Writers about the language.

The editors of Oz turned to modern Russian writers with a request to answer a number of questions that are directly related to the topic of this number. The initial list of interviewers was very wide, but not everyone responded. We offer answers to readers.

1. It is believed that the Russian language has changed a lot over the past ten to fifteen years. Do you agree with this? What, in your opinion, are these changes consistent?

2. How do you feel about these changes?

3. Can you name new Russian words that you like or, conversely, are extremely unpleasant? In general, how emotionally do you feel about new vocabulary?

4. Do you scare you borrowings?

5. Do you use new words and, possibly, other innovations in your speech and in your work?

6. Why, in your opinion, do you need abuse in general and a Russian mat, in particular? Do you use the mat in your work?

7. How do you feel about obsceneity in public places and in the media (in newspapers, magazines, radio and television)? Should I punish for obscene abuse, and if so, then how?

8. Should the state intervene in the development of the language (protect, regulate, reform)? What measures aimed at improving the situation with the Russian language would you suggest?

Sergey Gandlevsky

1. Three Russian language revolutions come to my mind: Peter's era, then - with the onset of Soviet power and the current one. The first thing that is now striking (rather, in the ears) is a strong westernization - we seemed to have headed to the west. Secondly, camp vocabulary poured into civilian speech, because the stage of initial accumulation with us (probably not only with us) turned out to be quite well-worn. (As a result, some secular rapts in the newspapers can be called a “party.” Actually, “party”, according to V. Bukovsky, is a short prison walk, where the prisoners from different cameras are interrupted-“hang out”-and share the news.) As a result, the westernization is adjusted to the legalized camp jargon gives a rattling speech mixture that I would like to name "Brightonbichization." All this will sound so, disgusting or hilarious, until there is any of its Babel and “leads to sharpness” this bastard tongue. Then we will all feel his charm.

In addition, new means of communication make their contribution to the spoilage of the language or, speaking more peaceful changes: e -mail and Sesemska. They are created for the instantaneous exchange of news, so they are written in a hastily, without a draft, with the negligence of oral speech, which, of course, very contributes to the morning of the skills of a written balanced statement and, perhaps, in the future will entail generally hidden and simplification of thoughts as such.

2. Warm and hostile. Although I understand that speech lower classes have always won and democratic, massive, abnormitative language. Chukovsky, for example, in the diaries is outraged by disgusting, to his taste, the words of the Soviet secretary - “so far” instead of “goodbye”. Some 80 years have passed, and we are not like a cross on a person who said to us goodbye “for now”-we do not say that ourselves. Nevertheless, it is not at all necessary to “run after the Komsomol” if the heart does not lie. In my own daily speech, I try to follow the rule of Leo Tolstoy: do what it should, and let it be, what will happen. In other words: say, as you think it is necessary, and do not say, as you do not like - this will be your feasible contribution to the tongue.

3. I have an allergy to the already mentioned “party”, to the completed turnover “through life”, to the once Odessa and anecdotal “fan” instead of “fanatical adherent”, and I especially do not like the word “scoop” in relation to everything Soviet. This word was not used by real convinced anti -Soviets of my youth. It seems to me, he was hastily invented and introduced into everyday life of the banging pai-boys-adapters of all stripes. It is for me, like the epaulettes torn in a panic in the environment: so that they are not recognized when changing the banner and oath. Many years have passed, and this word, unfortunately, has strengthened in speech, but I cannot forget and forgive it to the original, extremely unappetizing conformist essence. But there are charming, expressive language innovations - my children generously supply them. I like the verb “pushing”-in the sense of fussily and, as a rule, in vain to achieve anything, completely not caring about the preservation of the face. The verb “stir up”-in the sense of “getting an affair”, or in general something quietly starting, say, a drink is also nice.

4. It depends on which. There is no way to do without some borrowing when it comes to any fundamentally new concept or object, for example, “pager” or “file”. But most often, the current borrowings make a wretched, almost Smerdyakov impression-when people are giving up to say somewhat more shifterly, a friendly. Whatever you grab - all of them, you see, exclusive!

5. Of course, for the direct speech of the characters. And from myself - always detached and with a reservation, as in the current questionnaire.

6. Branch is needed, as you need pepper with cooking. Add to taste, as they write in the instructions - this is said. It happens to me to swear - both in everyday life and in literary practice. I dare to think that I am doing this by the way, and not by the poverty of the dictionary. There is a considerable number of very savory obscene expressions, lovely to the heart of the Wardor.

7. I feel bad. Because the concept of norm is blurred. At the same time, obscene vocabulary also suffers - it is descended, that is, it loses its effectiveness. Say, in the War and the World, one, if I am not mistaken, a swearing word, but it "works" by a pen of the master at 100 percent. And all this weed foul language of the media takes away the lexical “heavy artillery” from the language. Leo Rubinstein believes that now the “forbidden zone” (and it, apparently, is necessary for the language), will be the circle of concepts related to political correctness. I’m afraid not yet soon, because political correctness itself has not yet become something strict and obsessed in my teeth.

As for the repressions for obscene abuse ... I’m afraid, as it most often happens, such limited and dull people will take care of, so much will bring administrative delight to their activities, which will become sick.

8. It is necessary that there is a norm - a stove from which to dance. Dictionaries, first of all, who would try to keep up with the language, but would have extended their authoritative stylistic court over each new word. Of course, let the word “exclusive” be there, but let it be certified accordingly, so that a person who followed his speech knows that the word is so -so. Let some kind of habitat of philologists and writers speak out. And who will undertake to organize this undertaking-the state or who else-does not matter at all, in my opinion.

Mikhail Uspensky

1 . It is clear that the language is changing in accordance with other changes in society. Now we see how the vocabulary of the conversational language is impoverished. Grammar is disfigured. The tongue triumphs triumphs. A person with three higher educations can easily say: “Deputies are outraged that ...”; "The president emphasized that ...". This has already become the norm, like “g”, Friciting under Khrushchev and Brezhnev.

Illiteracy spreads at the same speed with which in the 20s it was liquidated. In print publications, the institution of proofreaders has almost disappeared. If the computer identifies the typo, and thanks for that. The current literains are firmly convinced that the participles should always be highlighted by a comma: “After, the sleeves”, “Looking, in the eyes”, etc. Excessive adjectives are increasingly writing with a capital letter: “In Pushkin’s places”, “with Chekhov skill”.

A bad fashion for diminutive names went in life. If William Clinton is called Bill, then we will be Gosha Kutsenko and Katya Metelitsa to gray hair! And the middle name is generally eliminated as a class. One Dmitry Aleksandrovich Progov is unshakable.

And what is happening on the Internet!

Well, here you can grumble to infinity.

2. How can a forester relate to drunken tourists who put it to its territory?

3. Perhaps excessively emotionally. The “creative producer” is especially hateful to me - and behind me, I suppose, a cultural entity at best. And I can’t understand in any way: how is our people, not knowing the words of “paradigm” and “discourse”, managed to win the war and generally survive?

4. I'm not shy. Well, what can you do if all the computer terminology in Bill Gates? There was nothing to prohibit cybernetics. Whoever got up before is slippers. But we also strive to bring these words: “join”, “messag”, etc. If we need a given word, but there is no decent analogue, it’s not good. Although amazing things are happening in the language: there is a Russian “call”, the French “motto”, the German “slogan” - what did we need the English “slogan” for?

5. In a good farm, everything is useful. Moreover, the combination of archaisms with neoplasms gives a persistent comic effect.

6. To overcome real difficulties, expuls the evil spirits and increase adrenaline. Therefore, these pearls should be spent carefully and in the case. Otherwise, you drop a hammer on your leg-there is nothing to say. In the work I do not use and I do not advise others. Beloved! Already written "Nikolai Nikolaevich"! And the topic is brilliantly closed. You won’t make it better, worse - it makes no sense. It is much more interesting to search and come up with all kinds of allegories and these ... like them, devils ... euphisms! For example, a male member in one healer conspiracy is called Mihir. That's what Mikhratka means!

7. Well, of course, I am indignant. In school years, I remember, they refrained with girls, and in the student, and in the student. The question of punishment and its forms is purely rhetorical. As with drinking beer and smoking. Well, they will put one -day for the ostrand - and forget. People have nothing more to say - that’s the trouble.

8. In no case. Because any state intervention in the development of language inevitably leads to its simplification and implements. There is nothing to indulge in the losers.

Otherwise, we will inevitably come to phonetic spelling, as in Belarus: “Trakka”, “Vyarouka”, “Matz” ...

Elena Schwartz

1. In addition to obvious changes: vocabulary of vocabulary, its information to several capacious expressions, the main change in the most musical system of the tongue, in a change in intonations. Such a special language of stationery (office) and “Nightklubov” girls appeared-strangely bearing, as a new dialect of some unknown region, by which they recognize their own even without slang.

In modern literature, we sometimes meet as opposed to this extraordinary linguistic complication and sophistication (Oleg Yuryev).

2. The language, as you know, is an instrument, and each master (lomaster) adapts to himself how it is more convenient for him to break or build. New masters are masters of transactions and “shooters”. They do not need a rich tool, they have one master line.

3. It annoys “as if” pronounced either to a village or to the city, as if for a speaker there is no reality. All "as if." In contrast to this, the word “real” began to be used in an altered meaning, trying to give imaginary reality to the illusory, for example, “real grandmas”. And very often they began to say “in short” - there is no need to talk a lot, everything is simple and short.

4. There is nothing to be done. There were new realities that were not in Russian everyday life and, accordingly, in the Russian language. The efforts of the new Admirals Shishkovs, alas, are in vain. The notorious “management” and “marketing” can not be adequately conveyed.

5. I do not believe that the language himself is the Creator himself, such a cat-Bayun, telling himself fairy tales to himself. The poet’s task is to convey as accurately as possible what lies on this side of the language. Accuracy sometimes shifts the language, transforms it. This is not necessarily expressed in word -making. Although in poetry sometimes strange, as if non -existent words, popping from the depths of the subconscious. For example: "Infinite deadly, it lasts." Or “catering rain” - about the streams of candle light, when people with candles on an Easter night go in the rain. Or - “Greenhouse, hairs” - to determine pagan small demons. There are many examples, but the poetic novelty of the language, I repeat, is not in this - it is in new rhythms, in new designs.

6 . A mat is needed when the situation goes beyond the usual, outside the mind. The irrational situation is irrational speech. And nothing. The mat is sacrificed because he is a recognition in dumbness, in nursing. It is disgusting when they swear just out of habit. Personally, I almost do not need him, except when driving a car.

7. It would be a hypocrisy to pretend that the mat did not become a generally accepted language for all occasions.

8. Fighting the New Extra is like the weather.

Asar Eppel

1. Flocked and, probably, irreparably changed towards bad taste and forecaster.

2. With despondency and disgust.

3. Very emotionally. The words “homeless” and “cool” are good, the rest are extremely disgusting.

4. Reasonable (in compliance with measure and taste) - no.

5. Yes.

6. For the maximum emotional reaction to the circumstances of our life and generally living. I use - but not myself, but my characters.

7. Negatively. Specify the second phrase - where?

8. It must-through the Institute of the Russian Language, which, in my opinion, does nothing, except that it releases early-grown normative dictionaries. Where is his (institute) imperative word? Where are the new rosentals?

Mikhail Shishkin

Creating reality, the language judges: executes and sweetly. Language is a verdict. There is nowhere to apply for appeal. The higher authorities are non -verbal.

Life always did without words: mooing, interjections, quotes from jokes and film comedies. Calied words need power and literature.

Russian literature is not a form of existence of language, but a way of existence in Russia of non -atotalitarian consciousness. Totalitarian consciousness was more than served by orders and prayers. From above - orders, from below - prayers. The second, as a rule, is more original than the first. Mat is a living prayer of a prison country.

Decree and swearing are domestic yin and yang, rain and field, a childbearing organ and vagina. The verbal conception of Russian civilization.

There would be borders on the castle, there would be no Russian literature ...

The entire XVIII century is essentially transfers and imitation. There was no verbal tool to express non -ure consciousness. It had to be created first. The Russian was taught as a foreign one, and the absent concepts were introduced: the public, love, humanity, literature.

Russian literature squeezed into a crack between the shout and groan. She wedged into other people's arms. From the words she built a great Russian wall between power and the people.

Alien body.

Sometimes power and people break through to each other, and then it is bad to strangers.

The Kremlin language and camp slang streets have one nature. In a country living according to an unwritten intelligible law - the strongest occupies the best bunks - the adverb adequately reality. Words are raped. Lower.

The language of Russian literature is an ark. An attempt to escape. An island of words on which human dignity should be preserved.

Nina Gorlanova

1. Our great and powerful dries (under the influence of English). “I have all infa” (information). Perhaps “Bratella” - from imitation of such words as “Novella”, “chlorella”.

The case of the case system is also destroyed. People (even the announcers) often say: "They discussed about ...". Apparently, there will be more elements of analytics. The coordination of numerals with nouns also changes (simplified).

Combinations of words are often (very often) replaced in one word. The “end” is the final stop. “Non -cash” is a non -cash calculation. "Deltovida" is a deltoid muscle. "Vegetable School" is a vegetable store.

2. Every time I am looking for the reasons for the change: here is an expression of neglect of our reality, there is a fall in the culture of speech (everyone almost says: “put on a coat” at the norm “vested”).

Sometimes I see how the suffix expresses a dismissive attitude: “Journals” (like “thieves”). Sometimes I don't understand what is happening. Why did the word "lag" appear when there is already an expressive "crap". More generalization, or what? True, my daughter assures me that I heard the word “Loshche” (from “sucker”).

3. Recently, the neologism of “Sabikalili” has appeared-stolen (after the “Baikal-Financial Group”). I heard from the designer. Very witty!

I liked the new word “luminous” (governors) - that is, the mandate received from the president for a new term ...

Well, of course, I love the words: “computer”, “antivirus” (program).

I do not like the word "cool." She almost screamed when she brought her daughter from the library the book she needed, and she instead of gratitude ... said: “Cool!”

I remember that I was unpleasantly scratched when announcer TV said “Petropavlovka” - instead of “Peter and Paul Fortress” (a holy place - they could not reduce).

I was embarrassed when the daughter on the phone asked my friends: "I passed the tower?" (Higher mathematics).

I am tormented by a huge number of words and expressions that appeared to express the meaning of “all the same” (purple, in parallel, according to cymbals and so on). This suggests that fatigue in society is growing. As Sherlock Holmes will always find a criminal, so the language will always find a means of expressing the mood of society.

Under our window in the summer (if there is no rain), drunkards make noise every night, their vocabulary is very oppressed - mat, prison jargonisms.

4. From other languages ​​they are not yet scared. And from prison jargon - they are very scared.

5. I write a lot in the market, in the post office, in the savings bank (every day), so I use a lot. This makes it possible to more adequately reflect the hero’s speech (brightly). Например: «Как отдохнули? — Гипер! Mega!"

6. Я придерживаюсь той теории происхождения мата, которая объясняет его появление существованием табу в первобытном обществе. Да и сейчас подростки матерятся, надеясь выглядеть взрослее. Мне в жизни приходится иногда употреблять матерные слова: я живу в коммуналке, когда сосед-алкоголик материт нас ночь напролет, я терплю, терплю и вторую ночь, а на третью — бывает — выскочу и тоже начинаю его материть. Но это не помогает его успокоить. Видимо, мат не нужен ни в каких случаях.

Разве что для юмора (в некоторых анекдотах к месту). Однажды я дала такую телеграмму в один журнал, который год с лишним не платил гонорар за большую повесть: «Когда в натуре выплатите гонорар ваще» (т. е. использовала все же не мат, а жаргонизмы).

Я лишь в крайнем случае могу употребить матерное слово в речи персонажа, обычно при этом ставлю точки внутри слова. Например, герой говорит корове: «Ты что, п..да рогатая, наделала?»

7. Да, следует штрафовать. Бродский писал: «Лучшее, что есть у нации, — это язык нации». Возможно, ранее это сказал сэр Исайя Берлин (не имею возможности сравнить даты). Для «лучшего» можно и постараться — как-то его сохранять и оберегать.

8. Как минимум, продолжить передачи «Говорите правильно!» Они ранее были на канале «Культура». Пора бы их на 1-й и 2-й каналы протиснуть. У нас в Перми есть такие передачи — и очень хорошие.

А общенациональный диктант ежегодный, как во Франции, — слабо?

Наталья Иванова Ласковый мат

1. «Поэт… есть средство существования языка», — сказал Иосиф Бродский в «нобелевской» речи. Исходя из этой формулы, смысл которой я разделяю, я буду цитировать современных поэтов — точнее, чем их строки, состояние языка не отразит ничто.

Русский язык — в основе своей — изменился мало. Ведь «куда не поверни, / здесь аллюзии, цитаты, / символистские закаты, / акмеистские цветы, / Баратынские кусты, / Достоевские старушки / да гандлевские чекушки, / падежи и времена!» (Timur Kibirov). Русский язык перестал представлять собою сверхтекст советской идеологии, каковым он был на выходе из советской эпохи. Но слова-то остались, словарный запас остался. Просто слово в языке меняет если не свой смысл, то свою семантическую окраску. Хотя многие слова и ушли навсегда, например индпошив, партсобрание, инвалидка, обком, итээр, поскольку ушли сами объекты, обозначаемые этими словами. Чуть ли не «последним поэтом» этих слов является оплакавший и похоронивший их Тимур Кибиров: «Ведь мы же как-никак питомцы / с тобой не только Общепита, / мы ж, ексель-моксель, дети солнца, / ведь с нами музы и хариты <…> // Там, где сияла раньше «Слава / КПСС», там «Coca-cola» / горит над хмурою державой, / над дискотекой развеселой!» («Сереже Гандлевскому»). Ушли и метафорические смыслы из слов, в советском языке идеологически окрашенных, — например, гидра (империализма), голоса (западного радио), глубинка (отдаленный район провинции); ушли целые блоки, наращенные идеологией на слове — гордость (законная); ушли слащавые эвфемизмы — гость столицы, группа товарищей, гуща жизни и т. д. В этом — идеологическом — смысле язык, можно сказать, самоочистился, из него просто-напросто вымыло слипшиеся псевдорусские слова, которые проникали и в любые другие языки из существовавших на территории бывшего СССР. Можно было развлекаться, читая вслух газету, например, на узбекском: кириллица — и все понятно, все на советском языке. Через одно узбекское слово — два общесоветских. Так что я, в отличие от нашего президента, полагающего конец СССР геополитической катастрофой, считаю, что в преисподнюю рухнул не только СССР, но вместе с ним псевдорусский лексикон.

С другой стороны, словарь расширился. Опять-таки — во-первых, изменения самой жизни потребовали новых слов для новых понятий. Поле языка приросло ужасным для моего слуха компьютерным языком: я вас, с вашего позволения, зафрендю (своими глазами прочитала в «РЖ»).

Или — уже теперь другое: на цветной обложке новой художественной книжки прозы из серии «О.Г.И.-проза»: кликануть. Я этих слов стараюсь не употреблять — так же, как избегала в своих книгах и статьях 80-х годов (еще времени советского) советского языка, чему свидетельством — моя монография «Проза Юрия Трифонова» (М., 1984). Впрочем, этих слов избегал и мой герой…

Живым хранилищем и действующей силой русского языка является, повторяю, поэзия. Она фиксирует расширение языка, она же проводит кладбищенскую работу по захоронению языка советского — Вс. Некрасов, Дм. А. Пригов, Л. Рубинштейн и др. А еще — необходимую работу профессиональной плакальщицы-похоронщицы (см. поэму Тимура Кибирова «Жизнь К. У. Черненко». У Кибирова вообще изумительный слух, он отпел и языки советской поэзии, а не только сам советский язык: «Одиноко гуляет гармонь вдоль села. / Ей навстречу Дерсу Узала: / “Ты сыграй мне, гармонь, над разливами рек!” / — “А пошел бы ты на хер, чучмек!”»).

Свято место — в языке — пусто никогда не бывает. Место советской идеологии в языке заняло новое идеологическое языкотворчество. Новые языковые гнезда возникли вокруг новых понятий — ваучер, например, или гарант. Одними словами с корнем демо или дем можно описать историю рождения, оценки и уценки демократии в новой России (см.: Гусейнов Г. Д.С.П. Материалы к русскому словарю общественно-политического языка ХХ века. М., 2003. С. 126–135).

Еще одно приращение — за счет блатного лексикона, проникшего в язык вплоть до официальных выступлений президента (мочить, пыль глотать и т. д.), парламентских слушаний и дебатов.

Жаргонизмы пришли в русский язык в основном из речи блатных (наезд, стрелка, фильтруй базар, башлять, беспредел), из бухгалтерской речи (нал, налик, черный нал). Как ни странно — из новой терминологии теории литературы: «Пер цепция с дискурсом расплевались»; «Даешь деконструкцию! Dali. / А дальше-то что? — А ничто» (Т. Кибиров).

Или еще круче, у того же автора, смешение нескольких языков и жаргонов:

Мы говорим не дискурс, а диск'урс! И фраера, не знающие фени, трепещут и тушуются мгновенно, и глохнет самый наглый балагур! И словно финка, острый галльский смысл попишет враз того, кто залупнется! И хватит перьев, чтобы всех покоцать! Фильтруй базар, фильтруй базар, малыш.

Особое влияние на повседневный язык оказывает императивная реклама: сникерсни, живи со вкусом, оторвись по полной. Проникая в язык (и в нем закрепляясь), императив образует определенную модель жизненной установки и, разумеется, поведения, самопрезентации.

Оскудение лексикона — сокращение языка речевого общения — происходит и за счет подражания лексически чрезвычайно скудным диалогам так наз. русских сериалов. За это — моя особая «признательность» командам сценаристов.

Особая вещь — слова, заимствования из английского, обозначающие то же русское понятие «наемный убийца», но смягчающие его: киллер [1] . Профессия, блин!

2. Я отношусь к этим изменениям и хорошо (приветствуя угасание советской речи), и плохо (приращения, на мой взгляд, иногда довольно нелепы). И дело изящной словесности — их высмеивать и перепалывать, хоронить и оплакивать, чем и занимается постмодернизм: «Я читаю Мандельштама. / Я уже прочел Программу. / Мама снова моет раму. / Пахнет хвоей пилорама. / Мертвые не имут сраму. / Где мне место отыскать? / Где ж отдельное занять?» (послесловие к книге «Общие места» Тимура Кибирова).

3. Новые русские слова мне антипатичны, я стараюсь их избегать; не понимаю, почему и зачем их насаждает порой наш брат литератор. Видимо, человеку, не владеющему иностранными языками (а чаще всего — именно о таком и идет речь) и испытывающему комплексы, кажется очень важным и поднимающим его статус в глазах окружающих употреблять с важной миной иноязычные слова. Например, очень серьезно произносить: «А когда у нас дедлайн сдачи рукописей?» — вместо того, чтобы сказать — крайний срок. Сказать по-русски, как нынче опять же говорят, западло.

4. Заимствования меня не пугают — если они разумны и необходимы. Ну нет у нас русского слова для обозначения компьютера.

Однако и в польском, и в чешском языке, насколько мне известно, находят слова, адекватные новым понятиям.

I'm glad. За них.

5. Новые и совсем «устар.», «сов.» и другие новации — идиомы, синтаксические обороты и т. д. — я стараюсь использовать в своей речи иронически, следуя урокам поэтики все того же «учебника современного русского языка» по Т. Ю. Кибирову: Взвейтесь, соколы, орлами! Полно горе горевать!! Намибия с нами!!! Again. ("News").

В устных кавычках. Озвучить, раскрутить, пиарить и т. д.

В заметках — то же самое.

Новое словцо в качестве инкрустации иногда использую в контексте критического дискурса или даже в реплике на серьезном круглом столе.

Оживляет дискуссию.

6. Брань и мат нужны для выражения сверхэмоциональных состояний. У воспитанного человека есть правило такие состояния не выплескивать. Брань уличная омерзительна, когда она проникает в псевдоинтеллигентское общение — противна. Для оживляжа — искусственна.

Мат используют поэты — как в 60-е, особенно такие богемные девушки, красавицы, желающие заявить о своей самостоятельности и независимости. И потом — тогда это была своего рода прививка от официоза (официальные начальники разговаривали на матерном языке с подчиненными; а между собой — по-братски, в неофициальной обстановке, подтверждая свое статусное равенство).

Мне мат в статьях не нужен. Bye.

Но мат чрезвычайно уместен бывает — и именно в поэзии, в поэзии! — тогда, когда он гасит изображенный здесь же пафос. Изблюю тебя из уст своих: «Россия мати, / свет мой безмерный! / Хочу сказать / нелицемерно: // в тебе живу я, / тебя ревную, / какого ж хуя / еще взыскую?» («Из Зубницкого»). Кибиров вставляет бранное словцо в гекзаметр («Курицын Слава дразнит меня в “Лит. Обозе”…»).

7. Проблема — матерное словцо в толстом литературном журнале, — например, в «Знамени». Я очень смеялась, когда прочитала в рукописи «моноромана» Инны Лиснянской «Хвастунья» диалог двух начальников, один из которых, хвастаясь, какая у него общественно значительная и важная жена, грустно жалуется при этом: «но та-та я ее не могу». Инна Львовна даже никого не спрашивала о возможностях публикации самого матерного слова — ей оно не нужно, она ставит замену, прекрасно зная слова и зная о том, что читатель их знает. Обошелся — заменой буквы — в свое время в «Иване Денисовиче» и Солженицын. А другие поэты и прозаики? (Не говорю о настоятельной художественной необходимости.) Отягощают этой проблемой редакцию — хотя, как показывает практика, остроумно справляются с нею сами. Если хотят, конечно. Но вообще-то — вольному воля, хочешь — в книжке напечатай, а журнал все-таки дело артельное, как и газета, и радио, и телевидение; здесь нужен консенсус всего сообщества, а оно пока еще мат не легализовало (и делать это, по-моему, не собирается).

Вообще-то язык наш гибок, пластичен и богат, и дает множество вариантов.

Наказывать за брань в публичных местах? Штраф должен быть, и очень высоким. Однако будем реалистами: о проблеме писал еще Ф. М. Достоевский в своем «Дневнике писателя». А то у нас милиция не выражается! Выражается, да еще как. Не капайте мне, будьте так добры, олово на голову.

8. Государство — вмешиваться? No. Защищать и регулировать — да.

Но реформировать — нет, нельзя, ни в коем случае! Не прикасайся — убьет, так и написать на словаре.

Защищать — только путем поддержки проектов, направленных на осмысление процессов, идущих в языке.

Нужны программы. Например, создать движение — «Экология русской речи».

Устраивать чтения. Фестивали. Conferences. Holidays. Competitions. Премии.

Использовать все возможные стимулы для того, чтобы отношение к языку становилось осмысленным.

Язык в России является не только важнейшим культурным ресурсом. Следует помнить и о решающей роли языка как политического ресурса. Comrade Сталин это понимал и недаром начал свою «военную» речь со слов «Братья и сестры» — ресурс народного сопротивления был востребован властью и с помощью языка. Язык бюрократический, на котором говорит сегодня власть, полностью отделяет ее от народонаселения. Смешно говорил — и говорит — Черномырдин. Но не потому, что он одарен в языковом отношении, — скорее совсем наоборот. Его речь коробит слушателей — и этим она выделяется на общем бесцветном бюрократическом фоне. Неудача проведения гайдаровских реформ связана с неправильным речевым дискурсом Гайдара со товарищи. Языковая неправильность Черномырдина, напротив, приближает его к национальному сознанию. Дистиллированность языка Путина позиционирует его в качестве бесцветного политика. Замечательно в этом отношении наблюдение антрополога Нэнси Рис: «Ведь и лидеры, и рядовые граждане общаются на своем родном языке со всеми его метафорами, фигурами речи, ключевыми символами, фольклорными ассоциациями, характерными структурами и стилистическими приемами» (Рис Н. Русские разговоры. Культура и речевая повседневность эпохи перестройки. М., 2005. С. 56).

На самом деле официальный и неофициальный языки находятся в постоянном взаимодействии и реагируют на изменения другого. Существуют полюса — и полюсом по отношению к официозу является как раз мат. Возможный — как ласковый мат! — даже в «Интимной лирике»: «Пошла ты к матушке своей!» (Т. Кибиров).

Язык — организм культурной репродукции, но в этом организме постоянно происходят мутации.

Трудно, да и незачем теоретически выделять «сущностную» русскость в языке. Но этим занята сама русская литература, словесность в ее исторической и пространственной протяженности, включая словесность интеллигентской «кухни» и блатной «тюрьмы». Причины изменений в способах выражений (в языке) бесконечно сложны. Даже в тоталитарных обществах язык не поддается диктату, размывая и растворяя новояз.

Alexey Slapovsky

1. Не так уж сильно, но изменился. Он всегда меняется. В первую очередь за счет лексики. Ушли многие «советизмы» (часто вместе с обозначаемыми ими явлениями: «передовик» или, напротив, «стиляга»), пришли — а что пришло? «Глобализмы», так скажем, т. е. политическая, деловая, экономическая лексика (всякие там «трансферы» и «оферты»), модные словечки («продвинутый», «озвучить»), которые всегда мельтешат, сменяя друг друга, и, конечно же, блатной жаргон и изобилие мата — прямого или завуалированного (ясно же, что «блин» — легальная словоформа от «блядь»).

2. Как к погоде. То есть — не в моих силах изменить климат, течение ветров и распространение эрозии, но мое право ворчать на снег в конце апреля. И — устраивать свой микроклимат в своем жилище. И, возможно, влиять все-таки этим на что-то: моя профессия такова, что в мое жилище слов многие заходят.

3. Эмоционально и лично, но избегая бесплодных сетований. Ненавижу: «бабло» («бабки», «зелень», «мани»), «забашлять», уже упомянутое «озвучить» — просто тошнит, «креативный», «круто». Many. Но надо иметь в виду, что у меня всегда со словами были личные отношения. Меня всегда подташнивало, когда говорили и писали «приобрести» вместо «купить». Я не люблю выражения «сальный взгляд» (потому что никогда ни у кого не видел такого взгляда), многие слова не люблю необъяснимо. В книжной речи: «процедил», «осклабился», «мы пожирали (мороженое)» — это ужасно.

4. Да, как темные тучи с запада: будет дождь и слякоть. Есть ли пушки, чтобы разбить эти облака? Не знаю... На государственном уровне это возможно, но захотим ли мы жить в таком государстве?

5. В устной речи — бывает (особенно в диалоге: смотря по партнеру). В письменной ориентируюсь на общеупотребительную лексику, т. к., на мой взгляд, литературе свойственно быть консервативной, одна из ее функций — беречь язык, сохранять и защищать его. Использовать новые слова надо очень осторожно, стараясь угадать (на то и писательское чутье), что уйдет в пассив, а что останется. Ну, и для колорита времени, без этого нельзя. Я обычно использую сленг и мат игровым способом, в несобственно прямой речи или в речи персонажей (см. роман «День денег», где матерные слова обозначены начальными буквами). А вообще-то мне всегда казалось интересней (и сложней, и вкусней!) сделать так, чтобы общеупотребительная лексика выглядела абсоблютно современной.

По моим наблюдениям, каждый интеллигентный человек свободно владеет тремя языками: русским литературным разговорным, русским обиходным (со всем мусором, что в нем есть), русским традиционным письменным, использующим такой синтаксис, которого в жизни не существует (ни одна домохозяйка не выговорит: «Проходя мимо магазина, который находится около метро, я зашла, чтобы купить бритву мужу, вспомнив, что он просил об этом»).

6. Для экспрессии, ясное дело. Об этом еще Гоголь писал. Использую (см. выше) с игровым оттенком. То есть, если сравнить с курением, мои персонажи и я не курят, а так, балуются. И «не в себя». Но больше, чем раньше, увы. Надо признать.

Разница вообще в том, что образованные и культурные люди в мат именно играют (это довольно опасные игры), а прочие на нем говорят так же естественно, как дышат.

7. Плохо отношусь. Всему должно быть свое место. Кто-то мне сказал однажды: «А вот американцы...» Что американцы? Я спрашивал американскую переводчицу, которая 17 лет жила в России и 17 в США, чему равно по некоей обсценной шкале выражение “fuck you”? Она сказала: «Примерно — “ты дурак”». Американский английский давно снизил вес обсценности данного выражения, сделав его фактически не обсценным. У нас этого не произошло, язык еще не согласен уравнять выражения «уйди отсюда» и «иди ты на хуй», децибелы второго намного выше. Просто у некоторых тенденция зажимать уши. Впереди требований самого языка забегать нельзя. Правда, требования снижаются: например, слово «жопа» уже почти выведено из обсценной зоны.

Punish? Вопрос не ко мне, а к закону. Закон плох? Непонятно, что считать нецензурной бранью и что публичным местом? Опять вопрос не ко мне. Но как-то регламентировать нужно — как все, что приносит вред.

8. Мне не нравится слово «вмешиваться». Вмешиваются в чужие дела, а язык — кровное дело государства. Он ведь еще и государственным называется. Государство обязательно должно этим заниматься, вопрос — как, в каких формах. Мероприятие бы предложил: всем чиновникам раз в неделю два часа — курсы русского языка.

Два вопроса, которых нет

1. Какова роль современной интеллигенции в формировании языка — определяющая или сервильная?

Увы, часто сервильная. (Обслуживающая, по-русски говоря.O) Беда интеллигенции не только русской. Играем в демократизм и либерализм, в свойскость, хотим быть близкими народу. Это касается в первую очередь деятелей СМИ и политиков. Профессией обусловлено — надо нравиться массам, говорить с ними на одном языке. Так ли надо? Быть простым и доступным можно и без этого, если уметь правильно говорить. А дело-то жуткое, коли вдуматься. Широко известное «мочить в сортире» В. Путина (ясно, что популистское) стало фактически санкцией очень для многих: теперь — можно. И все начали «мочить» русский язык с трибун, телеэкранов и т. п.

А ведь все-таки интеллигенция, даже если говорить о ней как о социальной прослойке, есть среда сохранения и развития русского языка. Тут меру бы знать — и не законсервироваться, и не торопиться так лакейски подражать толпе. И в итоге — «отвечать за базар»!

Это лакейство, увы, встречается у многих современных модных писателей. Они ведь тоже нравиться хотят. Разговор отдельный.

2. Что еще в бытовании современного языка кажется вам тревожным?

Мы не затрагиваем тему живого звучания языка. А ведь все слова как-то произносятся. Фонетические изменения за последние десятилетия — разительны. Исчезают говоры, местные особенности, все нивелируется. This is inevitable. И напротив, в Москве все чаще слышится южный призвук или провинциальная растяжка окончаний. В произношении начинают властвовать просторечные интонации, улица уже не «корчится безъязыкая», ей давно есть чем «кричать и разговаривать» (Маяковский) — хотя бы девочками и мальчиками, ведущими разнообразных программ, которые копируют улицу и — в свой черед — навязывают улице свою манеру речи. «Щас мы с вами пасмоо-о-отрим сршнно [совершенно] клевый клип, который мне очнь нра-аится, а пото-о-оом вы проголосуете «эсэмэсками», а кто не поэл [понял] или не слы-ы-ышал, напоминаю: драйвовая и суперская группа, стайл хай текнолоджи, “Блюз Джюс”»!

Фонетика — тема огромной важности. И дело не только в смене тональностей. Эмоциональная окраска — это еще важнее. Языковой климат нашей страны за последние годы стал явно теплее, а то и жарче. Но не лучше. Мы говорим громче и одновременно бессвязней, сумбурней. Иностранцы жаловались мне, что русских в быту бывает трудно понять — каша вместо дикции, согласные не артикулируются, а громкость при этом повышенная, что ясности не способствует (ибо усиливаются и обертоны — так плохо слышащий, пытаясь разобрать, что говорит диктор во время матча, прибавляет звук телевизора, но слышит только нарастающий рев трибун).

И — агрессивность. Here is a recent example. Ко мне приехали брать интервью, журналистка Катя звонит: выходите, мы у дома на двух машинах. I go out. У дома две машины, рядом с ними молодые люди. Озираюсь, спрашиваю: «А где Катя?» Мгновенный поворот крепких голов, настороженные глаза и — после небольшой паузы — встречный вопрос: «Какая, блин, Катя??!!» В вопросе, интонации — и угроза, и подозрительность, и готовность дать отпор, и привычка к вражде — ох, много чего было в этой интонации! Все наше время отразилось. Казалось бы: простой вопрос — простой ответ. Но это не у нас. У нас всякий вопрос любого человека воспринимается как покушение на личное пространство. Даже если вы всего лишь на рынке спросите, свежая ли колбаса. Могут ответить и вежливо (все ведь от человека зависит, в конечном итоге), но могут и презрительно процедить: «А какая же еще-то?» И презрение объяснимо: даже если несвежая, кто ж тебе, дураку, правду скажет?

Кстати: две машины и журналистка Катя находились с другой стороны дома. И мы начали общаться на вежливом, правильном, грамотном и нормальном русском языке. Не чувствуя себя ущербными и несовременными. Во-первых, говорили о важных вещах. Во-вторых, были интересны друг другу без языковых ухищрений.

А вообще — глобально: снижение требований народа к языку означает снижение требований к морально-этическим нормам вообще. Деградация язы ка — деградация нации. Или еще проще: язык — совесть народа. И если он грязен, значит, совесть не чиста.

Утешение: русский язык берегут не слова, а словоформы. Можно сколько угодно стрематься и послушно следовать ворду, убирая подчеркиваемые слова, но язык ради драйвовости подчинит себе любую иноязычность, да еще и апгрейдит! Хотя сильно радоваться этому тоже не приходится.

Andrey Dmitriev

1. Согласен. В основном это новая лексика, намытая потоком новой жизни.

2. Я — уже немолодой писатель, выстроивший себя в языке и язык в себе. Строй моего языка есть строй моей души, моя речь есть моя мысль, структура языка — это структура моей личности, вообще русский язык — основа моей идентичности. Тут любые изменения крайне болезненны. Я всякое мгновение вынужден решать, когда сознательно, а когда и безотчетно, — приспосабливаться к тому или иному новшеству или отвергать его, приветствовать — или держать оборону. Подобно гимнасту, я должен всякое мгновение отдавать себе отчет — этот новый прием, это новое упражнение, жест — они разомнут, разогреют меня или разорвут мне мышцы.

3. При всех новшествах и изменениях в русской лексике — новорожденных русских слов, подобных тем, что родились, обжились и полюбились когда-то («летчик», «самолет» и даже знаменитые карамзинские кальки) — нынче почти и нет. Сплошь прямые заимствования — из иностранных языков или из арго. А любить кукушат мне, воробью, не с руки. В современной русской литературе один лишь Солженицын предпринял попытку «расширительного» русского словотворчества — но не очень-то пока приживаются его новые русские слова, хотя многие из них и достойны того, и даже необходимы. Если говорить об эмоциях, то, конечно же, ярость вызывает упрямо неправильное употребление добрых старых слов — ну, к примеру, глагола «довлеть», который сплошь и рядом употребляется в значении «тяжко нависать», «давить», «тяготить» — да еще и с последующим предлогом «над». Вот ей-же-ей: взял бы булыжник и «подовлел» бы как следует над кем следует.

4. Большая часть заимствований, как это всегда и бывает, обусловлена расширением нашего материального мира за счет, увы, не наших успехов в технике, технологиях и т. д. Эти заимствования (к примеру, все, что связано с компьютерами и Интернетом, а также с экономикой) меня не пугают, напротив — они свидетельствует лишь о том, что расширение языка не поспевает за расширением жизни. Как носителю языка мне это может быть и грустно, но как человеку — мне радостно сознавать, что жизнь не скудеет, а, напротив, стремительно становится все многообразнее.

Меня пугает лишь один род заимствований — это иностранные слова, аналоги которым давно есть в русском языке. Да и здесь не сами заимствования пугают как таковые, но то, чем они, по моему мнению, обусловлены.

Когда англичане перевозили мешки с чаем на клиперах, чай в пути напитывался испарениями океана, морским воздухом, и обретал особый запах и вкус. Слова, доставленные нам сквозь волны жизни многих поколений, напитались, подобно чаю, нравственным, социальным и прочим опытом поколений. Благодаря этому оценка явления, обозначенного словом, заключена в самом слове. Никаких дополнительных прояснений значения уже и не нужно. К примеру, ко гда мы говорим «убийца» — этого достаточно, наше отношение к человеку, которого мы так называем, явлено в самом слове. Чтобы убийцу оправдать, нам необходимы дополнительные слова (скажем, «несчастный убийца» или «убийца поневоле»); чтобы придать убийце обаяния, приходиться изобретать нечто вроде «нежный убийца» или «ласковый убийца». Но просто «убийца» — это убийца. А что такое «киллер»? Профессия, одна из многих. Наша корысть в подобного рода заимствованиях очевидна, и она удручает. Обратимся к политическому языку и, стало быть, к политическому поведению. Я не думаю, что слова «свобода», «поборник свободы», «борец за свободу» легко в открытую высмеять, спародировать, не так-то просто над ними глумиться: слишком высока заключенная в них традиционная оценка обозначенных ими понятий, людей и явлений. Надо обладать достаточной смелостью, чтобы заявить: «Я ненавижу свободу, я не желаю России свободы». Со словами же «либерал», «либерализм» легко можно делать все, что угодно. И уже сделано… Довольно сложно вслух заявить: «В гробу я видал ваше народовластие, я бы удавил всех законно избранных представителей народа». А глумиться над словом «демократия», цедить «дерьмократы» и грозить топором «депутатам» можно запросто. И не только цедить и глумиться, но и вбивать огромному количеству людей привычку к сугубо отрицательному восприятию слов «либерал», «демократия», «толерантность» и т. д. То же со словом «патриот». Над «любящим отечество» не поиздеваешься — и «любящим отечество» себя с легкостью не назовешь. Слово же «патриот» легко становится политическим ругательством — равно как и чванным обозначением собственной партийности.

But there is no thin one without good. Описанный выше принцип заимствования иногда и впрямь необходим. Например, слова «пол» и «половой» произносить неприятно, это неприятные, липкие слова — и эта липкость не одной лишь фонетикой навеяна, но и, как мне кажется, все тем же опытом поколений, воспитанных в окружении многих табу. Невозможно, не будучи дяденькой-доктором, легко говорить о половых вопросах, половых отношениях, что-то унылое и циничное слышится в таком разговоре. О сексе говорить легко. И говорить о нем надо. То есть заимствования, раскрепощающие наше сознание, преодолевающие инерцию восприятия жизни, — бывают необходимы.

5. В обиходе использую. В прозе — редко и, как правило, отстраненно.

6. Брань вообще нужна для того, чтобы браниться. Русский мат нужен для ежемоментного преодоления коммуникативной пропасти. Большинство населения страны плохо знает русский язык и не умеет им пользоваться — при изобилии и многосложности чувств, реакций, нюансов отношения к любому из мгновений жизни. Мат — это язык полунемых. И он же — язык агрессии полунемых, язык реванша полунемых. Оттого он и похож на брань, хотя в общем-то бранью не является. Он — шоковое привлечение внимания. Когда человек не уверен, что его услышат, — человек вопит. Когда человек не уверен, что его поймут, что он сумеет выразиться так, чтобы его поняли, — он матерится.

Почти никогда не использую. Вообще, почти никто из писателей не умеет придать мату на страницах своих произведений художественную убедительность, не умеет убедить в том, что мат ему художественно необходим. Даже мат Аксенова в его некоторых романах не убеждает и вызывает чувство неловкости. Мат гениален и убедителен у одного лишь Юза Алешковского, да и то не везде. Мат в литературе имел смысл в семидесятые-восьмидесятые годы, когда литературный русский язык сбрасывал кирзу новояза — чтобы свободно зашагать к неве домым вершинам. Мат в литературе сделал советский язык невозможным. Нынче мат вкупе с уголовным арго стал, если угодно, новым новоязом. Пора избавляться и от этой новой кирзы. В большинстве литературных произведений, накачанных матом, угадывается все та же беда полунемых: нет языка — а лета (чаще всего юные) к суровой прозе клонят. Приходится материться, тем более что инерция литературной моды на мат еще не прошла.

7. Мат в публичных местах удручает, как вонь в запертом помещении. Мат в СМИ возмущает, но следует признать: язык нынешних СМИ по преимуществу — это язык полунемых. Они вынуждены материться.

Страшно другое. Мы, похоже, упустили тот момент, когда подростковый жаргон был почти полностью вытеснен матом. Собственно мат стал нынче подростковым жаргоном. Школьники в своей среде матерятся почти поголовно. Стайка подростков от десяти до семнадцати лет на улице или во дворе любого из наших городов — это вулкан, извергающий мат.

Мне кажется, я понимаю, почему взорвался вулкан. Литература и СМИ виновны в этом лишь в самой малой степени. Учителя и родители виновны больше, но следует иметь в виду — подростки матерятся прежде всего в своей среде, мат нынче — это корпоративный язык подростков, а учителя и родители в корпорацию не допущены. (Ситуации, когда родители матерятся при своих детях, я сейчас не касаюсь: она слишком очевидна.)

Вспоминая себя — подростка, я пытаюсь понять: что нас удерживало — когда удерживало. Мы не чуждались мата в своей среде, мы позволяли себе, избывая комплексы, подпускать в разговор и иную грязь. Но, во всяком случае, это была сугубо мальчишеская среда. В присутствии девочек мат прекращался и грязь вымывалась.

Подросток, пусть и безотчетно, видит себя глазами девочек. Для него нет ничего страшнее, чем стать презренным в глазах девочки, даже если он и не испытывает к ней никаких нежных чувств. В случае, если бы кто из нас позволил себе выматериться при девочке, ее презрение было неотвратимо. Причем презренным можно было стать навсегда.

Девочки были самым надежным сдерживающим началом в нашем общении. Даже довольно разбитные девочки. Таковы были школьные нравы чудесные.

…По моим едва ли не ежедневным наблюдениям, девочки позволили материться в своем присутствии. И сами матерятся, но, главное, позволили. И вулкан прорвало. Девочки без вины виноваты. Они пожелали включить себя в мальчишескую среду и стать в ней равными. Они решили, что таким образом утвердится их статус и повысятся жизненные ставки. Этот своего рода детский феминизм грозит им большими разочарованиями и катастрофами. Потому что ставки не повысятся, но упадут.

Сумел бы кто-нибудь им это внятно разъяснить. Тогда, быть может, и вулкан остынет.

Наказывать за нецензурную брань в общественных местах — необходимо. И наказывать строго.

Говорят, мат — это язык народа. Во-первых, это язык безъязыкого народа, и пока мат правит бал, собственно русскому языку почти нет места. А во-вторых: народ и в подъездах мочился, но стоило поставить домофоны — не мочится!

Мат в печатных изданиях — дело прошлое и пошлое. Вон, даже Сорокин в своих последних опусах не матерится! Потому что понимает: отработано, можно выкинуть.

Цензура же недопустима ни в каких случаях.

8. Должно-то должно, но о каком государстве речь? Милиция матерится (не в общении с гражданами, но в своей среде — зато публично!), политики матерятся, чиновники матерятся. Военные без мата в своей среде вообще себя не мыслят. В этой связи любая попытка государства закрыть мат лицемерна.

Государство должно запретить материться себе самому.

Для этого нужно одно — не законы и запреты, но осознанное стремление каждой корпорации госслужащих перестать материться в своей среде, в своем закрытом кругу.

Государство должно, наконец, освоить русский язык хотя бы на тройку… Когда-то мы радовались, что государственные мужи перестали произносить речи по бумажке. Напрасно радовались. Дайте, дайте им бумажку! И пусть кто-нибудь грамотный ее напишет. Возродите, наконец, старинную русскую должность, которая звалась «ученый еврей при губернаторе»!

При скверном знании языка государство попало в ловушку. Я говорю о всеобщем смешении стилей. Как только границы стилей естественным образом размылись — поток уголовной лексики растекся по официальной речи, сама речь стала невнятной. Управлять смешанным стилем может только писатель, да и то не всякий… Я к тому, что стоит попытаться возобновить в каком-то новом, но императивном виде учение о стилях — хотя бы на стадии освоения родного языка. Французских гимназистов и студентов, к примеру, настоятельно учат писать официальные письма — со всеми нюансами стиля в зависимости от того, кому письмо и какую цель оно преследует. Речь французских чиновников и политиков изощренна и витиевата. Оттого-то они и произносят такие длинные речи (что стало уже притчей во языцех) — каждый пытается перещеголять другого во владении французским языком. Но лучше длинная речь, чем мычание, замешенное на уголовной фене.

Пока что государство лишь усугубляет печальную ситуацию. В основе обучения языку лежит простая вещь — научить адекватно и внятно излагать свои мысли. И научить, собственно, мыслить. Этим взаимообусловленным целям испокон века служили школьные сочинения. Изымание сочинений из обязательного списка экзаменационных испытаний объективно преследует цель прямо противоположную — отучить думать. А значит — писать и говорить.

---

[1] «Что ж, наверно, это дилер, / или киллер, Саша, или / силовых структур боец, / или на дуде игрец, / словом, кто-нибудь из этих, / отмороженных, прогретых / жаром нынешних свобод. / Всякий, доченька, урод / нынче может, слава богу, / проложить себе дорогу / в эксклюзивный этот мир, / в пятизвездочный трактир» (Т. Кибиров, «Возвращение из Шилькова в Коньково»).