корпусе Бенуа, этажом выше).
По замыслу устроителей, апофеозом импрессионизма должна была стать картина Александра Яковлева "Купание" (1913). Это огромное полотно (286 на 348 см), перегораживающее один из залов выставки, должно рассматриваться как своего рода "Явление Христа" в версии русских импрессионистов. Но, к сожалению, это далеко не шедевр. Импрессионизм - искусство точного наброска, мимолетного впечатления - бежит законченности и пафоса, неизбежных в большом полотне. Поэтому обычный академический подход, когда выставка иллюстрирует движение от этюда к большой картине, на этот раз не сработал.
Экспозицию завершают два зала "советского импрессионизма" - от 20-х до 80-х годов. Здесь пейзаж Аркадия Пластова "Полдень" (1961) соседствует с "Летним пейзажем" Казимира Малевича (1929). (Надо сказать, это тот редкий случай, когда дата соответствует действительности: Малевич в 30-е годы пытался дополнить свою биографию импрессионистической фазой и ставил на созданных этюдах с натуры даты 1902-1903.) А вот питерский самоучка Владимир Суков в 1930 году пользовался техникой пуантилизма для изображения Летнего сада в Ленинграде. Еще более неожиданным выглядит реверанс в сторону советских "академиков": выставлены картины Алексея и Сергея Ткачевых, Андрея Мыльникова, Бориса Угарова.
Те, кто критиковал выставку "Импрессионизм в России" еще до открытия, оказались правы. Для убедительности заявленной концепции Русскому музею явно не хватило хороших произведений. Устроителям выставки так и не удалось подтвердить правомерность словосочетания "русский импрессионизм" и показать, что его незаслуженно лишили места в истории русского искусства между реализмом и авангардом.
Очень русский импрессионизм - "В гостях (в весенний праздник)" (1915) Абрама Архипова: с начала 10-х годов Архипов постоянно рисовал сидящих крестьянок в ярких одеждах
Репродукции Николая Тихомирова