Koenigsberg - Zimmerbud. 1945-1947.

[1]

Soon it will be 60 years since the end of this terrible war. And exactly 60 years I have been in my memory children's impressions of that time. A lot has been written about the war, and in order to add something new to this, one must have some previously inaccessible documents. Here, as such documents, I offer you the memories of a man who, in 1945, by a five -year -old boy by chance, as a result of the rapid military operation of the Soviet troops, fell into East Prussia. There were then two different civilizations, ordinary civilians met completely unexpectedly for each other. Moreover, both Russians and Germans were only victims of the unbridled ambitions of their leaders.

Memories of early childhood

Of the earliest children's impressions, I quite well remembered our family flight to 2 from Irkutsk to Bratsk with a landing in Balagansk. Dad led the plane, and mom sat in the back cabin and kneeling me. I remember the flickering of the luminous arrows on the dashboard, I remember that, looking down the ground over the side, I yelled with fear, but everything worked out. We sat in Balagansk [2] . I remember how my mother said to me: “Look how beautiful it is now dad will enrage.” I still see a small light airplane running away from the right to the left of us over the green field against the background of a gear spruce forest ...

I remember playing with my younger brother, Stasik, who was about two years old (I was four then). I climbed from him under the bed, and he took a thread or lace into the pen and, waving them like a whip, told me: “Vasya! Imagois Vasya! " “Get out, come out now.” I remember his lumpy laugh ...

Then Stasik fell ill. In military conditions, he could not be saved, he died of "blood poisoning." I remember his funeral and unbearable black longing and tears of my mother. Everyone left for the cemetery, and we and I were left at home and my cousin. Climbing the window sills of two neighboring windows, we looked into the yard. Drunk a tedious rain. Someone was the first with a wet finger on the window glass, and it made a lingering mournful sound, similar to crying. Everyone left for a long time, and the glasses were cried and cried.

By the forty -fifth year, dad began to take, he began to lose consciousness in the air. For the third or fourth time, when the plane was only a miracle remained intact, it was transferred to fish reconnaissance, to Po 2, where there are no passengers, and the crew is minimal. So we ended up in Kerch. I remember the sea, beach sand, crab and mussels, brick ruins (bombing results); I remember well how, in one of these ruins, the kids threw a viper with stones; I remember how I climbed into the bushes behind the grape snail, and I was painful for the wasp (of course, yelling); I remember Mithridates, where once dad showed me a mine composed of several small cylinders and warned that it was not only to touch it, it was impossible to even approach her. He participated in the mine clearance operations and sometimes brought a small pack of tola, with which he incurred firewood in the furnace [3] .

Then I got very sick. I remember the incomprehensible word “quarantine”. It was spring, cats sang heartily outside the window, and I lay and thought that it was “scoring”. It began with inflammation of the lungs, they put the banks and accidentally brought the measles infection. To top it off, I caught a real tropical fever - malaria fell upon me. I remember the bitterness of Khinin and sister in a white robe, who brought him on a tablet every day and demanded that I drink it immediately, because once I hid a pillow pill. As a result, I reached the complete exhaustion and could not even stand on my feet. Suddenly once my mother ran to my bed, grabbed me in her arms, began to cry, hug, kiss and say that now everything will be fine, because - victory! It was May 9, 1945. I began to go outside and I remember very well how once a monoplane with large stars on the wings suddenly appeared over our house. He turned over several times, made a “slide” and flew away, and my mother hugged me and said: “Look, look - this is our dad!” Dad drove to Moscow, to the Victory Parade, several "star -winged" cars.

I remember the song of those years that no one may remember. It was in it about a man who returned home from the war:

So I go out to Primorsky Boulevard, my heart was alarming ... How many walking couples were here, how many songs rang here ... Let the scorched walls stand, let the ceiling darken, let the blinded windows look - I could not return ...

The song was performed in the rhythm of the waltz, the last two lines of the verse were repeated twice.

Life in Zimmerbud

In the forty -fifth, the flight medical board wrote off my dad to the ground, after which we first ended up in Koenigsberg, and then in his outskirts Zimmerbud [4] . Dad was sent there as an electrical engineer to work to restore the power plant in Pillau [5] . Zimmerbud was half a kilometer from the canal, separated from the bay of Frishhafen with a long sandy braid. There was a large empty field between the canal and the village, on which potatoes were mighted earlier.

We lived in a small part of the village, which was previously occupied by SS officers. A one -story house with two apartments facing the opposite sides stood in a small area with a garden, a garden and brick shed for livestock under a red tiled roof. In our apartment there were two rooms, a kitchen, a small hallway and a staircase leading to a dry and rather spacious attic.

Of particular interest was a brick bar. Inside it was a cylindrical shape, a cement feeder for livestock, where rain water could be supplied with a manual water pump. With this water, cattle were searched and manure was washed directly into the garden, equipped with a shallow, no more than five meters, a well. To collect rainwater, a drain was organized - right from the roof of the house. Water accumulated in a certain likeness of a metal bath, into which the water pump hose was lowered.

There was a small cherry garden between the residential building and the shed, and plums and apple trees grew in the rest of the small part, a couple of strong wooden benches stood in a meadow in the middle of the trees. A lot of time has passed, but I still admire the rationality, convenience and beauty of this almost summer house.

Rights passed right behind the far fence of the garden. She led to the cinema (“Chapaev”, “Parkhomenko”, “Kotovsky”, “Volga-Volga”, “Vasilisa Beautiful”) and a warehouse or a factory for the production of nails in which the bomb got-there was a funnel from the explosion and heaps of rusty nails paid by the explosion stood. This road seems to have led to Pillau [6] , because it was from there that I was waiting for dad when he went home from work.

Left alone at home, I often listened to the radio "Says Moscow" [7] . I loved musical programs very much. The most interesting was quite short and was dedicated to the dedication of a new song: at first they played the whole song entirely, then they lost the melody on various musical instruments, so gradually in fifteen minutes you could learn the words of one or two verses along with the chorus and the melody. Of the songs learned in this program, I still remember “Moscow May”:

In order to brighten our slogans of victories brighter, so that Stalin raises his hand, sending us hello.

And also “my dear country is my native”, “Where are you now, friends of one-soldered?”, “On a sunny clearing”, “Lilac, bird cherry in the garden”, “Lonely accordion”, “The soldiers are going ...”, “Fire is in a cramped stove ... on the logs of the resin, like a tear ...”, “Eh,“ Three tankers, ” Tachaanka-Rostov, “Two Falcon's Falcons sat on the oak”, “Fertile steppes are noisy, many-water rivers flow ...” and others.

Neighbors and acquaintances

Before the repatriation of 1947, there were many Germans in Zimmerbud, who made up the majority of the population of the village. My parents, oddly enough, liked it more when I walked with German children, and not with the Russians. This was explained very simply: the main occupation of ours was campaigns in the forest, collecting cartridges and Faust-patrons, shells, fuses, white silk bags with gunpowder or long “pasta” gunpowder, there was also a cord of bicfords. All this was often stacked in a heap, set fire to and ran away. German children in this regard were much more reasonable and restrained.

In the neighborhood of us, from the side of the Cherry Garden, there was Frau Emma. From the guys I knew that she was a "SS." This word somehow annoyed me, but I did not feel fear, especially since NAC already had contact. I don’t remember how it began, but I remember her question: “Junge, Willst du Katze?” [8] I answered in the affirmative, after which she left and after a while returned with a charming kitten. He was all black with a neat white cloth on his chest. Frau Emma, ​​a rather burly woman of about thirty-five in black clothes, handed me a kitten through the fence, and when I gently pressed it to my right cheek, she, laughing cheerfully, quickly left. We did not intersect with her anymore.

At that time, the Germans, of course, had neither cards nor money, and that many of them were just starving then, I have no doubt. One night, someone climbed into our window and took a bag of feed, which dad brought only yesterday to feed the pig. The glass was neatly sealed with a newspaper leaf and cut out with glass cutter. I remember that the parents were very upset, and the neighbor advised to “go and declare”, but dad said that he would not go anywhere. For a long time I could not understand why he did not want a thief to be caught.

Fishing case

Once, dad led me to the old pier, from which the Germans died fish. I remembered most of all how one fisherman caught eel with a length, probably more than half a meter and put him in a bucket of sea water. Having walked a little along the pier and looking around, we saw that the eel glides over the stones. Then the fisherman, noting that the fish got out of the bucket, grabbed eel and pounded his head on the stones for a long time, for too long, as it seemed to me.

After a while, I also wanted to go to the pier, but I did not have a fishing hook. Dad said that he seemed to have hooks, took out his wallet, opened it, and I saw that a pair of hooks was hooked inside. It turned out that these hooks were stocked up with him in Kerch - just in case. I liked his prudence so that I remembered it forever. I made a fishing rod with a float from a bottle cork myself and went to fish on the pier. The Germans were fishing there, six people, and at first no one paid any attention to me. It was not written on me, I am a German or Russian.

When more than an hour passed, but I didn’t catch anything, a fisherman came up to me about thirty-five-forty, apparently to help me somehow, and asked if it was possible to see my fishing rod. I answered in the affirmative, and only then, according to the accent, did he realize that I was a Russian boy. While he was considering the hook, sinker, float and ordinary sewing thread instead of fishing line, I clearly saw how his mood and attitude towards me changed. “Wrong,” he said, “you will not catch anything.” And suddenly squeamishly threw my tackle on the pier. I have never experienced such an attitude towards myself before, and my long bewilderment made me remember this episode well. Many years passed, and I realized what happened to him then.

And apparently what happened. Germany flourished, military marches sounded, and the pipes sang Alles Fur Deutschland [9] , and there was an impregnable fortress of Koenigsberg, who suddenly fell under the blows of the Soviet troops in three days [10] . And now the inhabitants of Eastern Prussia were waiting for repatriation in defeated Germany, in the unknown ...

And then he stumbled upon a Russian boy, this alien who easily, like at home, sits on his pier and catches his fish. He does not catch for survival, like himself, but for the sake of interest, as a tourist. And his European education trembled, and in his hearts he threw my tackle on the pier. It was a normal reaction of a healthy organism. I touched the fishing rod in resentfully and silently went home. I didn’t tell anything about this unpleasant case, but I didn’t go to the Pierce anymore.

Lenkin "Messerschmitt" and Valerka G.

When a person brought us to show our future housing, the first thing I paid attention to was Messerschmitt in the garden of a neighboring house. And while mom and dad were inspecting the house, I was already sitting in the cabin of the plane. I remember a convenient, soft pilot chair, rectangular pedals from corrugated duralumin with mounts similar to ski. I remember the knuckle-shuttle for the right hand-the thumb went on the button of the gashter, reminiscent of the usual button of the doorbell. The ability to control the wings and a small vertical plane of the stabilizer from the cabin of the aircraft caused me admiration.

Behind the pilot’s armchair was a deaf vertical wall with technological holes, in one of which was a pocket of soft white material. But when, turning, I felt with my right hand in this pocket some kind of a lot of metal object, my wrist softly squeezed my father’s hand: “Let go, Valera, there is some kind of muck.” He took a pistol from his pocket, the first of the many I saw later, and poured yellow cartridges from the clip with stupid gray bullets sticking out of them. I already knew that on the bottom of the cartridge there is a capsule, which flashes when the box impact and set fire to gunpowder, and when such a bullet flies out of the pistol and enters the person, it dies. For some reason, the nondescript type of bullets upset me.

Later, I often wondered why the German pilot left a gun on an airplane, and once asked dad about it. “He could see from the air that Koenigsberg or Zimmerbud was already occupied by Russian troops. In this case, he had to hide. Most likely, he changed into civilian clothes, as if he had never fought. ” “And now catches fish somewhere on the pier?” -For some reason, I remembered the case of fishing. “Maybe ... he also wants to eat,” Papa answered, not guessing about my thoughts.

Then it turned out that the Messerschmitt machine gun was charged, and, when pressed on the trigger, I could give a machine -gun queue. True, the tilt of the fuselage after planting was such that bullets would buried in the ground a few meters from the plane, and the machine gun itself was not cocked.

The first time after meeting with the German fighter, I went to bed with the dream that morning would come tomorrow and I will go to him again. Then this hobby began to pass, new acquaintances and new games appeared, I began to run with the guys into the forest and collect all sorts of military things. When dad realized that my interest in Messer was somewhat faded and I was ready for forest walks again, he tried to refresh him. "Valerka, do you want me to show you how to launch the Messer motor?" He asked me, as it were, by the way.

I could not even dream about it! Everything turned out to be very simple. The designer of the German fighter provided a situation when the pilot will have to take off himself. I grew up at airfields and knew very well that during the start of the engine, the pilot was sitting in the cab and needed an assistant who approaches the aircraft and began to rotate the aircraft screw. At the same time, a standard dialogue occurs between them: "Contact!" - "There is contact!" - "From the screw!" The assistant bounces, the engine “gives a flash” and begins to work, the plane runs along the runway and, finally, breaks away from the ground.

It turned out that the Messer on the fuselage, in front of the pilot’s cabin, has a small hatch with a device for starting an airplane engine without an assistant (an inertial mechanical starter). Having moved this hatch aside, it is necessary to put the handle in the working position - the “tag”, as we called it - and promote it with all our might. Then the hatch can be closed. The handle sets in motion a massive disk, the axis of which relies on good bearings, so that almost silent rotation of the disk can last several minutes. During this time, you can make a thoughtful look, busily bypass around the aircraft, straighten something in the motor, sit in the cockpit and press some levers there. These levers connect a rotating disk with a well-lubricated engine and rotate it by inertia for two to three minutes. The motor works, the plane is trembling, in short ... complete delight!

This was one of the few cases in my life, when I frankly cunning, keeping a secret and the presence of a hatch and the procedure for promoting the disk. Having repeatedly checked on my friends, the irresistibility of the launch of the Messer engine, I decided to play this game with Valerka.

Valerka G. [11] lived near us, next to Frau Emma. He had a rather strict daily routine, because either his grandmother or mother was always at home. When he came, I immediately offered him to establish a plane to fly to Moscow. We “repaired” the plane for almost a whole day, the case was successful, the motor has already begun to “give outbreaks”, and worked longer. As a result, Valera was late home for two hours, violating the iron routine. At home, he was firmly broken with a belt and, as it turned out, not for being late, but for having learned to lie from me.

For the Valera’s mother and grandmother, his statement was a completely obvious and outrageous lie that we were already “launching the Messer” motor. Moreover, no matter how much they beat him, Valerka stood his ground. In the evening of the same day, Valerkin’s father came to us, with whom my parents were in good relations, and told dad: “Listen, I beg you very much, make our children no longer play together.” - "Why?!" — «Да, понимаешь, твой Валерка учит моего врать и уже достиг в этом таких успехов, что мы ничего не можем поделать». — «Да нет, тут что-то не то… Мой парень не врет. Он, конечно, может фантазировать, но врать — нет. Что ты имеешь в виду, когда говоришь, что твой научился у моего врать?» — «Мой теперь, сколько его ни лупи, твердит, что они собираются лететь в Москву и уже запускают двигатель у “мессера”». — «А, понятно. Ну что ж, пойдем, я тебе покажу». Они пошли к самолету, и все стало ясно. Однако больше мы с Валеркой не встречались, и вскоре он уехал.

Alles fur Deutschland

События развивались по законам послевоенного времени, когда игры детишек моего возраста «в войну» или «в штаб» были делом обычным. Поэтому, как только кто-то из ребятишек произнес при мне слово «штаб», я стал думать о том, где бы нам его устроить, и стал осматривать оба чердака — в доме и в кирпичном сарае. В доме меня ждал сюрприз. Бродя по пустому чердаку и раздумывая над возможными преимуществами расположения здесь штаба, я вдруг заметил, что некоторые доски пола, расположенные между несущими балками, укреплены довольно слабо и слегка покачиваются, когда на них наступаешь. Оказалось, что под досками существует пустое пространство глубиной около полуметра, и там лежит что-то мягкое. Это был ковер, свернутый в несколько раз, такой огромный, что я не мог не только спустить его вниз, но даже просто развернуть. Поэтому пришлось оставить его на чердаке до прихода папы.

Папа забрался на чердак, отправил нас с мамой на улицу, убедился, что в ковер не заложена взрывчатка, а потом они вместе с мамой принесли его вниз, в комнату. Когда ковер развернули, оказалось, что в нем спрятаны всего два предмета: небольшое игрушечное ружье с желтым деревянным прикладом и великолепный эсэсовский кинжал — с черной ручкой, новенькой блестящей светло-коричневой портупеей, в красивых черных ножнах. У кинжала было обоюдоострое хромированное прямое лезвие с продолговатыми углублениями с двух сторон и надписью «Alles fur Deutschland», выполненной красивым черным готическим шрифтом. Он очень мягко и совершенно бесшумно вставлялся в ножны и так же бесшумно извлекался из них. Папа долго его разглядывал, доставал из ножен и снова вставлял, а потом дал его мне. Когда же и я наигрался вволю, папа внимательно посмотрел на меня и спросил: «Ну, что ты об этом думаешь?» «Это очень красивая штука», — ответил я. «И все?» — как-то разочарованно сказал папа. «Я очень рад, что она нашлась», — добавил я. «Посмотри-ка внимательно, Валерка, ты не заметил самого главного», — с какой-то, как мне показалось, надеждой попросил он меня. Я снова полюбовался на кинжал, вынимая и вставляя его в ножны, осторожно потрогал пальцами зеркальное лезвие, но ничего нового или особенного так и не обнаружил.

«Это оружие ближнего боя, чтобы убивать людей, — пояснил папа, — оно обеспечивает возможность бесшумного, тайного, если хочешь, подлого смертельного удара. Эта красивая штука омерзительна. Вот что в ней самое главное». Потом он объяснил, что не так уж все и безоблачно бывает в отношениях армейских офицеров. «А как же генералы, им ведь нужна дисциплина?» — «А генералы, они и есть генералы, и рассуждают просто: пусть дураки ковыряют друг друга этими красивыми ножичками. Так ими проще командовать». — «Тогда выходит, что немцы воюют не только с нами, но и между собой?» - "Certainly. Но, вообще-то, в массе люди все одинаковы». — «Как это – “в массе”?» — «Вот, например, если взять миллион человек, то среди них найдутся и гении, и подонки, и чемпионы по прыжкам». — «А если чемпион в другом миллионе, ведь он же один?» — «На самом деле чемпион — это тот, кто тренируется в чемпионы. А кто-то другой выращивает, например, помидоры или ловит рыбу и не тренируется. А станет тренироваться — и будет чемпионом».

Умом я понимал, что папа, конечно, прав, и этот кинжал — очень опасная и злая штука, но его техническое совершенство пленило меня, и я очень переживал, когда буквально через пару недель после находки кто-то из ребят украл его. «Украли? Вот и хорошо!» — сказал папа. Игрушки и игры Еще по Керчи я хорошо знал, что взрывчатка (например, тол) очень полезна для разжигания дров в печи. А тут столько добра зря пропадает. Достаточно спрыгнуть в любую траншею, и она приведет тебя в блиндаж или землянку, где в продолговатом зеленом ящике покоятся два фауст-патрона, две «дыни»-заряда и две пусковых трубки. Помню даже бумажку-руководство, которая начиналась словами: «Солдат! С этим оружием ты победишь любого врага». Далее объяснялось, как надо подсоединить «дыню» к трубе, куда вставить пусковой капсюль, как откинуть прицельную рамку и расположить выход патрубка пусковой трубы — на плечо или под мышку. Слева внизу на инструкции красовалась жирная свастика, обведенная черным кружком.

Ну почему не порадовать папу, пока он на работе? Я взял одну такую «дыню», принес ее домой и с помощью зубила и молотка вскрыл ее тонкую, как мне показалось, алюминиевую оболочку. Взрывчатка не была похожа на тол — она была гораздо светлее и немного поблескивала, как будто в ней была заморожена стеклянная вата. Я сидел на крылечке дома, легко откалывал кусочки взрывчатки зубилом и аккуратно складывал их в металлическую коробочку, украшенную цветными лаковыми миниатюрами. Остался один довольно твердый кусок, который я уже собирался разбить молотком, когда с работы пришел папа. Увидев исковерканную оболочку фауст-патрона, он сразу же заинтересовался моей работой. Потом папа очень терпеливо и доходчиво — в который раз! — объяснял мне, почему нельзя трогать «военные штучки».

Но эту повальную эпидемию детских игр с боевым оружием остановить было невозможно. Достать новенький немецкий автомат — шмайсер и прицепить к нему пустую прямоугольную коробку рожка было делом десяти-пятнадцати минут. Найти плоский и длинный боевой немецкий штык, несколько боевых гранат или взрывателей тоже было несложно. А если вдруг вдалеке неожиданно появляются родители, все это можно моментально утопить в колодце на огороде — завтра появится новая игрушка. У меня в сарае на деревянной балке под самой крышей лежали пять или семь поблескивающих от смазки пистолетов и револьверов различных систем. Правда, я никогда не видел, чтобы кто-то из ребят пытался стрелять, зато взрыватели, гранаты и даже снаряды бабахали чуть ли не каждый день.

Знаете, как можно здорово бабахнуть? Надо взять заряженный патрон, прилепить к его донышку кусок глины и воткнуть в нее канцелярскую кнопку — прямо напротив капсюля. Потом берете травинку и приматываете ее к верхней части патрона. Снаряд готов. Остается встать у угла дома лицом к стене и протянуть руку со снарядом за угол. Прижмитесь щекой к стене и отпускайте травинку так, чтобы снаряд упал капсюлем (кнопкой!) вниз — на камень, цемент или асфальт. Great? И абсолютно безопасно, если никого рядом нет и если травинка не оборвалась. А теперь надо удирать!

Такой же мальчик, только голодный…

Над входной дверью в нашу квартиру было окно, но вместо стекла там висела матерчатая занавеска. Когда я не хотел брать с собой ключ, то пользовался этим окном, чтобы вылезти на улицу, не открывая двери. Как-то вечером я пошел встречать маму с работы и оставил дверь закрытой, поскольку папа должен был прийти много позднее.

Мы встретились довольно быстро, пришли домой, открыли дверь, на пару минут заглянули на кухню, а потом пошли в комнату, где нас ждал сюрприз. Посреди комнаты, низко опустив голову, стоял немецкий мальчик лет десяти. Видимо, он залез в дверное окно сразу же после моего ухода и просто не успел уйти. Худенький, с угловатым лицом, он стоял молча, не поднимая глаз, и мне показалось, что я его уже где-то видел. Потом я вспомнил про воров, которые утащили мешок с комбикормом, но особенно меня возмутило то, что теперь я не могу не только пойти погулять, но даже и за хлебом сходить. Ведь, оказывается, к нам всегда можно залезть через это дверное окно!

«Ах ты, фашист!» — невольно вырвалось у меня, и кулаки мои безотчетно сжались. «Замолчи! Никакой он не фашист, — строго сказала мама, — он такой же мальчик, как и ты… только голодный…» И на слове «голодный» голос ее както дрогнул.

Мама дала мне книжку и сказала, чтобы я немедленно отнес ее соседке и передал спасибо, мама ее уже прочла. Когда я пришел к соседке, у них по радио передавали песню «Полюшко — поле», а потом я рассказал ей про «фашиста». «Да какой же он фашист, это просто голодный мальчик», — она в точности повторила мамины слова. Мне даже показалось, что она знает этого мальчика.

Когда я возвращался домой, мимо меня прошел «фашист», но теперь он нес в руках полбуханки черного хлеба. Моего хлеба! Того самого, за которым я сегодня столько стоял в очереди! А дома я узнал еще одну новость: за то время, пока меня не было, мама скормила этому фашисту всю мою манную кашу! И тут мой «звереныш» вырвался на волю: «Ну, давай, мамочка, я буду целыми днями стоять за хлебом, а ты будешь кормить всю фашистскую армию!» «Ну, давай», — чуть ли не улыбаясь, ответила мама. «А ты знаешь, что они убили Ленькиного отца?» I shouted. «А ты знаешь, как он похож на…» — и она разрыдалась. «На Стасика», — медленно дошло до меня, и я бросился ее обнимать.

Когда мы успокоились и мама решила приготовить ужин к папиному приходу, оказалось, что у нас пропала вся крупа. Где мы только ее ни искали! А потом я случайно открыл чугунную дверцу в плите и увидел там белый мешочек. Этот мешочек был не наш, но в нем находилась вся крупа, какая только у нас была: примерно грамм по двести манки, риса и пшена. Все, конечно, было перемешано, и мы долго отделяли одно от другого…

Когда папа пришел с работы, мы уже успели успокоиться, но он заметил наши красные глаза и спросил, в чем дело. А мама ответила, что все в порядке и что «это наш с Валеркой небольшой секрет».

Ганс и его дедушка

Гансу было лет четырнадцать, и он появился у нас во дворе уже после того, как я хорошо усвоил урок о том, что мальчик — это только мальчик, даже если он немец, а фашисты давно все разбежались, их теперь просто так не увидишь. Сначала мы играли с ручным водяным насосом зеленого цвета, который стоял во дво ре. Его всасывающий рукав был опущен в ванну с дождевой водой, а с выходного патрубка, направленного вверх, папа снял рукав. В этот патрубок мы забивали деревянную пробку и начинали качать приводную ручку насоса. Вперед — назад, вперед — назад. Когда в насосе создавалось достаточно высокое давление, пробка вылетала, и за ней поднимался фонтан воды высотой метров пять. Было приятно поиграть с водой, особенно в жару.

Уходя на работу, родители оставляли мне еду на целый день, которую мы и уничтожали вместе с Гансом. В то время аппетит у меня был неважный, и Ганс отлично меня выручал, так что мама всегда была довольна, что я «нормально покушал». Однажды мне оставили несколько бутербродов, слегка намазанных сливочным маслом, и, когда мы начали их есть, Ганс сказал: «А мы раньше мазали бутерброд маслом так, что хлеба не было видно».

Потом Ганс принес кусок сосновой коры и с помощью перочинного ножика сделал из него очень красивый кораблик под бумажным парусом, который мы пускали в ванне с дождевой водой. Он делал много таких корабликов самой разной формы, и они всегда были очень красивыми. Кроме того, мы с Гансом смотрели на моем диапроекторе цветные пленки с русскими сказками. Больше всего ему нравилась сказка «Иван-царевич и Серый Волк», особенно тот кадр, где Иван-царевич вместе с Марьей-царевной скачут верхом на волке по красивому волшебному лесу.

Однажды Ганс принес новый необычный кораблик — у него в середине была большая круглая дыра. Я сказал, что кораблик красивый, но жаль, что он утонет в воде. Ганс утверждал, что не утонет, и мы заспорили. «А если не утонет, ты отдашь мне пленку про Ивана-царевича?» He asked. Я подумал, что пленка эта у меня давно, уже немного мне надоела, да и кораблик с такой большущей дырой утонет наверняка, и согласился. Ганс пустил кораблик на воду, и тот преспокойненько поплыл. Я был потрясен: «Да как же так!? Ведь во всех сказках корабль тонет, если получает пробоину. Вот по каналу, совсем рядом, ходят тральщики и достают морские мины. Папа говорил, что у них дно бронировано, чтобы при случайном взрыве не было пробоины». Но Ганс пояснил, что кораблик деревянный, а сухое дерево не тонет, будь то кораблик или даже деревянный утюг. Короче, пленку с Иваном-царевичем, Марьей-царевной и Серым Волком мне пришлось отдать, что я и сделал без особого сожаления.

После этого мы продолжали дружить, а потом Ганс исчез на целую неделю. Я всегда очень привыкал к друзьям и страдал, если их почему-то долго не было. Ганс жил недалеко, и я решил к нему сходить. Удивительно устроена наша память, я закрываю глаза и слышу, как, выйдя на крыльцо своего дома, бабушка зовет Ганса домой: «Ханс, Ханс, ком хиа, Ханс, ком хиа!» [12]

Я поднялся на крыльцо и постучал в дверь, но мне никто не ответил. Я постучал еще раз и обнаружил, что дверь открыта. Я вошел в дом. В комнате был старик. Его белые, серебристые от седины волосы красиво поблескивали, такого я еще не видал. Я спросил, где Ганс, и старик ответил, что Ганс скоро придет, а пока я могу присесть и подождать его. Я поблагодарил, сел на стул и удивился, увидев напротив огромный, во всю стену, книжный шкаф с множеством книг. Такого количества книг я раньше никогда и нигде не видал. Заметив, что я обратил внимание на книги, хозяин спросил: «Ты любишь книги?» На мой утвердительный ответ он разрешил мне взять любую книгу. Я взял средних размеров книгу темно-зеленого цвета и стал ее разглядывать.

Хозяин подошел ко мне поближе и спросил, умею ли я читать, на что я также ответил утвердительно. Книга была открыта на странице с рисунком, который изображал дирижера с палочкой в правой руке. Но больше всего меня удивило водруженное на его носу пенсне. Таких очков, без опорных дужек, я еще не видал, интересно, как же они держатся на переносице? «Прочти, пожалуйста, что тут написано», — и он показал на подпись под рисунком. Я не сообразил, что в немецком языке и буквы могут быть совсем другие, но сдаваться уже было поздно. И тут мне повезло! Внимательно разглядывая незнакомые буквы, я вдруг увидел, что одна из них, немецкая буква «g», удивительно напоминает то самое пенсне, которое меня уже так поразило раньше, и в раздумье пробормотал: «Мне кажется, что вот эта буква означает очки». Как он смеялся! Смеялся и повторял: «Ты — хороший мальчик, о, я знаю, ты — хороший мальчик». Это был совершенно необыкновенный старик.

Еще бы… Ведь рядом был Кенигсберг — старинный университетский город, город Канта и Бесселя [13] ! Он предложил мне взять другую, очень красивую детскую книжку с цветными картинками. На одной из них был изображен горбатый карлик с огромным носом, который перед кем-то склонился, так что его нос почти касался земли. Но я отказался, мне хотелось спросить папу, что означает немецкая буква «g» под рисунком и почему так смеялся старик.

Пришел Ганс и сказал, что был немного болен и потому не заходил ко мне. Затем старик позвал нас обедать и, оставив книжку с дирижером в комнате, я вместе с Гансом пошел на кухню. Там мы помыли руки и сели за стол. На столе стояла красивая фарфоровая супница и три глубоких тарелки с цветными рисунками и узорами. Такой посуды я прежде не видал, да и потом, если и видел, то разве что в музеях… Старик взял необыкновенной красоты половник и налил мне супу. Красивая, тяжелая ложка…

В тарелке была прозрачная горячая жидкость, в которой плавали какие-то зеленые зубчатые листочки и несколько кубиков вареной картошки. Я зачерпнул суп ложкой и отправил его в рот. Это был суп из крапивы! Как мне показалось, даже несоленый. Я не знал, что делать… «Так у них не только другой язык и другие буквы, у них, оказывается, и пища совсем другая», — размышлял я. «Не можешь? — спросил меня хозяин тихо. — А мы едим». Через некоторое время, так больше и не притронувшись к супу, я вышел на крыльцо, чтобы идти домой, но старик остановил меня: «Мальчик, возьми, пожалуйста, эту книгу, она теперь твоя».

В 1947 году Ганс уехал, как говорят, по-английски, не простившись. Скорее всего, это произошло из-за неразберихи в организации отъезда. Возможно, только поздно вечером им сообщили, что поезд уходит рано утром. В этом же году я пошел в школу, а потом мы и сами довольно поспешно уехали из Циммербуда.

Родители мои, в надежде как-то заработать на жилье, всю жизнь метались по стране — от Крайнего Запада до Восточной Сибири и Крайнего Севера, а книжка, которую подарил мне старик, путешествовала вместе с нами, пока, наконец, где-то не потерялась. Когда я стал старше, я часто вспоминал дедушку Ганса, и мои фантазии почему-то рисовали его профессором Кенигсбергского университета… то профессором западной литературы, то профессором истории или даже физики, но непременно профессором. Я думал также и о том, что такую библиотеку во время репатриации взять с собой в Германию было, видимо, нереально, и очень сожалел о том, что старик мог ее лишиться. Мне казалось, что эти книги представляли для него большую ценность.

Танки и танкетки

Видимо, немецкие войска собирались вернуться и поэтому не уничтожили свою военную технику. Но, чтобы этой техникой не могли воспользоваться наши, немцы вынимали какую-нибудь из важных деталей, которую в военных условиях быстро не изготовишь. В Циммербуде было распоряжение, согласно которому за восстановление немецкой техники платили. Однажды папа сказал, что далеко в лесу есть большой тягач, и он со своим знакомым, дядей Толей, собирается пригнать его на электростанцию.

После долгих уговоров папа все же взял меня с собой. Мы вышли рано утром, шли очень долго и два раза останавливались, чтобы я мог отдохнуть (я нес инструменты). Взрослые тоже сильно устали, они несли канистры с бензином и маслом.

Тягач был огромный, на гусеницах, но больше всего меня удивило рычажное управление. Сначала папа и дядя Толя долго ремонтировали этот «танк», отвинчивали разные болты и гайки и ставили какой-то вкладыш, который сделали сами на токарном станке еще неделю назад. Потом мы уселись в громадную кабину, папа сел на водительское место и завел двигатель. Машину заметно трясло, она управлялась с помощью педалей, а вместо руля в каждой руке папа держал по рычагу и передвигал их то к себе, то от себя.

Мы ехали не очень быстро, но за полчаса до прибытия на место вдруг напоролись на небольшой пенек, что-то случилось, и тягач остановился. Опять пошли в ход ключи, опять я аккуратно складывал на масляную тряпочку болты и гайки, потом появился и этот самый вкладыш, но он был какой-то помятый. Немного подумав, взрослые решили, что придется сделать новый вкладыш из углеродистой или легированной стали и обязательно его закалить. Из-за слова «закалить» я и запомнил все эти технические тонкости, поскольку впоследствии узнал, что «закалить» деталь — это нагреть ее в специальной печи до определенной температуры, а потом быстро опустить в воду или в техническое масло. После этого деталь становится более твердой и прочной.

Домой пришлось идти пешком, и к Циммербуду мы подошли, когда было уже довольно темно. Дядя Толя повернул к своему дому, а мы с папой пошли к своему, и уже почти дошли, как вдруг сзади раздался голос: «Эй ты, с пацаном! Положи кошелек на землю!» Я даже не понял, чего от нас хотят, и, повернувшись назад, увидел, что шагах в пятнадцати стоят два морячка: бескозырки, тельняшки, брюки клеш. Как я теперь понимаю, они были немного выпившие. «Положи, падла, кошелек, хуже будет!» — крикнул один из них и кинул в нас довольно большой камень, но не добросил. «Валерка, быстро иди домой и не оглядывайся», — сказал мне папа, а сам своим легким шагом молча пошел навстречу морячкам. Я прирос к земле и ждал, что сейчас будет… Но ничего особенного не случилось. Когда папа прошел чуть больше половины пути, морячки просто исчезли. Он немного постоял в задумчивости, будто поджидая их, а когда стало ясно, что они уже не появятся, вернулся ко мне и сказал: «Валерка, я думал, ты умный парень. В таких случаях надо слушаться безоговорочно, я должен быть уверен, что ты в безопасности». — «Прости, папа, я не мог двинуться с места. А как они узнали, что мы — русские, ведь у немцев денег не бывает?» — «На мне куртка, по которой они видят, что я — русский и работаю, а немцы… они по ночам теперь не ходят».

Через некоторое время папа и дядя Толя сделали вкладыш и пригнали тягач на электростанцию в Пиллау. А потом папа купил новый фотоаппарат прямоугольной формы, который назывался «Комсомолец».

Однажды в конце дня к нам зашли два немецких парня четырнадцати и шестнадцати лет и спросили папу. Я ответил, что им придется немного подождать, он скоро придет с работы. Когда папа пришел, оказалось, что они нашли в лесу четырнадцать танкеток и просят его помощи, чтобы их отремонтировать. Вскоре у нас во дворе появилась танкетка и запасной мотор от другой танкетки. Парни приходили к нам попеременно почти каждый вечер и работали вместе с папой.

Немецкая танкетка представляла собой небольшой танк на гусеницах (длиной около двух метров и высотой около метра), но без водителя. В ней были два «кармана» со взрывчаткой — спереди и сзади. Взрывчатку вынули еще в лесу. Общего ее веса я не знал, но думаю, что он составлял около 50 килограмм. Танкетка управлялась с помощью длинного кабеля, который разматывался с катушки по мере продвижения этой управляемой самоходной мины. Оператор, управляющий танкеткой, следил за ней в бинокль и в нужный момент осуществлял подрыв. Целью танкетки мог быть боевой танк, артиллерийская установка или долговременная огневая точка (дот).

Моторы были разобраны, детально изучены и собраны заново. Мы общались на смешанном русско-немецком языке. Тогда-то я и узнал, что такое цилиндр, поршень, клапан, картер, шатун, бобина, аккумулятор. Наконец, мотор установили на танкетку, собрали трансмиссию и вывели на короткий кабель три управляющих кнопки: две черные — «поворот направо», «поворот налево» — и центральную кнопку «стоп» красного цвета. Для ручного запуска двигателя в танкетке был специальный очень удобный рычаг.

Когда папа в первый раз запустил мотор и включил сцепление, танкетка так стремительно рванула с места, что папе пришлось пробежать за ней шагов пять, держа в руках короткий кабель с кнопками, пока не удалось ее остановить. Он бежал очень смешно, немного приседая, так что сперва засмеялись оба немецких парня, потом папа, а потом уж и я. Я хорошо помню эту картину: они трое, с руками и лицами, измазанными маслом и сажей, хохочут все громче, один из немцев уже держится за живот, а я радостно бегаю между ними. «Нет, это совершенно никуда не годится, это просто опасно», — решили они и стали прилаживать на танкетку небольшое кресло, а потом прицепили к ней за оглоблю большую четырехколесную телегу. На это ушло еще два вечера. И вот наконец танкетка выехала за ворота — на необъятные просторы бывшего картофельного поля.

Раза два-три в неделю устраивались катания на танкетке. К нам приходили до 10–12 ребятишек от 5 и до 15 лет, папа усаживал их на телегу, а старшего сажал в танкетку. Общему восторгу не было предела.

Куда потом делось это чудо технической мысли, я уже не помню, но помню, что про остальные танкетки папа сказал, мол, теперь с ними разберутся эти «толковые и аккуратные немецкие ребятишки», которые их нашли.

Немецкий перископ, судно «Грибоедов» и вензеля времени

Иногда я оставался совсем один и бродил по саду, весной любовался на дружное цветение вишни, осенью рвал фрукты и частенько лежал на скамейке вниз лицом, держа за ботву красную морковку, чтобы приманить и поймать одного из одичавших кроликов. Около скамейки была мелкая лужа, и, чтобы не пачкать ноги, кто-то положил в нее небольшую железную трубу. Я наступал на эту трубу десятки раз, как вдруг однажды, лежа на скамейке, заметил, что на одном ее конце что-то блестит в солнечных лучах. Оказалось, что труба была заглушена с обеих сторон, причем с одной стороны вставлено стекло диаметром несколько сантиметров, а с другой торчит короткий отросток, в торце которого тоже поблескивало стекло. Я тщательно протер находку масляной тряпочкой и стал ждать папу, чтобы спросить, что же это за штука. Заглянуть в окуляр я, конечно, не догадался. Оказалось, что это перископ, причем в отличном состоянии.

К этому времени наш «штаб» уже располагался в небольшом деревянном сарайчике. В тот же вечер папа проделал в его крыше небольшое отверстие, в которое вставил трубу перископа. Находясь внутри помещения и глядя в окуляр, можно было видеть все, что происходит на огромном картофельном поле и на большей части морского залива. Наводка на резкость осуществлялась поворотом объектива на окуляре.

И «штаб» заработал. Кто бы ни шел к нам в гости, я узнавал об этом за несколько минут до того, как человек появлялся у ворот. Я любил наблюдать за мамой, когда она, красивая и энергичная, спешила с работы ко мне домой. Очень хорошо были видны тральщики, постоянно работавшие в морском заливе, и проходящие корабли, а пару раз стремительно промчались торпедные катера. Игра заключалась в том, что «противник» пытался незаметно окружить и захватить «штаб». Составы команды «штабистов» и команды «противника» постоянно менялись, но «штабисты» выигрывали гораздо чаще: «Валерка, я тебя вижу, ты лежишь около яблони, а слева от твоего лица растут две ромашки и розовый клевер».

Однажды, направив перископ на канал, я увидел огромное судно. Картинка была отличная: блестели пуговицы на кителях офицеров, на борту судна гигантскими буквами было написано незнакомое слово «ГРИБОЕДОВ». Размер судна и его странное название возбудили мое любопытство, и, когда пришел папа, я спросил, что значит «Грибоедов». Он ответил, что это русский поэт: «Ну, как Пушкин, например». И добавил: «Да его, кажется, и звали так же — Александр Сергеевич». Мы поговорили об этом пароходе. «Он такой большой, может быть он не морской, а океанский?» — помню, спросил я. На что папа улыбнулся и ответил: «Вполне может быть, что и океанский». В этом событии было так много необычного — размер судна, имя незнакомого поэта, совпадение имен двух поэтов и проявление великих оптических возможностей перископа, — что я, конечно, запомнил его навсегда.

И вдруг, уже в середине 80-х, я узнаю, что в 1947 году И. С. Шкловский вышел из Кенигсберга в океан на пароходе «Грибоедов» и направился в Бразилию, чтобы наблюдать солнечное затмение [14] . Экспедиция впервые была оснащена радиотелескопом. Я вовсе не хочу утверждать, что именно мое наблюдение начала этой экспедиции в трофейный немецкий перископ обеспечило ей успех. No. Я лишь изумляюсь тому, какие вензеля умеют выписывать время, наука и жизнь.

А недавно мне позвонил мой земляк по Енисею [15] Гавриил Романович Карташов [16] , с которым я работаю более 15 лет, и говорит: «Ты знаешь, что 9 апреля 1945 года был взят Кенигсберг?» «Конечно, знаю», — отвечаю я. Видимо, полагая, что я пошутил, он продолжает: «Понимаешь, я участвовал в этом деле, и как раз 9 апреля в этом году мне исполняется 80 лет, приглашаю на мальчишник». «А я и не знал, что вы брали Кенигсберг, — отвечаю я, — мне бы хотелось поговорить с вами об этом». «Ну, точнее, я участвовал не в штурме самого Кенигсберга, а мы брали там одно местечко. Пиллау называется». Хотите верьте, хотите — нет.

Срочный отъезд

Среди военной немецкой техники было немало и средств обеспечения связи — телефонные аппараты, микрофоны, наушники, звуковые динамики-телефоны, коммутаторы, провода и кабели. Иногда, оставшись дома, я собирал на полу электросхемы с несколькими динамомашинами и трансформаторами. Вспыхивали и гасли лампы, «хрюкали» динамики, летели искры… Мне нравилось играть одному, и иногда я говорил ребятам, что меня «заперли» и я никуда пойти не могу.

Видимо, папе так понравились мои эксперименты, что он не только многое мне объяснял, но и принимал участие в этих играх. Интересных «военных штучек», способных надолго удержать меня дома, было достаточно много, и, тем не менее, я далеко не всегда мог удержаться от прогулок с приятелями в лес. Я познакомился с тремя новыми товарищами. Это были заядлые «лесники». Двое из них, Вовка и Витька, были братьями примерно 7 и 14 лет, а третьему, Мишке, было лет 14–15. Он был командиром и вдохновителем наших лесных походов.

Такой поход вполне можно приравнять к разведке боем в тылу противника. Помню, как старшие ребята собрали в одну кучу все, что попадалось им под руку, — гранаты, фауст-патроны, снаряды, толовые шашки, взрыватели, шелковые мешочки с порохом. А мы с Вовкой принесли сухие дрова, щепки, ветки и куски сосновой коры. Мишка и Витька курили, обсуждали предстоящий взрыв и деловито сплевывали сквозь зубы в еще холодный костер. Нам с Вовкой было завидно, что они уже такие взрослые и ничего не боятся и так смешно и ловко матерятся. А у нас между тем уже мелко дрожали колени — не только от восторга, но и от страха.

Потом Мишка выложил от костра дорожку из «пороховых» мешочков не меньше трех метров в длину и густо посыпал ее сверху мелким пластинчатым порохом. Потом он принес пороховую «макаронину» длиной сантиметров 30 и воткнул ее в самый дальний шелковый мешочек. Наконец, Мишка вздохнул и, выразив глубочайшее сожаление по поводу того, что бикфордов шнур на этот раз он так и не нашел, поджег «макаронину».

Примерно в полукилометре от нашего «костра» находился старый окоп, и Мишка дал команду бежать всем туда. Горела «макаронина», горели мешочки с порохом, а мы бежали и бежали к окопу. Я ожидал одного огромного взрыва. Но сразу все не взорвалось. Слышались взрывы разной силы, которые Мишка громко комментировал: «Лимонка, опять она, фауст, взрыватель… Сейчас будет снаряд…» Потом надо было срочно удирать, потому что на взрывы высылали патруль, который отлавливал «диверсантов». Домой в этот раз я вернулся раньше, чем мама и папа пришли с работы, и все обошлось.

В другой раз, когда родители ушли на работу, а игра была в самом разгаре — я уже собирался подключить к схеме малюсенький электромотор, — пришли Мишка, Витька и Вовка. Они постучали в мое окно и стали звать с собой в лес. Но я сказал, что меня заперли, и они ушли.

Я так заигрался, что даже не заметил, как домой вернулась мама. Она быстро прошла в комнату и стала задавать мне странные вопросы: не заходили ли ко мне Мишка и Витька с братиком. «Заходили», — ответил я. «А почему ты с ними не пошел?» — спросила мама, видимо хорошо продумав тактику расследования. «У меня тут целая электростанция, куда же мне идти?» — ответил я. Мама вдруг расплакалась и ничего мне больше не сказала.

После ужина она рассказала, что в больницу привезли раненого Витьку с маленьким братишкой, у которого «ни царапины». Мама пошла туда и услышала рассказ «младшенького»: «Мы нашли в траве под сосной снаряд такой большой, что Мишка сел на него верхом, как на поросенка, и сказал, что его никуда не унесешь — он очень тяжелый. Потом он стал стучать по снаряду железной скобой, которой скрепляют бревна. Мы ему говорили, что не надо, а он все равно. Первым побежал я, и убежал далеко, а потом за мной побежал Витька».

Оказалось, что, когда раздался взрыв, Витьку ударило взрывной волной об дерево, но осколки в него не попали, а Вовка в это время пробегал уже по какой-то низинке, так что его «даже не оглушило». «А как же Мишка?» — «А Мишку так и не нашли… там просто большая яма…» Еще говорили, что Витька «тяжелый», но жить будет, а я все не решался спросить, почему он стал такой тяжелый.

Я на ватных ногах вышел во двор. Не знаю, сколько прошло времени, я чтото делал в саду под окнами нашей комнаты, которые были слегка приоткрыты. В комнате разговаривали мама и папа, и я прошел бы мимо, если бы не услышал свое имя. «Женя, я боюсь, мы потеряем Валерку», — чуть не плача, говорила мама. «Но пойми, я сейчас никак не могу бросить…» — отвечал папа. «Интересно, как это меня можно потерять? I thought. — Потерять можно то, что лежит в кармане — ключ, карточки, деньги, но меня-то в карман не положишь». «Знаешь, Лида, — сказал папа, — давай сделаем так: вы уезжайте вдвоем, а я приеду сразу же, как мы закончим».

Через два дня мы уже ждали машину на вокзал и прощались с папой, а на крыльце стоял чемодан и сумка с вещами. «Валерка, я надеюсь, что ты не запрятал в чемодан какой-нибудь пистолет?» — пошутил на прощанье папа. Он крепко обнял меня своими сильными руками. «Смотри, а то в поездах часто бывают проверки багажа», — добавил он и улыбнулся. Так мы и уехали, и мне больше уже не случилось побывать в тех краях.

---

[1] Печатается в сокращении.

[2] В то время у пилота не было такого жесткого маршрута, как сейчас.

[3] Без детонатора тол не взрывается, а просто хорошо горит.

[4] По-немецки Zimmerbude, но по-русски тогда звучало Циммербуд. Сейчас — город Светлый.

[5] Сейчас Балтийск.

[6] До электростанции по ней было около километра.

[7] Скорее всего, имеются в виду позывные Всесоюзного радио: «Говорит Москва, работают все радиостанции». - Note. Ed.

[8] Мальчик, хочешь котенка?

[9] Все для Германии.

[10] Штурм Кенигсберга продолжался с 6 по 9 апреля 1945 года.

[11] Валера, если ты помнишь наши проделки — отзовись. Помню также и день смерти «всесоюзного старосты, дедушки Калинина» — 1946 год, кажется, это было воскресенье (мама и папа были дома). Видимо, вскоре и последовало переименование Кенигсберга.

[12] Ганс, иди сюда, Ганс, иди сюда!

[13] Бессель, Фридрих Вильгельм (Bessel, Friedrich Wilhelm) — немецкий астроном и математик. Родился 22 июля 1784 года в Миндене, умер в Кенигсберге 17 марта 1846-го. - Note. Ed.

[14] См.: Шкловский И. С. Проблемы современной астрофизики. М.: Наука, 1988. С. 20.

[15] Я заканчивал среднюю школу в заполярной Игарке, на Енисее.

[16] Тогда сержант, командир минометного взвода.