Board's debate

Courageous norm and hygienic fashion

Pop, for me, without a beard, is not good Nikuda.

Sensations and remarks of Mrs. Kurdyukova abroad, Dan L'Etrange I.P. Myatlev

Grow, beard, grow, there is no one else to fall. BG

The appearance of a person has long been the subject of normative efforts from public institutions. Clothing, hairstyle, shoes became periodically into the category of determined by the norms. However, it was the beard that was the subject of special laws and sometimes caused violent disputes and disagreements.

Dahl's dictionary determines it simply: “Hair on the cheeks and chin” [1] . But for the Jews, Christians and Muslims, it was not just “hair”. A special role was played by a beard in the history of Russia. Here it occupies an important place, becoming in different periods of time a forbidden thing, a religious symbol, and even the subject of theological discussions.

Beard as an archaic norm

The reverent-religious attitude to the beard was characteristic of many archaic cultures. In the Middle East, in Mesopotamia, for example, as well as in Hittites and Persians, she was considered the norm for a man, she was always cherished and walked, grew up, curled and painted with henna. There she was a sign of masculinity and strength, kingdom and power. The deprivation of a beard was considered a grave insult, shame, a symbol of defeat and humiliation, as well as grief and repentance.

In Mesopotamian monuments, one curious feature can be noted. According to the views of the inhabitants of Sumer and Akkada, any hair on the priest’s body prevented his communication with the gods, so the ancient Mesopotamian priests shaved the whole body and face before especially responsible sacred actions and sacrifices. In ancient Egypt, where the inhabitants, generally speaking, had a poor hair on their faces, the norm was established quite early, according to which only the pharaoh could wear a beard, and even then artificial. Simple Egyptians, as a rule, shaved several hairs growing on the chin, although for priests, and for aristocrats, and for ordinary Egyptians, the beard was a sacred object, a special essential force.

In the Jewish Bible, beard is considered the norm for a man due to "naturalness". Behind the idea of ​​a “natural beard” is a special biblical natural philosophy, the meaning of which is determined by the concept of goodness of the natural order. The deprivation of a beard is understood in the context of the contrast of the true reverers, Jews, and admirers of false gods, pagans. The Prophet Jeremiah threatens the inhabitants of the country by Moabs Karami for idolatry: “I will destroy in Moaba, the Lord says, making victims in the temple and chatting their gods ... the wealth acquired by them died. Each has a head and each beard’s head is cut off ”(the book of the Prophet Jeremiah 48, 35-37). The psalter mentions in 132 psalm about the beard of the high priest Aaron, on which the Holy Elive flows.

The God of the Old Testament, granting to the Mount Sinai to the Prophet Moses Torah-the law of the new faith, gives the Israeli people and the symbol of new freedom-a beard, in a Jewish law ז or hat. In the Torah, in the Levit Book, in which you can find various norms of life for a believer of a Jew, contain a divine command not to shave and not cut his hair on his face: “Do not spoil the edge of your beard” (Levita 19, 27). Generally speaking, the oversized beard in the Old Testament is equated with a loss of honor. Tsar Annon offends the servants of Tsar David: "And the Annon of the servants of David took, and put half the beard to each of them, and cut their clothes half, to his waist, and let them go." The Israeli tsar, having learned about this, ordered the servants not to return to Jerusalem, “after all, they were very disconnection”, but ordered: “Stay in Jericho, while your beards grow up, and then return” (2 kingdoms 10, 4-5). Another ancient custom is described in the Bible - at the meeting, men do not shake hands, but take up the beards and kiss: “And said Joay Amesay: Are you healthy, my brother? And he took Joav with his right hand Amesai by the beard to kiss him ”(2 kingdoms 20, 9-10). The entire archaic period of the existence of Jewry was under the sign of a strict ban on shaving or a haircut of a beard - these actions were a sign of falling away from the faith of the fathers. Over the three thousand years that have passed since the time of Tsar David, the image of the devout Judea, who observes the commandment of the Torah and does not shave his beard, was repeatedly reproduced in the literature and art of Shailok in the “Venetian merchant” of Shakespeare and Isaac in the “Ivano” Valter Scott to the German drama “Jew Zyuss” (1940) and the American musical) and the American musical) "Violinist on the roof" (1971).

As a sign of mourning, the beard was covered or shaved, as, for example, during the destruction of Jerusalem. We can say that in the Jewish Bible, wearing a beard with men was elevated to the rank of immutable norm due to the veneration of the One God (Yahweh), who created the natural order of the world. This order is something like a school for a believer who seeks to comprehend what is good and what is bad. Everything that spoils the order becomes nasty to God. This is a kind of ecology, the norm built on the idea of ​​the original good order and human will, violating it. Such a look turned into early Judeo -Christianity. Undoubtedly, the apostles, the disciples of Christ and the first preachers of the gospel, did not shave or cut their beards, the same applies to the first Christian bishops. Since then, wearing a beard has become a pious custom and norm in the Christian East, the observance of which distinguished a Christian from a pagan.

Beard as masculinity and philosophy: ancient world

In ancient Greece, long before the spread of Christianity, the archaic beard was the male norm and a sign of a man’s distinction and a boy. In the Homeric epic, beard (πωγών) is a sacred attribute of a warrior.

The rite of initiation into young men (efubes) coincided with the growth of the first hair on the lip and chin. At the same time, the beard became evidence of the fullness of a man. This was manifested by a curious way in how the Greeks looked at pederasty (love for the boys). As soon as the young man appeared a beard, all sorts of sexual contact with him adult men became a criminal offset of act. In this sense, the beard was the norm among the Greeks precisely for an adult man. However, there are evidence of shaving a beard in Greece, because some Effeminati, wife -like men, sought to resemble a young man.

In Rome, starting from the 3rd century BC. e. The shaving of the beard spread, which led to the emergence of an important profession of branded. In Tsarist and Republican time, the Romans, as well as the Greeks, wore beards. But in the Roman Empire, officials and military personnel have already shaved. Shaving began to be considered as a sign of belonging to the middle and higher classes that could spend time and money on face care. Usually the first shaving (depositio barbae) took place at 21 years old. The shaved hair was dedicated to the gods. The peasants wore a beard (for them it was a natural norm). The second case is observing mourning, and the third is philosophers. In different eras of the history of Rome, the attitude to the beard changed. Since the Emperor Adrian, the adherent of philosophy and the corresponding bearded image, the Romans have ceased to shave. At first, the subjects of the emperor wore a magnificent beard, then she began to “laugh” until the “soldiers' emperors” became barely noticeable. During the tetrarchy of Diocletian, the beard was still worn, but the emperor Konstantin began to shave again.

The third story with an ancient beard is connected with the fact that it began to be considered as the norm for the intellectual, especially the philosopher. Greek sages and thinkers - Socrates, Archimedes, Plato, Aristotle, Stoics - wore philosophical beards. In Rome, philosophers were usually also bearded. Emperor Julian-off-board, although he was from the imperial family, considered himself a neoplatonic philosopher and wore a beard, which he even wrote a special essay “Hatter of a beard”, in which he contrasted himself-an untidy philosopher, in whose beard there are mice and birds-shaved residents of Antioch, alien to true wisdom. Attempts by the Roman emperors to fight philosophical beards through orders for bradobroty reflected Epicteet in his maxim "[shame] a beard, but not a head." Emperor Adrian revived the fashion for a beard, but under Konstantin, as mentioned above, everything returned back. In Rome, the beard was essentially not the subject of strict normativization, remaining the local norm for certain categories of citizens, but not for the majority.

Christianity and beard

With the “square beard”, as the Jewish custom of Odessa Bagritsky defined, Christianity came to the Romans. In a cultural sense, it fell on the so -called orientalization of Roman customs (Proskinesis, oriental clothing, the Asian style in rhetoric). Before the eastern customs spread in the empires, the Romans preferred to shave.

On the icons and frescoes with the faces of ancient Christian martyrs, we see beadless men, which indicates not their youth, but a position in society. For example, the great martyrs Dimitri Solunsky and George the Victorious, executed for faith at the beginning of the 4th century, are portrayed without beards, not because of youth, but because they were in the public service under the emperor Diocletian. Demetrius was a proxul (ruler) of the Thessalonian region, and George was a military leader.

From the difference in the customs of the Greeks and Romans, the difference in relation to the beard in oriental and Western Christianity stems. “Hair on the cheeks and chin” was not interested in the Roman church. Roman prelates reasoned like this: if you want - go with a beard, you don’t want - Brekey. Medieval Catholic scholars have been injected in the writing of various theological, philosophical and legal treatises, but did not receive a beard (in Latin Barba) with such attention as it was surrounded by the Orthodox East. At the same time, the High Latin Middle Ages reveals to us a skinny cleric as a norm, and a bearded capucin as a kind of archaist.

In the Greek Church, in late anticipation, wearing a beard has always been mandatory for clergy and monks, but optional for laity: apparently, the Roman tradition was affected. This difference can be observed on the glorified mosaic of Emperor Justinian to the Church of San Vital in Ravenna (VI century). The clergy - Bishop Maximian and two deacons - are depicted with small beards. Warriors and officials from the Emperor's retinue are shaved, Usats or beards. Justinian himself is depicted without a beard.

In the Evoology of Barberini - the Byzantine liturgical collection of the VIII century - there is a prayer entitled εὐχὴ εἰς πογωνοκουρίαν - a prayer for the ending of a beard. It is placed after two prayers to tonsure hair in a baby. The priest symbolically cut the first hair of the child, wanting him to "succeed in age and achieve his gray age." The following prayer was read above the lad, whose beard began to grow: “Lord our Almighty, bless the work of our hands, and as a blessing, which went on the head of Aaron and his beard, and as dew, Ermonskaya, going to the Zion mountains, and your blessing will descend to your slave and on its beard” [2] . Prayers for hair tonsure were preserved in modern church books in the rank of baptism, and the prayer for the tonsure of the beard has come out of liturgical use. By the time of the final gap between the Orthodox and Latins, the Greeks everywhere existed the custom of the clergy to wear beards.

The Greeks condemned the shaved chin of Western clergymen and laity. In the XI century, the scientist monk Nikita Stephat from the Studio Monastery wrote "Reasoning against the Franks, that is, the Latinians." In the Slavic translation, it is included in the feed book - a set of rules and laws of the Russian Church. Nikita wrote: “What about the tonsure of the brady, is it not written in the law: do not tonsure your brand. The wives of the wives, the husband is incomprehensible ... On that Bi VSi Knowyu, like heretical servants are the essence, they are tonsured by the brand. You are creating a man of human for the sake of land opposed to the law, you will be hated from God who created you in your image ” [3] . The Byzantines again introduced a beard into the norm. Thus, the canonist and historiographer John Zonar strictly condemned Braudbot: “Baptized the Elitsa in Christ, the great Paul says in Christ (Gal. 3, 27); And those who have come across through divine baptism in Christ should be kept by all innocence and chastity, and purity, and not to stick to the material bustle and not decorate their body with excess and pettiness ... So now for the most part <...> in relation to the beard, they act completely the opposite; For as soon as anyone has a youthful fluff, they immediately shave him so that he does not turn into the hair, but that the smoothness of their face is striking and they, so to speak, could be like women and seem tender. And whoever has the hair in the beard constantly growing in the beard, they are not to wear a long beard, although they don’t use razors, but instead, having rolled a piece of a flip on coals, they bring it to the beard and burn all the long hair on the beard, and leave it to the extent that it seemed to be able to break through, and that men who have already reached a mature age are like a mature age Young men who have a beard for the first time. And this is not done by simple people, but also in people of the highest state. Why this evil, spreading, became popular, and, like some epidemic disease that infected the name of Christ, devour almost everyone; And this is done despite the fact that the divine and ancient commandment speaks in the second -Zaconia: do not create cuts around your heads of your heads, below the shafts of your mash ” [4] .

The Latins did not remain in debt. In the XII century, Lev Toscanets wrote the polemic essay "On the heresies and hypocrisy of the Greeks." Among other things, he accused the Orthodox of the fact that “their priests, according to the Jewish custom, grow beards” [5] . In the West, in the high Middle Ages, long hair on their heads symbolize vices (the desire to like it to be liked by Burkhard Baselsky (“Apology of the Beard”) still condemns plucking or shaving, and in the 16th - XVII centuries, the beards of the Protestants are slowly returning. Thus, John Calvin and the father of Anglicism Henry VIII wore beards, who were not fashion for them, but a symbol of Christian law. However, despite these individual facts, the beard in the West almost already stopped somehow correlated with the norm as decus, and became a “weak norm”, desirable. In 1630-1640, a beardless standard was finally approved in Western Europe, so that the beard is perceived as a sign of Eastern Christianity. By the beginning of the II millennium e. In the east, the beard de facto became the norm for priests and laity, and in the Christian West, a brandry was erected in such a norm.

Beard as a norm in Rus'

It is impossible to unequivocally argue whether the Slavs of Kievan Rus shaved, or preferred to walk with a beard. It is known that among the Vikings-Varangians, the beard was considered the norm for a warrior and, in harmony with an archaic scheme, a sign of masculinity. However, in 971, the Kiev prince Svyatoslav mysteriously appeared before the Byzantine emperor John Tsimischius in the pre -Christian Slavic form without a beard. The Greek chronicler testifies: “Svyatoslav also appeared, the river on the Scythian boat. He sat on oars and rowing along with the rest, no different from them. That was his appearance: moderate growth, not too tall and not very low, with furry eyebrows and light blue eyes, snub, bebred, with thick, excessively long hair above the upper lip. His head was completely naked, but on the one hand a tuft of hair hung - a sign of nobility of the family ” [6] . This description does not correspond to the image of the Old Russian prince, but rather the image of the Zaporizhzhya Cossack. It is believed that Svyatoslav and his combatants shaved beards according to the custom of one of the Turkic peoples, Pechenegs, and Polovtsy, with whom they were largely mixed up. The “Tale of Bygone Years” tells that Vladimir, the future baptist of Russia, setting up images of pagan gods in Kiev, set up a “wooden Perun with a silver head and a golden mustache” [7] . In the image of Perun, the representations of the Slavs-pagans about the correct prince and warrior, a man with a mustache, but without a beard, were embodied.

After 988, when the baptism of Rus' took place, the attitude of the Old Russian people to the beard changed. Together with Christianity in Kyiv, the Byzantine norm of “hair on the cheeks and chin” was established. Under Prince Yaroslav Mudr, the son of Vladimir, “Russian Pravda” is compiled - the oldest domestic set of laws. In Russian Pravda, the beard is considered as an important element of the appearance of a man, for the damage of which a considerable fine of 12 hryvnias is provided. The same penalty was supposed to be for a knocked out tooth, for a stolen beaver, for a blow to the battal, a bowl, a horn or the back of the weapon. From now on, the deprivation of a beard is revered by a serious insult. No wonder in 1071 the governor Jan Proshatic, having caught the two magi in the Rostov land, incited the people to the uprising, commanded “to beat them and pull their beards” [8] . Ending the beards, however, was a punishment in ancient Sparta - as a symbolic deprivation of courage. Since the time of Vladimir the Great and Yaroslav the Wise, Russians have become a normative attribute of a Christian. Через пятьсот лет борода на Руси уже считается обязательным знаком мужественности, взрослости и мудрости. Со временем борода приобрела еще одно значение — по ней отличали православного от католика и мусульманина.

Необходимо отметить еще один важный аспект: русские люди глубоко пережили еврейский Закон, данный в Библии как норма, продиктованная самим Богом. И строгое правило брадоношения стало для русских людей, как и для евреев, признаком покорности Богу и уважения к его благому плану творения мира. Но для русских православных христиан в бороде был еще и смысл религиозно-ограничивающей нормы. Православный человек самоидентифицировался через эту норму брадоношения.

Брадобритие как «антинорма»

Русский народ посвятил «волосам на щеках и подбородке» множество поговорок. Обыкновенно в них обыгрывается глупость некоторых взрослых мужчин, их недостойное поведение: борода выросла, а ума не вынесла; на аршин борода, да ума на пядь; по бороде Авраам, а по делам Хам; дом вести — не бородой трясти. Народ видел в бороде норму, говоря: «Борода в честь, а усы и у кошки есть». На Руси практически все сословия до середины XVII века бороду не брили и не стригли.

Однако постепенно началось проникновение западной нормы брадобрития на Русь. Как это часто бывает, началось с quod licet Jovi, non licet bovi (что позволено Юпитеру, не позволено быку). Если простой мужик не мог вообразить себя бритым, то знатные лица, защищенные от осуждения народа высоким положением, иногда позволяли себе стричь и брить бороду. Яркий пример — великий князь Василий III, отец царя Ивана Грозного. Василий был на 30 лет старше своей второй жены Елены Глинской. «Любя юную супругу, Василий желал ей нравиться не только ласковым обхождением с нею, но и видом молодости, которая от него удалялась: обрил себе бороду и пекся о своей приятной наружности» [9] . Примеру великого князя следовали некоторые бояре.

Однако Иван Грозный пресек эти вольности. В 1551 году в Москве в государевых палатах заседал знаменитый Стоглавый собор, созванный царем и московским митрополитом Макарием. Председательствовали сам государь и митрополит в присутствии восьми архиереев, множества архимандритов и игуменов. Собор принял важные постановления, призванные способствовать развитию духовного просвещения, укреплению в стране благочестия, искоренению пороков. Собор повторил рассуждения византийского писателя Никиты Стифата и осудил тех, кто вопреки древнему преданию брил бороды: «Священная правила православным христианам возбраняют не брити брад и усов не постригати, таковая бо несть православным, но латинская ересь». Относительно ослушников, дерзающих преступать церковные установления, соборяне подтвердили правило, приписываемое апостолам: «Аще кто браду бреет и преставится таковой, недостоит над ним служити, ни сорокоустия пети, ни просвиры, ни свещи по нем в церковь, с неверными да причтется» [10] .

Бритье бороды вслед за Византией стало квалифицироваться как «латинская ересь», а общество Московской Руси приняло антилатинские и антимусульманские тезисы, осуждающие среди прочего бритье как нарушение нормы. Брадоношение осталось нормативным, ему был придан противительный смысл, оно стало своего рода идентифицирующей нормой. Если у татар-мусульман было нормой бритье головы и усов и оставление бороды, то такой вид в Московской Руси считался чуждой нормой, отличающей чужих от своих.

В середине XVII века при царе Алексее Михайловиче и патриархе Никоне произошло трагическое разделение Русской церкви. Московское православие, с его приверженностью византийским и древнерусским традициям, под напором украинизированного государственного православия почти без остатка ушло в старообрядчество, как тогда говорили, в «раскол». При дворе царя Алексея Михайловича вводились иноземные обычаи. По примеру европейских правителей он завел себе увеселение — придворный театр. Его сын Феодор Алексеевич также ориентировался на вкусы Польши. Он в совершенстве владел польским и латинским языками, писал на них вирши, носил польскую одежду, чему подражали и придворные. Постепенно нормой при дворе становится укороченная, а то и подбритая борода.

Царь Петр Алексеевич, вернувшись из Великого Посольства, смотрел с некоторой брезгливостью на обычаи народной старины, устраивая «всешутейшие и всепьянейшие соборы», что, впрочем, не помешало ему объявить себя главой государственной Церкви. Стремясь модернизировать страну, он пытался приблизить Россию к Европе даже в бытовом смысле. Государь не только завел курение табака, но ополчился на длинные бороды и народную одежду. В 1698 году царь вводит бородовую пошлину, позже разделенную на четыре разряда: за право носить бороду царедворцы ежегодно уплачивали 600 рублей, богатые купцы — 100, прочие купцы — 60, горожане, ямщики и извозчики — 30. Уплатившим пошлину выдавали знаки с надписями: «С бороды пошлина взята», «Борода — лишняя тягота». Крестьяне пошлиной не облагались, но при въезде в город с каждого бородача взималось по копейке. Эту сторону петровских реформ сатирически отразил граф Алексей Толстой, описавший нашу историю «от Гостомысла до Тимашева». Заботясь о порядке в стране, Петр молвил:

Мне вас жалко, Вы сгинете вконец. Но у меня есть палка, И я вам всем отец! Не далее как к святкам Я вам порядок дам!» И тотчас за порядком Уехал в Амстердам. Вернувшися оттуда, Он гладко нас обрил, А к святкам, так что чудо, В голландцев нарядил [11] .

Староверская борода как консервативная норма

Особым налогом были обложены староверы. С 1716 года их обязали платить двойной подушный оклад. Сегодня это было бы равносильно тому, что с людей, отличающихся от большинства вероисповеданием или национальностью, брали не 13 % подоходного налога, а 26 %. Так новые нормы подкреплялись отрицательным экономическим стимулированием.

В 1700 году Петр издал указ, направленный на борьбу с русской одеждой. У городских ворот вывешивались образцы «правильной» одежды — венгерские и саксонские камзолы и шляпы. Рядом стояли солдаты, следившие за выполнением указа. Если через ворота проходил человек в длинном кафтане, солдаты ставили его на колени и обрезали кафтан вровень с землей. На площадях и улицах наших городов появились первые щеголи, одетые по-европейски. Старинная былина описывает их так:

Два братца родимые По базару похаживают, А и бороды бритые, Усы торженые, А платье саксонское, Сапоги с раструбами [12] .

Портным запретили шить русское одеяние, а купцам — торговать им. Староверам же, наоборот, было приказано ходить в народной одежде. По существу это было введение антинормы, направленной на озападнивание общества в надежде на модернизационный скачок. Старая норма был оставлена для староверов как образец маргинального и «вымирающего». В 1722 году царь повелел старообрядцам носить особые наряды старинного покроя со стоячими красными воротниками — зипун, ферязь и однорядку. Через два года вышел дополнительный указ: женам староверов и бородачей носить опашни (старинную накидную одежду с длинными рукавами) и шапки с рогами. Именно тогда для староверов борода стала религиозным символом, знамением истинной веры. Члены государственной Церкви, желавшие перейти в старообрядчество, должны были читать особое отречение от «никонианской ереси», в котором говорилось: «Отметающие священное и святоотеческое писание, воспрещающее брадобритие, да будут прокляты» [13] . Так старообрядцы «держали» нормативность, связанную со старым укладом.

В то же время старообрядцы по сути боролись за место старой нормы как одной из возможных, то есть за нормативный плюрализм. Это была практически революция в философии нормативности, которая противопоставляла петровской схеме «отсталый человек = бородач vs. прогрессивный, новый человек = брадобреец» другую. В рамках старообрядческой идеи нормативности противопоставлялись человек «традиционный, но прогрессивный» человеку «нетрадиционному, но также прогрессивному». Прогресс науки и культуры под вопрос старообрядцами не ставился, для них вопрос стоял о быте и вере.

Широко известен «Гимн бороде» М. В. Ломоносова, в котором высмеян «волос на щеках и подбородке». В нем, в частности, есть строки о бородовой пошлине для староверов, керженцев, как их называет поэт:

Борода в казне доходы Умножает по вся годы: Керженцам — любезный брат. С радостью двойной оклад В сбор за оную приносит И с поклоном низким просит В вечный пропустить покой Безголовым с бородой [14] .

Двойной оклад и бородовая пошлина позволяли чиновникам штрафовать прежде всего именно староверов особенным образом, это был исключительный случай, когда норма веры стала поводом для наказания. В Российском государственном архиве древних актов сохранилось дело нижегородского ямщика Ильи Григорьева сына Хвальковского, его потомки-старообрядцы живы до сих пор. С 1718 года старовер Хвальковский платил двойной оклад. И в то же время с 1722 года с него дополнительно и незаконно стали собирать налог за бороду по 50 рублей в год. Это длилось до 1740 года, когда ямщик обратился с челобитной на имя императрицы. В марте 1741 года состоялся указ «об увольнении Ильи Хвалковского от платежа за бороду положенных Нижегородской губерниею денег» и «о бытии ему под платежом токмо за один раскол». Однако незаконно собранных за 18 лет денег ямщику никто не вернул. Нетрудно подсчитать, что чиновники незаконно собрали с Хвальковского 900 рублей — огромную по тем временам сумму [15] .

Старообрядцы, естественно, показательно тосковали по тому, что было раньше, описывая, например заседания «преждебывшего благочестивого суда»: «Узриши на показ[анн]ом месте крест животворящий или святую икону. А судии сидят в порядке и по образу и по подобию Божию, хотя князь или судия, или болярин — все в бородах. И промежду их закон Божий, сиречь вечное Евангелье» [16] . Так в русском старообрядчестве выжила и сохранилась до наших времен архаическая норма еврейской Библии, а староверы стали в культурном и даже в правовом смысле близки к евреям, их так же притесняли, они так же получили свободу в 1905 году по царскому указу, и с тех пор в староверской среде борода считается выстраданной нормой.

Славянофилы, патриоты, революционеры: краткое возвращение старой нормы

Со времен Александра I, внука Екатерины, на лица русских мужчин возвращаются усы и бакенбарды. Но бритье бороды продолжает оставаться обязательным для военных и чиновников. Только в царствование Александра II чиновникам было дозволено отращивать бороды. Александр III разрешил не бриться и военным. При императоре Николае I за русскую старину выступили славянофилы, и начинается увлечение d la russe — всем русским. Входят в моду патриотизм, бороды, косоворотки, квас и каша. Мода потихоньку воссоздала брадоношение как норму. Нельзя представить себе без бород и бородок Достоевского, Менделеева, Толстого, Тургенева, Чайковского, Чехова и иных славных деятелей отечественной культуры и науки. Но смысл нормы был уже иным — если прежде он означал верность традиции и ограждение русской культуры от иноземных влияний, то теперь он стал демонстрацией независимости и противостояния западничеству.

Между тем сторонники такой защиты и стиля «а ля рюсс» черпали свое вдохновение как раз в Европе, поскольку само славянофильство было локальным изводом немецкого романтизма. Спор бородатых славянофилов-шеллингианцев с бритыми западниками-кантианцами и гегельянцами тоже имел отношение к нормативности. По мнению славянофилов Аксаковых и Киреевских, возвращение бытовых допетровских норм соответствовало исконной природе русского человека.

В споре западников и славянофилов борода стала рассматриваться последними не просто как украшение или мода, а как непременный атрибут русского традиционного человека. В октябре 1845 года Шевырев сообщил в письме живущему за границей Гоголю, что Иван Аксаков «бородой и зипуном отгородил себя от общества и решился всем пожертвовать наряду», а сам Аксаков в эссе

«В чем сила России» писал: «"Стоит только русскому Императору отпустить себе бороду, и он непобедим", — сказал гениально Наполеон, проникая мыслию из своего лонгвудского уединения в тайны исторической жизни народов, — еще темные, еще не раскрывшиеся в то время сознанию просвещенного мира. Едва ли нужно объяснять, что под символом "бороды" разумеется здесь образ и подобие русского народа, в значении его духовной и нравственной исторической личности. Другими словами, пусть только русское государство проникнется вполне духом русской народности и оно получит силу жизни неодолимую и ту крепость внутреннюю, которой не сломить извне никакому натиску ополчившегося Запада» [17] . Борода для Аксакова была не просто нормой, к которой надо вернуться, она была для него мистическим символом, который противопоставлял Россию «бритому Западу» и как будто придавал ей силу в этом противостоянии.

На светском рауте у Михаила Погодина 1 ноября 1848 года Сергей и Константин Аксаковы оба были в зипунах и с бородами. Приятель Ивана Аксакова Павел Годейн, увидев их в таком виде, «совершенно сошел с ума». В середине 1840-х годов славянофил Алексей Хомяков произвел сильное впечатление на московский бомонд, начав появляться в московских и петербургских гостиных с бородой. Впервые со времен Петра I представители благородного сословия осмелились показаться в свете в традиционном виде. Свет встретил традиционализм Аксаковых бранью и едкими насмешками. В кампании приняли участие не только Белинский, Герцен и Огарев, но также Некрасов, Тургенев и даже сочувствовавший славянофилам Аполлон Григорьев. Дело кончилось изданием в апреле 1849 года специального императорского указа о запрете дворянам носить бороды. Реакция Сергея Тимофеевича Аксакова на это решение была весьма резкой. Он отправил Алексею Федоровичу Орлову, шефу жандармов, письмо, в котором сообщал, что если его ношение бороды в Москве предосудительно для дворянина, то они с Константином «закупорятся в деревне навсегда». Но все-таки Аксаковы вынуждены были сбрить бороды и дать соответствующую расписку полиции. Этого же потребовали и от Алексея Степановича Хомякова. Уехав в Абрамцево, отец и сын Аксаковы снова отпустили бороды [18] .

Видя в бороде подражание французским демократам, а в крестьянском платье на плечах дворян — угрозу сословным границам, власть, как пишет Н. Мазур, относилась к такому поведению как к «опасному», считая армяк и бороду знаками скрытой революционности [19] .

В 1860— 1870-е годы размер бород несколько увеличился, но нормативности бороде это уже не вернуло. В среде революционных демократов и народников борода сохранялась уже по инерции. Она намекала на «близость» к народу, но одновременно с этим была у них, как и у славянофилов, западным романтическим и революционным явлением. В это время бороды носят как члены Британского парламента, так и оксфордские профессора, преподаватели Сорбонны и даже радикальный противник католического учения Эрнест Ренан. Среди ученых, художников и артистов того времени борода была вполне традиционным явлением: бородатыми были Дарвин и Менделеев, а также Верди и Брамс. Но в Европе, как и в России, борода все же осознавалась обществом как факультативная норма (т. е. мода), хотя и без бороды мужчина выглядел уже вполне нормально.

Брадобритие как советская норма

После революционных событий 1917 года установка на нового человека парадоксальным образом отразилась в возвращении старой петровской нормы брадобрития. Формально носить бороду никто не запрещал, но уже в конце 1920-х годов «шершавым языком плаката» госпропаганда внушала, что с бородой ходят враги советской власти — поп и кулак. Удивительно при этом, что бородатые Ленин, Маркс и Энгельс были выведены из вражеского круга. При бороде остались крестьяне и старомодные ученые вроде профессора Преображенского из «Собачьего сердца» Булгакова: «Он умственного труда господин, с французской остроконечной бородкой и усами седыми, пушистыми и лихими, как у французских рыцарей» [20] . Революционные усы командармов Буденного, Ворошилова или Блюхера или кавказские усики самого товарища Сталина можно рассматривать как осколки той народнической нормы. Любопытно, что «враги народа» Троцкий и Бухарин, наоборот, носили «буржуазную» бородку. После 1917 года «старорежимной», ненормативной, по-видимому, считалась лишь борода совершенно определенной формы — большая, нестриженая, «квадратная», то есть старинная.

В 1930-е годы де-факто вводится норма брадобрития, связанная как с личной неприязнью Сталина к бородачам, так и с гигиенизмом, который стал насаждаться принудительно в обществе. Даже священнослужители из обновленческой «Живой Церкви» взяли в руки ножницы и бритву, что было невероятно для традиционного православного духовенства. Сам глава обновленцев — «митрополит» Александр Введенский — гладко брился. Бороду из всех советских начальников позволено было оставить только всесоюзному старосте Михаилу Калинину. Обоснованием брадобрития как нормы стала борьба за гигиену в быту. Так новые нормы советской буржуазности и гигиенизма вновь способствовали переосмыслению бороды как ненормативного явления.

Отечественная война на время вернула бороде прежнее мужественное и героическое значение, символом которого были Минин и Пожарский. Эту военную вольницу прикрыли уже в конце 1940-х. После войны норма брадобрития постепенно взяла свое вместе с возродившимся «гигиеническим просвещением». Интерес к бороде возобновился только в конце 1950-х годов, во время революции на Кубе. Бородачи (barbudos) Фидель Кастро и Эрнесто Че Гевара завоевали общественные симпатии и реабилитировали бороду в качестве еще одной локальной нормы, связанной со свободой. В конце 1950-х в Советском Союзе бороду носила молодежь, преимущественно «стиляги», и творческие люди — журналисты, художники и музыканты. В 1960-е годы борода оставалась отличительным признаком свободного художника, то есть была скорее за границами общественной нормы, признаком нонкоформизма. С бородой в рамках этой локальной нормы свободы появлялись популярный персонаж тех лет геолог (и его эпигон — турист), золотодобытчик и другие мобильные персонажи. Одновременно в 1960—1970-е годы бороды исчезли у сельских жителей. Это совпало с массовым появлением на селе телевизора как проводника городских норм. С точки зрения этих норм борода была ненормальной, ибо символизировала «грязь», неухоженность. (В 1970-е годы движение хиппи — из протеста против официозного гигиенизма или из желания стать ближе к природе, а может, и из подражания рок-суперстару Jesus Christ, — возродило бороду, но уже не как норму, а как моду или антинорму: у «цивилов» бритые щеки, а человек Системы не должен бриться.)

Именно советский гигиенизм сыграл роковую роль в денормативизации бороды: открытие микромира и учение об инфекции, породившее представление об асептике и антисептике, повлияло и на нормы, регламентирующие внешний вид. Прямым образом борода никак не связана с нечистотой, но гигиенизм, постепенно воцарявшийся в умах людей ХХ века, стал рассматривать волосы на теле и лице человека как «грязь». Вероятно, свою роль сыграли стандартные процедуры выбривания операционного поля, до сих пор сохраняющиеся в медицинской практике. Современные врачи постепенно отказываются от тотального бритья, но во времена врача-гигиениста Вячеслава Левицкого и Николая Семашко именно бритый и мытый человек стал нормой, построенной сперва как антинорма (антитрадиция), а впоследствии породившей целый стандарт (совокупность нормативных представлений) современного гигиенического человека, скребущего свое лицо и тело в надежде освободиться от природной «грязности». Сегодня мы видим уже почти свершившийся переход от нормативной естественности к нормативной искусственности.

Ответ на вопрос, имеет ли наличие бороды значение для гигиены, прост: норма гигиены предполагает контроль за микрофлорой человека — зубами, волосами, кожей, слизистыми и т. д. Если эта норма соблюдается, то ее можно соблюдать как с бородой, так и без нее.

Впрочем, гигиенизм давно эмансипировался от биологических представлений, превратившись в обыденную философию, в рамках которой борода все равно видится как антинорма. Так западная норма, имевшая при Петре I характер скорее символический, постепенно перекочевала в разряд норм санитарно-гигиенических.

В современном мире борода сохраняет признаки нормативности исключительно для верующих людей, связанных с архаическими представлениями, законсервированными религиями: иудаизмом, исламом и христианством, тем самым иллюстрируя нисходящий процесс разложения естественной нормы, которая сначала ослабевает, потом диссоциирует на норму и антинорму, а затем превращается в факультативную (локальную) норму для меньшинства.

[1] Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 1: А—З. М., 1956. С. 115.

[2] Евхологий Барберини / издание текста, предисловие и примечания Е. Велковской, С. Паренти. Омск, 2011. С. 193—194.

[3] Кормчая (Номоканон). СПб., 1997. С. 912—913.

[4] Иоанн Зонара. Толкование на 96 правило VI Вс. Собора // Правила Святых Вселенских соборов с толкованиями. Тутаев, 2001. — Ч. 2.

[5] Бармин А. В. Полемика и схизма: история греко-латинских споров IX—XII веков. М., 2006. С. 579.

[6] Рыбаков Б. А. Мир истории: начальные века русской истории. 2-е изд. М., 1987. С. 126-127.

[7] Памятники литературы Древней Руси. XI — начало XII века: Начало русской литературы. М., 1978. С. 95.

[8] Там же. С. 191.

[9] Карамзин Н. М. Предания веков: сказания, легенды, рассказы из «Истории государства российского». М., 1988. С. 519.

[10] Стоглав. СПб., 1997. С. 102.

[11] Толстой А. К. Собрание сочинений в четырех томах. Т. 1. М., 1969. С. 380—381.

[12] Древние российские стихотворения, собранные Киршею Даниловым. М., 1977. С. 29.

[13] Чиноприятие приходящих от ересей и чин святаго крещения. Уральск, 7416 [1908]. Л. 10—12.

[14] Ломоносов М. В. Избранные произведения. Л., 1986. С. 263—264.

[15] Юхименко Е. М. Старообрядчество — «исконная ветвь русского православия» // Проблемы изучения истории Русской Православной Церкви и современная деятельность музеев. М., 2005. С. 33.

[16] Там же.

[17] «День». 1863. № 16. 20 апреля.

[18] Борисова В. В., Никитина Е. П., Терентьева Т. А. Аксаков Сергей Тимофеевич. Летопись жизни и творчества // http://aksakov.do.am/index/letopis/0-21

[19] Мазур Н. Н. Дело о бороде. Из архива Хомякова: письмо о запрещении носить бороду и русское платье // YKJ 6/1993—1994. С. 127—138. С. 128.

[20] Булгаков М. А. Собачье сердце. Ханский огонь. М., 1988. С. 6.