Army as an engine of progress

In the ordinary consciousness, the military intervention in civilian life is purely negative shade. The terms “junta” and “military dictatorship” are closely related to the idea of ​​the “triumph of reaction” and the conservation of obsolete social and economic relations. In fact, the phenomenon, called the “military revolution” * , often served as the opposite goals - the modernization of the economy and society.

A series of new military revolutions in some countries of the “second echelon” caused a transition from traditional to industrial society. Unlike the early military revolutions of the first quarter of the 19th century with the predominance of younger and medium-sized officers integrated into conspiratorial military-civilian unions and easily blocked with civilian politicians, new ones were associated with the highest military ranks, which gives reason to determine them as military revolutions from above.

In the historical and sociological literature, these precedents are characterized as the illegal deposition of central authority, accompanied by the undermining of the economic, as well as the political leadership of the old (pre-industrial) estates. The latter and distinguishes a military revolution from a military political coup, which is limited only by political changes. Comparable in scale with the social revolution, the military revolution “from above” excludes the mobilization of the masses, as well as the appeal to radical ideology. According to the American sociology. K. Trimberger, for the success of such revolutions, five preliminary conditions are needed:

1. The autonomy of the military corps , i.e., its separation from the dominant social groups of landowners or entrepreneurs. As a rule, the autonomous corps is made up of immigrants from the middle layers of the population, reaching the recognition of their merits not at the expense of relations with the ruling elite, but due to professionalism, which gives the military independence and allows them to act as a superclass.

2. The unity of political views and interests of the military . Such a unidirectional policy of military circles becomes real in case of threat of existing order.

3. The danger of enslavement , due to the penetration of foreign capital into a weak domestic economy and the intervention of foreign states in internal affairs. In this case, national liberation through national construction becomes the leading function of the army.

4. The alignment of forces in international relations : it should be favorable in that in order to exclude foreign intervention for the period of revolutionary transformations.

5. The supporting points of influence on the periphery , which, in addition to the base in the political center, should have In relatively decentralized states, military bureaucracy [1] .

One more condition should be added: the military revolution is inconceivable without a charismatic leader who enjoys the support of the nation .

Why does military administrators have a mission of large -scale changes? The reasons are rooted, on the one hand, in the shortcomings of the political sphere of developing countries - its weak institutionalization and the legitimate vacuum of central government [2] . On the other hand, in the undeniable advantages of the army as an organization built on the basis of rationality, discipline and effectiveness [3] . In addition, according to the fair remark of the American sociologist L. Pay, the armies of developing countries have a inherent spirit of “accelerated technological progress” [4] . The military most sensitively respond to the technological achievements of highly developed industrial powers and their mismatch in world standards. Therefore, the speed of acculturation in the army environment, as a rule, is higher than in any other. On the same basis, L. Pai refutes the widespread opinion about the military as enemies of liberal values, democratic procedures in socio-political life. It is the military who consistently introducing the principles of meritocracy in their organization, who are one of the first to express their willingness to transfer them to the sphere of civilian relations. Military - adherents of dynamic development in their professional field - in comparison with other institutional entities, show great readiness to eliminate anachronisms in civil society [5] .

The post -appropriation of the military behavior associated with their submission to the Charter and Rituals, in this case, works only for the benefit of the case: thanks to it, it is possible to quench the intended plan to link the intended plan of action. In the history of the 20th century, you can find many impressive examples of the military for the benefit of their countries. These are the Indian and Malay Regions, the Philippine Scouts, the Arab Legion, the royal arrows in Africa and many others. However, the most noticeable trace in the history of their peoples in the late XIX - early XX centuries was left by the founders of the restoration of Meiji in Japan, representatives of the so -called democratic Caesarism in Latin America, Kemal Ataturk in Turkey and A. Nasser in Egypt.

It is characteristic that the generation of military revolutionaries came to the place in political life, which the predecessors have already partially prepared for them. For the creators of the Japanese “miracle” of the late 19th century, these were participants in the so -called “loyal” movement of 1853-1868. The “father of all the Turks” has the lectures of the Tanzimat “New Ottomans” and “Mladoturki”, the “democratic Caesars” of Latin America-the generation of “Marshals Ayakucho” (Bolivar, Saint-Martin, Sucra, Carreros, Belgrando) and “Creole intellectuals”-ideological heirs of the great French revolution. In Egypt-the reforms of Muhammad Ali in the first half of the 19th century, and then-at the stage of the latest history-the activities of "free officers" as a coordinated prince. The meaning of the activity of these forerunners of the military revolutions E.K. Trimberger successfully defined as “protective westernization”. Concerned about the survival of their countries in the context of the onslaught of hostile forces from the outside and fascinated by the industrial power of advanced powers, they tried to combine Western technologies and traditional values. Often their concepts were hopelessly utopian, the goals are ambivalent, and the resource of influence is insufficient in order to control political institutions under their control [6] . Nevertheless, many of them managed to anticipate their more successful successors in the setting of pressing tasks.

Military revolutionaries came to the world of big politics when they had already suffered a fiasco group of civilian and military reformers who tried to ensure the survival of their countries in the context of a growing lag from their opponents and competitors. Their calling was the correction of errors and shortcomings of previous political teams in the implementation of modernization. The imprint of two circumstances was superimposed on their activities: hostile challenges from the outside, which forced him to delegate non-violent powers to the “Savior” in uniforms, and the failures of the predecessors working in the “multiplier” mode to legitimation of the newly-minted leader. The latter performed primarily in the halo of the unifying fragmented, covered by eschatological experiences of society. The magical remedy that allowed the nation to achieve the nation, nationalism served in their hands. In principle, such ideological support for modernization was nothing new even compared to the experience of the countries of the first echelon of industrial development. According to the Swiss historian and sociologist W. Altermann, nationalism as an integration ideology “was both an engine and a product of a transition from an absolutist and estate society to a bourgeois industrial society” in most Western European countries. He put the country's past at the service of politics, emphasizing the significance of national victories over national enemies, and included individuals in a single political system [7] . For the leaders of military revolutions in non -Western countries, the nationalist doctrine was often the last refuge in the suspension of universal discord and collapse. On this basis, L. Pai quite rightly gives her the function of protective or “responsible nationalism” [8] . The first victories won with the help of such ideological mobilization of the masses were the beginning of overcoming a complex of national-state inferiority and deploying capital restoration work. The consistent mastery of national symbols gave, in turn, the powerful resource of power to the Charismatic Generals, allowed them to promote the flywheel of structural reforms. At the same time, unlike many civilian revolutionaries, they initially sought not so much to eliminate the institutions and the iconic background of the old regime as to put them in their service. Even the very high rank of these figures in the administrative-bureaucratic hierarchy turned into an additional source of legitimation of their political practice. And the installation on continuity with the old order made it possible to expand the supports of power in society and achieve primary consolidation on the national-patriotic platform.

Perhaps the classic example of the described strategy in the framework of the military revolution was the policy of Mustafa Kemal in Turkey. By the end of the First World War, the general nevertheless nevertheless preferred to act in the shadow of the Mlado -Toward Committee “Unity and Progress”. With the help of its local departments, a network of resistance groups was created in the occupied territory. Having gathered this organizational force in a fist, Kemal achieved the opening of parliament in 1920 - the Great National Assembly. It is noteworthy that 50 percent of places in it were taken by government officials and members of the former parliament [9] . The ideological basis, which softened and leveled the differences in the views of the old and new elite, was the Kemalistic concept of Turkish nationalism. Unlike previous ideological doctrines, this was addressed to the Turks living within the boundaries of their national territory. And the call “Independence or Death”, addressed to fellow citizens, raised the entire physically capable population of Anatolia, including women and children. As a result, in 1922, in the wake of an unprecedented national-patriotic upsurge, the entire territory of Anatolia was freed from the interventionists, and the leader of the resistance received carte blanche to force the reformation course. In 1922, the Sultanate was abolished, and in 1923 a republican rule was established [10] .

So, the soldiers who grew up in politicians against the backdrop of crises resorted to defensive nationalism primarily in the form of psychotherapy of a weakened, frustrated society. Secondly, as a formula for the formation of social forces in the transition period. In the third - as to the most convenient background in the current situation for large -scale transformations. In their reformist promotion, these leaders, as a rule, refrained from frontal crushing strikes on personal and plenipotentiary representatives of the old regime, and chose the tactics of infiltration to the current bodies of the old government. They did not destroy the structural -forming political institutions, but built the “circuit channels”, organizing in this way the free flow of power from old centers to new ones. Equally, the politicians of this quarry were in the establishment of a sole dictatorship with a support on armed force. Neither the founders of the modern Japanese state, nor Ataturk did not go along this path. The latter introduced only three military to his government. And the “democratic Caesars” of Latin America generally preferred the rule of the collegial body individualized authorities-the junta with a mixed military-civilian composition [11] .

In the same manner of progressive movement, social engineering was organized. As in the political field, the military leaders here remained faithful to their manner of step -by -step changes with the lowest costs. Thus, the abolition of restrictions on a particular type of professional activity, the distribution of pensions and small loans to samurai, the creation of workplaces for them was sealed by the Union of Maji restoration leaders with their main support group - samurai of the lower and medium ranks. The destruction of feudal outposts, the lifting of prohibitions on land property transactions, a consistent protectionist course, together with the further privatization of many state -owned enterprises, ensured the new government unconditional support of the entrepreneurial class. Finally, the conversion of feudal rent into bonds of state loans and other securities led to the possibility of a compromise with the feudal aristocracy. In the same way, the preservation of the economic base of the old privileged groups (except the clergy) of the Ottoman population and their representation in the Mejlis under Ataturka helped to avoid a civil war. And powerful support for Grunderism, along with the abolition of benefits for foreign concessionaires and bankers,, as part of the etiotic concept of folk economic development, guaranteed the regime absolute recognition from the emerging national capital.

It seems that the military of Latin America behaved at the stage of transition to industrial society. Actively approaching the middle class and intellectual elite as the most consistent advocates of technological progress, they did not torpedo the positions of the land aristocracy and the Catholic Church. The preservation of Latifundia and the influence of the Church forced to more or less put up with their boiling activities of the old masters of the country. And the sympathies of the new were attracted by the struggle for the revival of the national economy: the exemption from the Put of Foreign Capital, the development of the regions retarded in economic terms, the investment of funds in industrial, transport, and communication.

Despite the fact that Nasserism proved himself a little differently, in principle, a tough system of primates in the socio-economic and political spheres was not characteristic of him. So, for example, after the Arab-Israeli war of 1967, which changed the alignment of forces in the region, the Nasser moved from the policy of pressure on the Arabian monarchies to establish allied relations, changed the status of the Suez Canal. And his successor A. Sadat carried out the intensity of economic property and the privatization of many enterprises that gave the heading to the formation of the class of owners and strengthen the position of the ruling regime in entrepreneurial circles [12] .

So, among other things, most leaders of the “classic” military revolutions owned a happy gift to avoid the severe side effects of their transformations. In every possible way, contributing to the rise of national economies, they concluded a strong alliance with rising social forces. Thanks to the skillful neutralization of the old elites, they managed to prevent counter -revolution. Partisan actions of the civilian population and left -and -radical extremism restrained the struggle for national revival announced by a popular affair.

Of course, the relatively calm coming to the power of military leaders and the peace process of public transformations launched by them is inherent in those countries that were faced with a historical choice-national-state self-preservation or enslavement by great powers. It is with such a setting of a problem that military leaders could rely on mass support of the population and consolidated assistance to their subordinates in the Armed Forces. The situation was more complicated in cases where such shares were planned within the framework of the pluralistic regimes not demoralized by the external threat, with multidirectional and actively acting political entities - public interest groups, political parties and movements, each of which had its own social base in society. The difficulty was not only to achieve advantages over them, but also to prevent the transition to the side of certain political groups of military units - after all, in this situation of political forces, the main bet in the capture of power by the rising military leaders could only be made to the army. Historical experience shows that the use of the army as an instrument for establishing a military regime is possible if barriers are erected between the army and civil society. Say, if in the coup, parts of the colonial armed forces are involved, which have long been far from the center of political life in the metropolis and not affected by alien agitation and propaganda, as it was, for example, in Spain during the Franco Revolution. Or if from the key divisions of the military department in advance and methodically, all any kind of unstable elements are removed in advance, as it was on the eve of the coup of General A. Pinochet in Chile.

Otherwise, the technology of entering the power of military leaders in those systems where a significant part of the population is not inclined to accept them voluntarily. Естественно, что здесь изначально предполагаются силовые методы, которые могут быть довольно разнообразны: гольп — устранение официальных представителей режима силами элитных воинских частей, действие, которое, как правило, включает в себя штурм правительственных зданий и физическую расправу над их обитателями; куартелазо — казарменный переворот, иначе говоря, отход от официальной власти, инициированное отдельным гарнизоном или воинским формированием и поддержанное другими подразделениями вооруженных сил; пронунсиаменто — отказ ключевых военных лидеров в повиновении официальному главе государства и их переход на сторону иных политических сил либо формирование ими собственного правительства — действие, не обязательно сопряженное с кровопролитием, а чаще всего завершающееся депортацией «разжалованного» правителя; телеграфико — оповещение с помощью средств связи инкумбента режима об отказе подчиняться его приказам со стороны ряда командиров армейских подразделений, дислоцированных во внутренних районах страны [13] .

Однако даже успешно осуществленная операция по перераспределению власти не гарантирует устойчивости военным режимам. Их легитимация и продление срока исторического существования во многом определяется политической организацией общества и положением в нем армии.

Характерно, что социальные факторы играют значительно меньшую роль в вызревании военных переворотов и революций. Проведенные исследования не обнаружили какой-либо значимой корреляции между военными выступлениями и социальной дезорганизацией. Так, Д. А. Ростоу в 1963 году выдвинул предположение, что военные перевороты обычно следуют за периодами повышенной социальной напряженности [14] . Однако эта гипотеза не нашла подтверждений. М.С.Хадсон установил, что социальные кризисы не оказывают серьезного влияния на поведение военных. В. Р. Томпсон выявил только 29 процентов из всех рассмотренных им случаев военных переворотов XX века, которые косвенным образом были связаны с общественными беспорядками (эта зависимость выражалась либо в усилении склонности военных к перевороту, когда режим оказывался в наиболее уязвимом положении, либо в усиленном давлении на власть из страха перед радикальными социальными движениями, либо в некотором сочувствии к причинам, вызвавшим смуту) [15] . Вместе с тем предрасположенность самих военных к интервенции в политику растет при нарушении их собственных корпоративных интересов — позиционных или ресурсных. К первым относятся автономия, иерархический порядок, дисциплина, функциональная монополия, безопасность, честь и престиж военной профессии, политическая поддержка военной организации. Ко вторым — достаточные государственные расходы на армию, социальная защищенность военнослужащих, кадровая политика в армии, которая создает возможности для карьерного роста, наконец, обеспеченность необходимыми средствами для проведения войсковых учений и боевых операций. При этом часть нештатных ситуаций, которые создают военные, бывает обусловлена не столько корпоративными, сколько секционными интересами, обостряющимися в обстановке внутриорганизационного соперничества [16] .

Как можно судить по множественным историческим примерам, военная диктатура относительно легко входила в среду либо с малым количеством невлиятельных, либо с большим количеством раздробленных политических участников [17] . Первый вариант был типичен для слаборазвитых стран Азии и Африки. Второй — для некоторых стран Латинской Америки и Европы. При этом диктатору помогало ущемление армии в ее корпоративных и групповых интересах , которое было допущено гражданскими властями. Один из наиболее успешных переворотов такого рода осуществил в 1936 году в Испании Ф. Франко. После победы республиканцев на муниципальных выборах 1931 года генерал — приверженец авторитарной власти занял выжидательную позицию. Однако по мере того как глава кабинета республиканец М. Асанья зажимал армию (вдвое сократил численность дивизий, отменил повышения в званиях за особые заслуги, закрыл Военную академию в Сарагосе), Франко из нейтрального наблюдателя превращался в противника режима. Ни правительства республиканцев, ни Народный фронт из левых сил, победивший на выборах в кортесы в начале 1936 года, не располагали «блокирующим пакетом акций» в компании политических игроков. (Наряду с политическими объединениями, представленными в структурах власти, в Испании постоянно развивались и множились другие политические организации: консервативные, националистические, фашистские, монархические, карлистские, клерикальные партии, Испанский военный союз, фаланга.) [18] К тому же генерал, контролировавший через свои разведслужбы состояние вооруженных сил, постоянно «закачивал» их надежными ветеранами марокканской войны вместо неустойчивых призывников. Это позволило ему сохранить крепкий ресурс власти. После того как в июле 1936 года Москва приняла решение об оказании военной помощи испанским товарищам, Франко начал быструю переброску войск с Африканского континента на испанскую территорию. В сентябре он уже занял пост верховного главнокомандующего вооруженных сил, а 1 октября — главы государства [19] .

Точно так же грызня многочисленных политических партий и деградация4-йреспублики Франции помогли генералу Ш. де Голлю в 1958 году триумфально войти во власть после 12-летнего прозябания не у дел. Пользуясь усталостью французов от бесконечных правительственных кризисов и опираясь на поддержку армии, выбитой из колеи неудачами в Алжире, суровый «Коннетабль» тогда по сути продиктовал ультиматум нации. Вырванные у страны в этих безвыходных обстоятельствах полномочия он направил на резкое изменение государственного строя, фактически превратившее 5-ю республику в избирательную конституционную монархию [20] .

С точки зрения временных параметров, в политическом процессе развивающихся стран наибольшие удобства для военных вторжений представляет собой незавершенная либерализация либо осложненная социально-экономическим кризисом, проблемная и не продвинутая демократизация. В первом случае вероятно установление так называемой опекунской демократии — под супервизорством военного аппарата. Во втором — в итоге «обратной волны» демократизации — авторитарного режима с доминирующим положением военных [21] .

И наоборот, перед фактом мнимой или подлинно консолидированной власти военные лидеры, как правило, не отваживаются на открытое выступление. Мировая история знает немало примеров, когда армия в нерешительности останавливалась на подступах к перевороту. Так, во время Великой французской революции конца XVIII века французская армия, впечатленная деятельностью Национального собрания и других органов революционной власти, не пошла за генералами-изменниками Дюмурье и Лафайетом. Французскую Вандею породила не армия, а часть крестьянства и дворян. Похожий опыт дала и иранская антишахская революция 1977–1978 годов. Возвратившийся на родину после бегства шаха аятолла Хомейни сразу же создал Временное правительство. С его помощью новый лидер провозглашенной Исламской Республики Иран объединил все значимые общественные группировки: мелких торговцев и кустарей, городскую буржуазию, шиитское духовенство, интеллигенцию [22] . Именно по этой причине иранская армия, натасканная на защиту шахского режима, не двинулась с места для спасения трона.

Во многом по той же причине не сумели взойти на политический Олимп и претенденты на военную диктаторскую власть в России в период между второй и третьей русской революцией. Ловушкой для них оказалась видимая монолитность и репрезентативность власти, которая утвердилась в результате Февральской революции 1917 года. Историками было давно подмечено почти маниакальное стремление к объединению, которое, вопреки политическим разногласиям, проводили в жизнь штурманы будущей бури еще до того, как была сметена монархия. Эту тенденцию воплощали созданный в августе 1915 года «Прогрессивный блок», политическое масонство, пытавшееся играть роль коалиционного комитета и коалиционного форума. Ту же наклонность к поглощению политической разносортицы демонстрировали постоянно разбухавшие общественные организации — Земский и Городской союзы, объединившиеся в1915 году в Земгор. А в 1916 году на повестку дня была поставлена задача создания Союза Союзов, которому предстояло установить централизованное управление практически всеми общественно-политическими объединениями. Эта идея и начала претворяться в жизнь с мая 1916 года, когда подобный союз был образован под вывеской Центрального комитета общественных организаций по продовольственному делу [23] . Тот же более или менее единый фронт власти, несмотря на наличие двух центров (Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов и Временного правительства), всеми силами старалась удержать и в послефевральский период «цензовая» демократия. И это невзирая на то, что скороспелая российская демократизация не создала предпосылок для прочного и продуктивного единства! Собственно, сам компромисс между правой и радикальной левой частью послефевральской демократии только и обосновывался обоюдным стремлением выключить армию как фактор политики. Общая забота о предотвращении военной диктатуры позволяла до поры до времени искусно камуфлировать внутренние противоречия. Это единство, пусть даже натужное и иллюзорное, сработало как стоп-кран для частей А.М.Крымова и Л.Г.Корнилова, готовых к вмешательству в политический процесс ради энергичного оздоровления страны и армии и устранения тоталитарной перспективы после падения царизма. Однако российским диктаторам фатально не везло с фоновыми условиями. Противоестественная акселерация всех процессов перехода к демократии в России попросту не оставляла люфта, в который могли бы вклиниться отечественные преторианцы. В свою очередь сам Корнилов, находившийся в плену заблуждений относительно новой власти, до последнего пытался удержаться на ноте сотрудничества с Советом и с походом своих войск на Петроград в конце августа1917 года безнадежно опоздал. «Столбик» демократизации к тому времени уже зашкалило за ту отметку, на которой еще был возможен сбор многочисленных сторонников военной диктатуры в обществе. А провал похода лишний раз подтвердил неоднократно наблюдавшийся в истории обратный эффект от силовых попыток консолидации глубоко дезинтегрированного общества [24] . Несмотря на то что военный режим с отчетливым реформаторским уклоном (который как раз и планировался Корниловым) в России так и не состоялся, все же попробуем представить себе его потенциал. По мнению американского социолога Э. Нордлингера, преторианцы-правители обычно исповедуют идеал сообщества без политики и консенсуса, основанного на командах [25] . Им свойственно отношение к политическим партиям как к нежелательным агентам раскола общества (хотя многие из них сознательно шли на создание «своих» массовых партий, которым вменялась в обязанность поддержка режима «снизу», например, «Испанская фаланга традиционалистов» Франко или деголлевская партия «Объединение французского народа»). Как правило, переоценивая значение силовых факторов во внутренних делах, военные политики редко добиваются рационально-легальной легитимности своей власти. Так, диктатору Парагвая в1954–1989 годах А. Стреснеру приходилось каждые пять лет своего 35-летнего пребывания у власти в день президентских выборов вводить осадное положение [26] . Управленческий стиль преторианцев-правителей характеризует упор на технократическое администрирование: панацеей от всех бед провозглашается поиск единственно правильного с точки зрения менеджмента решения, а его побочные социальные и экономические эффекты зачастую попросту не принимаются во внимание [27] . Кроме того, на примере многих стран, прежде всего Латинской Америки, можно наблюдать рекуррентную (возвратную) модель вмешательства военных: многие удалившиеся на покой диктаторы не раз возвращались в строй, затребованные обстоятельствами и гласом народа.

Какими же преимуществами располагали военные режимы, имевшие способность к клонированию себя на разных этапах истории? Прежде всего они ограничивали доступ в высшие эшелоны власти либеральной общественности, поскольку не накопившие опыта государственного управления и дорвавшиеся до руля либералы очень часто обнаруживали предрасположенность к ползучему капитулянтству перед напором экстремистских группировок [28] . Таким образом военные инкумбенты страховали общество от массированных атак со стороны безответственных радикалов. Кроме того, военные лучше, чем многие гражданские политики, противостоят соблазну перейти на обслуживание кланово-корпоративных группировок в политике. Это подтверждает опыт стран Латинской Америки. Многим политикам (включая и отдельных военных диктаторов), пытавшимся подкупить армию щедрыми подачками, а ее верхушку растлить с помощью приобщения к бизнес-элите, довелось испытать эффект бумеранга. Так, например, аргентинскому диктатору Х. Д. Перону, взявшему власть в 1946 году и пытавшемуся закрепить ее в своих руках путем безудержного превознесения армии и коррумпирования ее верхушки, военные в конечном итоге (в 1955 году) отказали в доверии. На тот же отпор вооруженных сил натолкнулись заигрывавшие с армией правители 40–50-х годов в Венесуэле, Перу, Колумбии [29] . Таким образом, в большинстве случаев эгоистические фракционные или индивидуальные интересы военной среды обнаруживают склонность к перетиранию о винты и лопасти институционального устройства, а армия показывает способность подняться над дрязгами корыстных группировок.

Кроме того, многим военным и военизированным режимам, в особенности второй половины XX века, удалось воплотить в жизнь дессарольистский ( исп .«дессарольо» — развитие) путь и его продолжение — «экономический неолиберализм» [30] . С учетом высокой эффективности этой политики популярность таких режимов сохранялась в ведущих странах региона и в 90-е годы [31] . Наконец, несмотря на минимизацию входов в политическую систему и периодическое уклонение в полицеизм, лидеры военных режимов в целом не обращали вспять процессов либерализации и демократизации. Этим объясняется простой, почти автоматический переход к демократии после сворачивания военных режимов, которое чаще всего происходило так же просто — в результате поражения военных на выборах. Подобная прямая траектория прослеживается в Аргентине в1983 году, в Бразилии в1985 году, в Парагвае в 1989 году, в Чили в 1990 году после17-летнего правления Пиночета [32] . Как правило, признав свое поражение, военные без боя покидают политическую сцену. Достаточно напомнить о полном достоинства уходе Шарля де Голля в отставку. Признав с солдатской прямотой свое поражение в предотвращении революционных событий мая-июля 1968 года, он посчитал правильным завершить свою карьеру еще до истечения официального срока полномочий. По справедливому мнению С.Хантингтона, военные лучше, нежели гражданские политики, приспособлены к тому, чтобы сдать бразды правления новым лидерам: политические полномочия для них почти всегда остаются вторичными по отношению к основным ролевым функциям защитников [33] .

Многих успешных военных лидеров отличала и забота о достойной преемственности курса. Так, Франко еще в 1969 году назначил наследником вакантного испанского престола принца Хуана Карлоса, разглядев в нем качества способного и ответственного политика. Взошедшему на престол в 1975 году после смерти диктатора королю было не так уж и трудно довести до конца замирение нации, поскольку еще раньше армия признала социалистов и коммунистов как участников политического процесса, социалисты признали капитализм, а коммунисты отказались от категорического требования республики и признали монархию [34] . Сам Хуан Карлос скромно оценил свой вклад в развитие нации, сославшись на сделанное его предшественником: «Я унаследовал страну, которая познала 40 лет мира, и на протяжении этих 40 лет сформировался могучий и процветающий средний класс, который практически не существовал в конце войны. В стране с ослабленной экономикой, в стране истощенной никто, ни один король не мог совершить великие дела в короткое время» [35] . Испанский сценарий дает приблизительное представление о том варианте, который в пучке прочих альтернатив потенциально был пригоден и для России. Пригоден, но не характерен. Либерально-демократическая оппозиция в ожесточенной схватке с царизмом и в испуге перед военной диктатурой произвела на свет недоношенную демократию. Российские военные из опасения навредить этому плоду от общественного альянса отступили назад. А запоздалая попытка реванша принесла выигрыш только большевистским экстремистам. И так, промахнув в конце августа 1917 года этот спасительный полустанок и все ускоряя бег, российский паровоз летел вперед к коммуне.

---

* В данном случае под «военной революцией» понимается не «революция в военном деле», а масштабные социально-экономические преобразования, инициируемые военными. - Note. Ed.

[1] Trimberger E. K . Military Bureaucrats and Development in Japan, Turkey, Egypt and Peru. New Brunswick, New Jersey, 1978. P. 2–3.

[2] Huntington S . Political Order in Changing Societes. New Haven, Jale, 1968. P. 194.

[3] Decalo S . Coups and Army Rule in Africa. Studies in Military Style. New Haven and London, 1976. P. 7.

[4] Pye LW . Armies in the Process of Political Modernization. The Role of the Military in Underdeveloped Countries // Ed. by J. Johnson. Princeton, New Jersey, 1962. P. 76.

[6] Trimberger E. K . Op. cit. P. 88.

[7] Альтерманн У . Этнонационализм в Европе. М., 2000. С. 53–54.

[9] Васильев Л. С . История Востока. Т. 2. М., 1998. С. 221.

[10] Ментер Ш . Кемализм: зарождение, влияние, актуальность. М., 1998. С. 35–36, 60–63; Trimberger E. K . Op. cit. P. 15–16.

[11] Johnson J . The Latin-American Military as a Politically Competing Group in Transitional Society // The Role of the Military. P. 95, 101–102, 200.

[12] Kennedy G . The Military in the Third World. Duckworth, 1974. P. 104–113.

[13] Rustow D. A . World of Nations. Problems of Political Modernization. NY; Washington, 1967. P. 182.

[14] Rustow D. A . The Military in Middle Eastern Society and Politics // The Military in Middle East. SN Fisher, ed. Columbus, 1963. P. 11.

[15] Hudson MC Conditions of Political Violence and Instability: A Preliminary Test of Three Hypotheses // Sage Professional Papers in Comparative Politics. Vol. 1 / H. Eckstein and TR Gurr, ed. Beverly Hills, 1970. P. 281–282; Thompson W. R . The Grievances of Military Coup-Makers. Florida State University, 1973. P. 45.

[17] Huntington S. Political Order in Changing Societies. New Haven, 1968. Р. 218.

[18] История фашизма в Западной Европе. М., 1978. С. 293–296, 315–316.

[19] Дамс Х. С . Франсиско Франко. Солдат и глава государства. Ростов-на-Дону, 1999. С. 65, 70.

[20] Молчанов Н. Н . Генерал де Голль. М., 1973. С. 323–324.

[21] Huntington S. P . The Third Wave. Democratization in the Late Twentieth Century. University of Oklahoma Press, 1991. P. 127–139.

[22] Мирский Г. И . Роль армии в политической жизни стран «третьего мира». М., 1989. С. 156, 168.

[23] Новейшая история Отечества. ХХ век: В 2 т. / Под ред. А. Ф. Киселева и Э. М. Щагина. Т. 1. М., 2002. С. 168–169.

[24] Nordlinger E . Soldiers in Politics. Military Coups and Governments. Prentice Hall. New Jersey, 1979. P. 152.

[25] Nordlinger E . Op. сit. P. 29.

[26] Хачатуров К. А . Латиноамериканские уроки для России. М., 1999. С. 44.

[27] Nordlinger E . Op. сit. Р. 119–120.

[28] Trimberger E. K . Op. сit. Р. 19.

[29] Шульговский А. Ф . Армия и политика в Латинской Америке. М., 1979. С. 32–36.

[30] Строганов А. И . Новейшая история стран Латинской Америки. М., 1995. С. 249.

[31] Лапшев Г. Е . Президентская республика: латиноамериканский вариант // Латинская Америка. 1994. № 7–8. С. 44.

[32] Хачатуров К. А . Decree. соч. С. 18–88.

[33] Huntington S . The Third Wave. Р. 115.

[35] Пожарская С. П. Воскрешение монархии в Испании: почему это оказалось возможным? // Политическая история на пороге ХХI века: традиции и новации. М., 1995. С. 164.