The profession is an amateur

Once in ancient Greece, the teacher was a slave who escorted the boy to school and back. In the modern world, the role of the teacher, it would seem, should change significantly: the teacher is the direct guide of the student into the world of knowledge. But is it so in today's post -Soviet reality?

Teachers and teachers

To begin with, with all relativity, there is a conditional division of school workers into teachers and teachers. Of course, these are mainly people who are engaged in the same thing. True, in the word "teacher" something is heard completely school, while in the "teacher" there is an echo from the title letter. But the separation of these concepts is important from the point of view of accents that are made when we are talking about pedagogical activity or a teacher's profession.

In teaching, if you do not understand it vulgar, there is still some irrationality, chaos of passions. But pedagogy, on the contrary, is rational and ordered. It turns out that, relatively speaking, both teachers and teachers communicate with children, that is, prototypes, as it were, two elements at once.

On the one hand, these are bright choleraiks and neurotics who are not able to cope with the emotions overwhelming them, idealists, preachers, sometimes devouring their flock, and sometimes sacrificing themselves. On the other hand, smart and not very, unimportant, but beneficial aunts and uncles, causing either gratitude, then indifference, or irritation.

Teachers are in good faith work and soberly evaluate their work based on the results. Teachers are experiencing throughout the process of communicating with children. Teachers, like bright comets, are fascinating, but also portends danger.

The teacher (in this sense) the path is the lot of the few. The teacher’s case has much more intuition and improvisation than crafts and technologies. There are few good teachers by definition. They rarely advertise their services: “I teach courage”, or “I teach the art of being grateful”, or “I share kindness, I am respected, I offer care”. But even less often, who does without teacher's aid.

* * *

On the first day in the new school, everything went fine, as usual: solemnly, fussily, pointless. I spent a half-smitheated lesson, handed over the head teacher, received a schedule from him for a couple of the next days and went home.

I went out onto the porch of the school building. And stopped. What did I think about then?

The fact is that in my class a second -year or even the third year was to study in my class. The legendary incorrigible personality. Sympathetic teachers advised to systematically celebrate his gaps in the journal, to submit memos on time and not to worry: for two years now he had not gone to anyone.

Not to worry just part of my plans. The old school took a lot of moral forces. Therefore, today I did not pay any attention to the fact that the inveterate truant is not in the lessons. Filling out the magazine, noted the absent and went home. And stopped on the porch ...

"Go home or to him?" - That's what I thought about. The address was remembered somehow well the first time. “But you can call. And you can not take it in mind at all. As agreed. So why am I standing here? "

And I went ... on September 1. After lessons. To his house.

Professionals and amateurs

The problem of professionalism in pedagogy as such has never been set. It was believed that they go to teachers by vocation. They started talking about professionalism only recently.

For most, it is obvious: if in the profession, it means a professional. Without special education-a lover-lover. Indeed, in translation from the Latin “amateur” there is an amateur ... And in the mass consciousness this is a person outside the profession, with superficial knowledge, for which work is something like a hobby.

Bulat Okudzhava called his novel "The Journey of Amaterators." Is it because in the strict sense this is a love story of two people who do not want to admit in the world nothing but their feelings - naive and touching?

The same Okudzhava, answering the question of a tenth grader from my class at one time, why, having worked for six years, he left school, replied that he loved Russian literature, loved to teach her, but did not love the teacher’s ... by the way, the student who asked Okudzhava entered the pedagogical institute in the same year and fled from him a couple of years with curses. Okudzhava did not have enough love for the profession, the young man was hypnotized by love for his teacher, and when the spells were sleeping, he did not find his own calling.

The current professional boasts that he has a “call”, and skill (technique), and skill (experience). True, over the years, the "call" is weakening, and the technique and skill are being improved. There is a transformation of a person living in a profession into a professional.

It is unlikely that we can talk about a professional teacher at the age of 25 (not a broker). But is it worth it to rejoice at the birth of a tired elderly professional working on autopilot?

Faust taught Wagner that "without a soul and thoughts of living ways from heart to heart." At the same time, Faust, in the apt expression of Herman Gesse, is “a classic example of a brilliant amateurry ... and his tragedy.”

“That's a solution,” as another classic hero would exclaim. In pedagogy, these two concepts, a professional and amateur, are firmly connected, and one inseparably from the other. It is worth violating the balance - disaster.

The root of the discrepancies between professionals and amateurs is not how to relate to a profession or how to work. The main thing is for what purpose. The amateur often does not set any tasks at all, for him the process is more important. He works for super -task: for example, to grow high moral people. The amateur is most often not adequate to his desires. Therefore, it suffers more. His constant reflection is directed inside himself. It is the amateur who is belligerent and aggressive, thinks that he protects children and ideals, in fact herself - from self -destruction. The basis of amateurism is love. But love for children often becomes only a reflection of their own pride.

The professional played out in childishness, learned to manage his emotions, and is not shy about the black non -romantic work. He is ready to serve children, receive money for this work and does not see his cross and his fate in it. He tries to do better, earn more. A professional covers the whole sphere of pedagogical activity: he is a teacher, subject, organizer, manager. For him, the main thing is to satisfy a specific educational and educational request, choose a methodology and technically correctly execute. He does not feed the illusions, deprived of messianic troubles. Does a specific job and bears a specific responsibility for the result.

But at the same time, the amateur in practice may better get communication with children than the pros. After all, the area of ​​human relations is irrational and is not amenable to cold calculation with an accurate dosage of the right amount of emotions.

A professional is usually a teacher, a training person who transfers specific knowledge using various means and techniques. The amateur marks the teacher.

A professional individualizes the pedagogical process as necessary (tactically), the amateur - by need (strategically).

Amateurism is a special fuel of internal combustion. You won’t go far without him. But we need rails, strict schedule, regular stops. Who needs a train racing to nowhere?

An ideal portrait: a teacher with experience who has learned to control himself, who got rid of the ailment of “collecting” children. He is able to clearly understand the tasks and select an individual technique. He did not lose love for the profession, retained inner fire (the one that shines, warms, but does not burn).

It turns out the ideal image of a professional amateur who feels and calculates, loves and does not go crazy, believes and doubts. You can only strive for it. But without it, in many ways, a conditional dispute about amateurs and professionals becomes ugly.

Pure amateurism is irresponsible love, satisfying only their desires. But pure professionalism in pedagogy does not work: human relations, into which the teacher and student enter, provide for a comfortable emotional background; The solution of educational and educational problems is often possible only through the personality of the teacher, through the attitude to him. And the “machine” technical inclusion of feelings “if necessary” is impossible.

The teacher, who worked at the school for ten years, complained in a conversation with me that he could not return to his favorite class, where he was a class teacher, and two years ago he transferred him from elementary school to “big”. “The wife will drive out of the house - after all, these children will demand me only for all twenty -four hours a day,” he explained the reason for his default.

Funny! By golly, funny! Obviously, no child, especially a teenager, an adult (any adult) needs twenty -four hours a day. Even as a mass-stall. But the teacher is probably needed for all the time - they will, inspire, and soothe.

I told him that the students sometimes need the teacher than he is. The teacher needs a student as a favorite toy or as a partner for the game, as a copper hoop that regulates pressure, as a faithful Friday - salvation from loneliness and gaining the meaning of life. But is such a luxury allowing - to “burn” students instead of logs in the furnace of their passions to maintain the optimal internal combustion temperature?!

My interlocutor languidly agreed, but soon began to talk about wonderful children, an even more wonderful method of communicating with them. A little about doubts, then about the misunderstanding of others, again about his wife and, finally, about their own children ...

* * *

I listened to this - of course capable - man and represented him tomorrow in a lesson among little boys and girls, “brothers”, as he calls them. They will be good in their "family". They playfully live another day and peacefully disperse home. With regret, but also with the hope of meeting tomorrow. A few years later, the teacher will write a dissertation, they - their examination works. The dissertation will be interesting and substantial, compositions - naive and complete errors. He will still be tormented in doubts, and they will not even understand what happened to them. He will again come to the new little “brothers” in order to once again check himself, plunge into their pure children's world, gain energy and mental strength. They will come into adulthood with their (his?) “Family” charter and will be forced to fight for the right to live according to these canons. It will gain temporary stability and restore normal internal temperature. They ... - And who knows what will happen to them?

So the question is: who needs more? Who really needs these twenty -four hours a day?

Maybe they would leave them at least half a day for self -training - then there will be a chance: for them - to stand on the ground, for us - to have less doubt.

Hazard zones

So, the “average option” in nature, if it occurs, is extremely rare. But you can trace some patterns of the evolution of the teacher in the profession.

Except for functionaries in pedagogy (not talking about them), after the institute, young amateurs come to children. They are obsessed, “pounced” on students, which, however, is non -hazardous. Children do not take them seriously, communicate at a sensual level. Often fall in love. A young teacher can sometimes achieve fantastic results. But everything is temporarily, short -term, without serious consequences. The young teacher necessarily experiments, informally communicates, wants, like the young Salinderian Holden, to save, and someone really manages to catch the edge of the abyss. He believes in himself, in children, full of energy and optimism. It would be ridiculous to see the young teacher serious and reasonable. He would clearly fall out of the zone of childhood attention or, conversely, would fall into it, but it was unlikely that he would be worth it to envy. He would violate the laws of the genre: young - be young.

Gradually, professionalism comes with human maturity: smaller impressions, more experience. Relations with students are built consciously, communication - through the subject. Parents listen and are not jealous. The students in the lessons are more attentive, in the exams - more confident. But after lessons they rarely come, and after school they come on holidays.

This period is laid back to normal. You can’t get anywhere, there is a "depreciation of the soul." And rejuvenation does not occur with everyone.

But here is the first dangerous zone: those who, in their 40-50 years, lingered in amateurs, still burn like a dry fir-tree, ambitious, like young warriors, are truly notvable. Their influence increases, and the responsibility is still zero. Forty-year-old teachers-lovers are dangerous for the mental health of your children. The same Hesse seemed to write about them: “What you call passion is not the power of the soul, but the friction between the soul and the outside world. Where passion reigns, there is no excessive power of desire and aspiration, this power is simply aimed at some separate and wrong goal, hence the tension and spirit of the atmosphere. ”

At the next stage of developed professionalism, a genuine teacher through the profession solves a worldview issue for himself: he cannot work blindly, he must summarize, understand the meaning, evaluate his capabilities, make conscious decisions. He leaves, or improves in his specialty, or is preparing for teaching.

The second dangerous zone: those who simply switch to the autopilot become almost useless, because they are uninteresting and, therefore, non -acceptable.

Teachers, in a sense, is a return to the beginning, to amateurism, but in this case a new quality is born, students are born.

* * *

A familiar teacher asked if I had a German language teacher in my mind, since his former student needed to study him. I called a friend with whom I worked together, and agreed on everything. He called back, said the name of the teacher, called the price, address and phone. To which I heard in response: "Thank you, I’ll call him (the teacher) now." "For what?" - I was surprised: everything was already said, and the “boy” to the student, by the way, is already 25 years old, and he is the father of the family ... Maybe he will try?

What is it after all? How much can you nurse? Rather, they do not ask for themselves what, in fact, is not asked, and there is no objective need. How much care can be shown, to patronize adults, exposing them and yourself in absurd form. Or we want us to play along with us all the time: “What to take from it, if you want to be useful, significant. We are tolerant, it’s not a pity. ”

We strive to be on duty “their life”, although no one specially, for the whole period, did not authorize us for this. We zealously monitor their successes. We need to be aware of their affairs, and if something is wrong ... Yes, yes, if something is wrong - we are here. Fire team in anticipation of flame, ambulance in anticipation of a fracture.

As it is clear, when we missed and “tinkled”, wished to see, met, talked, spent, lousy - and left this wonderful evening in his memory. How nice, when they missed them, they called, asked for a visit, arrived, visited, and you heard enough.

Let everything go its normal, natural turn. They are engaged in their lives, we are our own. Sometimes we intersect. When necessary, we will certainly come to each other's aid. But we do not downstairs for years at their fate, we do not conduct a meticulous chronicle of their actions. What, there is nothing more to do? Do not convince yourself that you can hardly cut your time. It turns out that he has nowhere to put it. And uninteresting with himself.

We can understand us. And even sympathize. But still - we will leave them alone. Without managing the little things. But keeping in the heart. We did our job at one time. And how - sooner or later it will be visible.

Return to their own

So, speaking of the tendency of the modern post -Soviet school, we can say that this is a decrease in the number of teachers and an increase in the number of teachers, an increase in professionalism and a decrease in amateurism.

Parents who now perceive the school as an institution in which educational services are provided do not need guide for their children. Moreover, the less passion and initiative, the fewer claims to educate the personality of the student, the better and calmer - this is not a teacher’s business. But knowledge - take it out and put it. And it is desirable that you do not have to additionally take the tutors, so that, having received pragmatic knowledge, you can press the highest button of the social elevator. If it is working.

Only the meager part of the parents, overcoming his own jealousy, is interested in the active communication of the teacher with the student, in his comprehensive influence on the pupil.

In fact, there are not very many consumers of pragmatic knowledge today. The overwhelming majority of school generally only needs security, a reliable “storage chamber”, where you could stop children for a while so that the head would not hurt.

The request is changing - the functions of the school employee are changing. His pedagogical role turned more into social. He protects, warns the student’s asocial behavior, if necessary, entertains. At the same time, in many respects imitating what teaches. This is like in the Soviet joke: the state pretended to pay, and the people - what works.

Previously, any teacher was primarily an enlightener. This was the visiting card of the teacher in the USSR. In this sense, he felt - albeit not advertising - an aristocrat of the spirit. Он считал себя выше тех, кто приходил к нему учиться, и тех родителей, которые приводили к нему детей.

Теперь учителя как бы вернулись в Древнюю Грецию: педагог снова стал «рабом детей», он обслуживает их прихоти, следит за тем, чтобы они ходили в школу и там более или менее нормально отсиживали уроки.

...Мой друг бегал из одного музейного зала в другой как угорелый. Пробегал вперед, возвращался обратно и заговорщически обещал показать дальше такое... «Обрати внимание на Христа у Тициана. Он совершенно необычен». «Не подходи ближе. Вот отсюда скажи, как называется эта картина Леонардо. Ведь правда, ни у кого такого Иоанна Крестителя нет?Кажется, он должен быть в звериных шкурах, диким пустынником (как Йорк в фильме Дзеффирелли), а тут — такая вальяжность, светскость. Все-таки Леонардо — аристократ». И он снова убегал в соседний зал впередсмотрящим.

Что-то неистребимо знакомое почудилось мне в его заботливой суете. Он говорил действительно интересные вещи, помогал не пройти мимо чего-то значительного и необычного, но немного мешал, был излишне страстным, невольно навязывая свое восприятие.

...Я стоял, завороженный, в зале любимого Ван Тога. Его краски светились. Медленно и благоговейно я переходил от картины к картине, когда в очередной раз вбежал мой друг: «В следующем зале не пропусти Тулуз-Лотрека. Он совершенно не похож на свой "Мулен-Руж". Ты даже не узнаешь». Я отмахнулся и раздосадованно-раздраженно прервал: «Давай потом поговорим, ладно? Я хочу побыть здесь подольше и все спокойно посмотреть... один».

И он обиделся. И тогда я сразу вспомнил, что же такое, до боли знакомое, постоянно присутствовало в его манере мельтешить и навязчиво предлагать себя в экскурсоводы.

Коллегу-учителя с его жаждой быть первоисточником, с его страстью кормить знаниями с рук, порой закармливая до тошноты, невозможно не узнать.

Действительно, мой друг — профессиональный педагог. Мы впервые вместе путешествовали по Европе. Мне хотелось неторопливо, праздно пошататься по улицам, понаблюдать за людьми, посидеть в кафешках, поболтать на иностранном языке. Полюбоваться на красивые ландшафты, отдохнуть на скамеечке в королевском парке, надышаться свежим воздухом, насытиться вкусными запахами. Он же готов был обегать все музеи и галереи, заскочить во все кирхи, базилики и капеллы, отметиться на каждой известной площади и у каждого знаменитого дома. Быстро передвигаясь по городу, уткнувшись в карту, порой не замечая ничего на своем пути, стремясь сориентироваться на местности и запомнить названия улиц.

О, как хорошо я его понимал! Ведь обо всем, что он увидел, ему предстояло рассказывать. Именно об этом рассказе по возвращении он и думал все время, собирая побольше информации, как пчела нектар, чтобы донести ее до своих любимых воспитанников. Тде бы он ни был, что бы ни видел — все для них.

Он обязательно расскажет, что Мона Лиза не произвела на него впечатления: «А вы знаете, может быть, действительно это шутка старого художника. Есть такая версия, что да Винчи нарисовал свой автопортрет, чтобы над всеми посмеяться»... Показывая специально купленные открытки с разнообразными крышами амстердамских домов, он поведает, как они называются и чем отличаются. (А может быть, припасет это для викторины?) Вместе с фотографиями с русского кладбища в Сен-Женевьев де Буа будет советовать почитать Бунина, послушать Талича, посмотреть Тарковского.

* * *

Он не может расслабиться и получить удовольствие во время поездки. Он предвкушает истинное наслаждение после, когда будет среди НИХ. И они будут его слушать, открыв рты. И он будет счастлив.

Роман об учителях, в отличие от трифоновского «Нетерпения», я бы назвал «Недержание». Не очень благозвучно, но, думается, точно. Их переполняют знания, а главное — страстное желание ими поделиться. Они не просто накрывают и приглашают к обильному «шведскому столу» знания, но и всячески угощают, рекламируя и настоятельно уговаривая попробовать то или иное блюдо.

Учителя хлебосольны и гостеприимны, забывая, однако, о возможности или даже необходимости диеты у своих гостей. Еда и питье давно потеряли для них собственно личный интерес. Смысл — только в потчевании других.

Они копят знания, но в отличие от «скупого рыцаря» жаждут показать и передать их другим.

Что ж, не будем подшучивать над ними. Они хотят быть полезными — не откажем им в этой любезности и примем с благодарностью или равнодушием, что нам предлагают.

А они, надеюсь, не обидятся на наше подчас невежественное высокомерие или вкусовые пристрастия. В конце концов, мы все просто плохо воспитаны.

Р. 5. ...Я мысленно представляю своего друга в поезде на обратном пути. Он еще раз рассматривает фотографии, которые успел отпечатать, раскладывает их по городам и темам, штудирует путеводители, готовясь, как к уроку, к встрече с НИМИ. Он представляет ее живо и так зримо, что долго не может заснуть.

Он приезжает, разбирает рюкзак, достает сувениры и подарки, открытки, карты, альбомы, билетики в музеи и визитки гостиниц и, вдруг почувствовав так некстати наступившую усталость, начинает звонить.

Через пару часов, опаздывая и тем раздражая его, они приходят. У него уже почти нет сил рассказывать и показывать. Он дарит то, что им причитается, и прощается до завтра. А завтра уже встретится с друзьями и родственниками, скупо поделится впечатлениями, скажет, что «доволен, но очень устал».

За эти два дня он выложит, пожалуй, все, что копил за две недели, из-за чего нервничал, к чему готовился. И останется не удовлетворен. И почему-то расстроится.

Но скоро все пройдет — времени нет: буквально через неделю он снова уезжает, на этот раз по привычному маршруту, на Алтай, в поход, теперь уже со своими детьми. И когда они вернутся, то тоже попытаются рассказать о нем друзьям и родным, но у них также не получится.

Мы не можем пересказать атмосферу, это наша поездка, и кто с нами не был, никогда не поймет. Важно другое: наше настроение, что в нас изменилось. Это не перескажешь, но за этим крайне интересно наблюдать.

Жизнь как личное приключение

...У Герберта Уэллса есть роман «Неугасимый огонь». По сюжету престижную частную школу начинают преследовать несчастья, и в довершение всего заболевает раком бессменный директор школы. Перед операцией, исход которой неясен, попечительский совет предлагает новую кандидатуру директора школы — прямого антипода прежнего, который хочет сделать ее сугубо прагматичной и урезать гуманитарный цикл. В ответ на это старый директор произносит монолог в защиту своих педагогических ценностей. Вот отрывки из него.

«Если успех и является оправданием жизни, значит, вы должны готовить их к успеху. И если они будут делать свою работу ради этого, то у них не возникнет потребности в понимании мира. Жизнь становится не приключением, не борьбой, а простым послушанием и получением удовольствия от наград.

...Но я всегда верил сам и всегда учил детей, что если Бог чего-то и требует от человека, так это величайшего стремления к сотрудничеству и пониманию. Я учил их воображению — главным и первейшим образом я творил знание, знание того, что есть человек и что такое мир человека, и чем человек может стать, в чем состоит приключение всего человечества, — вот сущность моего обучения в целом. В своей школе я учил философии, я учил всеобщей истории человечества. И если бы моей программе мешало обучение химии и физики, математики и языков, я бы выкинул их. ...Некоторые из бывших моих учеников уже сделались хорошими бизнесменами — потому что они стали больше, чем просто деловыми людьми...

Но я никогда не делал из них бизнесменов и никогда этим заниматься не буду. Мои мальчики пришли в определенные профессии, они заняли должности, они вышли в широкий мир и хорошо справились со своими делами. Среди них были тупые и упрямые ребята, но почти все они вышли в мир джентльменами с хорошими манерами, широко мыслящими, понимающими и неэгоистичными. Хозяевами себе, слугами людям, потому что вся схема их образования была направлена на то, чтобы освободить их от низменных и узких стремлений.

То, что сделало моих мальчиков такими, какими они стали, — это история, биологические науки и философия. Потому что в этих предметах заключена мудрость. Все остальные — это воспитание и накопление знаний. . Мой коллега рассматривает физику и химию не в качестве помощи для понимания мира, а в качестве помощи в торговле. А мои мальчики изучали историю человечества так, что она становилась их личным приключением, они учили географию так, как будто мир находится в их распоряжении, языки преподавались так, чтобы прошлое для них снова стало живым и чтобы в их душах открылись окна в души народов. Наука играла здесь надлежащую роль, она вводила моих учеников в тайные природы и сопровождала в пути среди туманностей...»

Осмелюсь предположить, что в современной России школ, в которых помимо знаний, дают еще общее воспитание, развивают как личность и помогают обрести нравственную стойкость, не более тысячи по всей стране. Тенденция к замене их узкопрагматическими учебными заведениями, на мой взгляд, очевидна. Поклонников же «сохранной школы» намного больше, чем тех и других, вместе взятых.

В романе Уэллса все заканчивается благополучно: директор неожиданно выздоравливает и получает в свою поддержку письмо от учеников с фронта Первой мировой войны — они честно воюют, их так воспитали, и они ни о чем не жалеют.

Кризис постсоветской школы вряд ли пойдет по оптимистическому уэллсовскому сценарию. В школу приходит менеджмент, «попечительский совет» меняет руководство, акцент делается на технократическое и прагматическое знание, просвещение не востребовано в самом обществе. Расцветает экстернат, где раньше учились немногие дети, возможности которых опережали обычную учебную программу, а теперь массово идут те, кто вообще не хочет учиться и старается убежать из школы как можно быстрее.

На деле происходит явный разрыв между ритуальными заклинаниями («Нас спасет образование») и растущей деградацией школы как учебно-воспитательного института. Более или менее очевидно, что спасти массовую школу в ближайшее время не получится. И общая задача педагогов и интеллектуального «сословия» формулируется арифметически просто: пусть хотя бы та самая тысяча хороших школ, что есть, не превратится в сотню.

* * *

У меня есть друг. Он — воспитатель. Окончил, правда, не педагогический институт и более десяти лет проработал по специальности. Потом все бросил и ушел к детям. И следующие двадцать лет целиком и полностью посвятил им.

Мой друг — крайне ответственный человек, его серьезного отношения к делу хватило бы на несколько обыкновенных смертных. Работа с детьми только добавила к привычному в характере чувству долга осознание определенной миссии, нравственной обязанности, что значительно усилило ощущение ответственности.

Профессиональный турист, он объездил с детьми почти всю страну: они были на Кольском полуострове и на Алтае, в Грузии и Средней Азии; он возил их на Соловки и в Михайловское; они ездили на Украину, в Прибалтику, побывали в Польше и Словакии. Он планировал походы так, чтобы они смогли увидеть больше памятников культуры, специально делал остановки в монастырях и заповедниках, где ребята бесплатно работали, в то же время служители и хранители с удовольствием проводили для них дополнительные экскурсии. В Москве он устраивал театральные представления, концерты, викторины, всевозможные праздники, экскурсии по городу. Дарил им радость детства, учил трудиться и дружить, показывал мир. Многие из них благодаря ему, как принято говорить, стали людьми.

Сам он, не лишенный глубоких внутренних амбиций, человек скромный, естественный и демократичный. С ним легко, но и сложно, так как он, как было сказано, человек ответственный и максималистски настроенный, следовательно, требовательный и к себе, и к детям, старающийся дать им все что можно, но и рассчитывающий на максимально возможную отдачу. Он даже производит иногда впечатление сурового человека; придирчивый: порой по-крупному, чаще по мелочам; вечно неспокойный: вокруг него все бурлит, суетится, спорится, происходит.

Для многих ребят он давно «Андреич», «отец родной», и для него они не просто «субъекты воспитания», а живые, дорогие и близкие сережи, кати, даши, вовы, денисы...

Наступает то время, когда с «отцом родным» частенько хочется поговорить по душам, сокровенно, вдвоем, без посторонних глаз. Коллектив друзей по-прежнему важен и ценен, но все больше задумываешься о себе, о личной судьбе, о своем выборе, об этом с коллективом не поговоришь — здесь нужен доверенный, уважаемый собеседник. Но Андреич по-прежнему предпочитает возиться со всеми вместе, группами, за каким-то делом. Персонально общается только тогда, когда ставит каждому конкретную «боевую задачу». Исключения бывают, когда кто-то «вляпается» в историю, попадет в беду. Здесь мой друг «расшибется в лепешку», сделает все — выручит. Возможно, после этого поговорят по душам, а потом, как часто бывает, по взаимной неловкости, надолго расстанутся.

Мой друг любит широкие массовые праздники, которые готовит для всех. Даже собственный день рождения он ежегодно превращает в массовое многодневное пиршество, на которое с удовольствием приходят не только поздравить «новорожденного», но и просто повеселиться, повидаться с друзьями, с которыми давно не виделись, отвлечься, расслабиться, вкусно поесть и вдоволь выпить. Это всякий раз большой праздник для всех.

Но многим по-прежнему не хватает разговора тет-а-тет, неспешного или нервно-возбужденного, рассудительного или страстного — о своем, о наболевшем — с другом, с наставником, которому можно открыться, с которым можно что-то важное обсудить, уточнить, допонять, выговориться.

Постепенно внешняя суровость моего друга, его внутренняя стеснительность и неуверенность в том, что в нем персонально, как в личности, по-человечески нуждаются, привели к тому, что мало кто из его воспитанников мог проявить инициативу и «напроситься» на индивидуальный разговор. А он не проявил свою, считая, что полезен больше как исполнитель педагогической функции, чем как личность.

Так и получилось: отношения давно дозрели до их неформальности, в которой объективно нуждались и ученики, и их учитель, но обе стороны продолжали отыгрывать пусть демократическую, открытую, свободную, но педагогическую форму взаимоотношений.

На мой взгляд, настоящее воспитание, собственно, и начинается там, где кончаются педагогические отношения. Очень часто оно начинается после школы, в индивидуальном, или послеурочном, неформальном общении; а все, что было до этого, — социально-педагогическая прелюдия, профессиональная работа. И одновременно подготовка: учитель завоевывает доверие, ученик выигрывает конкурс.

После этого происходит перевоплощение: учителя — в мастера, ученика — в подмастерье. Чем содержательно отличаются взаимоотношения учитель — ученик от мастер — подмастерье: вторая пара подразумевает единомыслие, личную, духовную близость. Они интенсивно общаются, исповедуют одни идеалы, поклоняются одним ценностям. Конечно, эта душевная, духовная близость может проявиться значительно раньше, еще в школе — дело не во времени и не в пространстве (только не надо путать эти отношения с подростковой влюбчивостью и учительской сентиментальностью). Главное — это индивидуализация процесса воспитания, переход от механики к органике, к совместному проживанию во времени.

Когда хотят отметить какой-нибудь юбилей, вспомнить былое, повеселиться, повидаться, с кем давно не виделись и по кому соскучились, — приходят шумной ватагой: в школу на вечер встречи или в ресторан, собираются у кого-то в просторной квартире или «заваливаются» к любимому классному руководителю. Но если хотят пообщаться, поговорить, посоветоваться, отмякнуть, отогреться, выговориться, поплакаться, обсудить, поделиться, покаяться — идут без помпы и свиты, идут с легким волнением, обязательно одни, в дом своего отца-учителя, в свой дом.