Change of range

In search of Protestant ethics

In the famous work of Max Weber “Protestant Ethics and the Spirit of the Capitalist”, first published in the form of articles in 1904-1905, it was also convincing the assumption that one of the sources of the eco-nomic lift associated with the birth of capitalism in Europe was a religious reform and due to it Protestant labor ethics [1] . The new version of Christianity has led to the fact that out-of-class labor, achieving success in worldly affairs (in business, as we would say today), were closely related to the event of an extremely important event for that time- their salvation in the other world. For the people who lived in the XVI- XVII centuries, the afterlife life seemed to be more significant and more reliable than the life of a few-way. They were absorbed in the idea of ​​otherworldly bliss, the most intense for them was about whether it would be possible to escape after death- or they were doomed to eternal torment.

The fundamental value for Calvinism (one of the directions of pro-testerism) is the idea of ​​selectiveness to salvation: some of the people are predetermined after death to bliss, while the rest are cursed forever. And this decision is only God, a person cannot influence him in any way. Thus, the outcome of the package was that nothing depends on a person, everything was foreseen. In addition, a person does not know anything about what future he is destined, he is doomed to constant fear and doubt. And one of the right ways to find out that you are previously to save is to succeed, to gain visible achievements in worldly activity, in your profession. Thus, incentives for the brown activity are displayed from the postulate that nothing depends on a person.

Most of those who are wondering today about the presence of Protestant ethics in modern Russia are discussing by analogy: since capitalism (and the main is the frantic labor energy of people) in Europe arose on the basis of Protestant labor ethics, then we need the same ideology to encourage people to work and success the new economic system. But, as they can imagine, the majority of observers today in Russia do not find Protestant ethics, and instead of it they often find “Orthodox ethics” or “Russian national character”, which, according to widespread opinion, do not encourage success and achieve success, but on the contrary, welcome austerity, spirituality, poverty.

From here, as a rule, it is concluded that the futility of attempts to build capitalism in Russia and to induce people to energetic work. And the admiration begins with “national originality” (“He is Russian, this explains a lot”)- the singing of drunkenness (from “irony” to the “characteristics of national hunting”), the nature of the successful businessmen (who are in verification), the justification of irresponsibility, etc. [2] In general, if all references to culture in the texts circulating today are analyzed, it is found that the most common semantic task of these references is to explain the difficulties of the economic and political reform of Russian society. Culture has become a kind of indulgence of unrealistic formation.

In such constructions, which I reproduced, of course, are extremely scheme and simplified, there are a number of moments that cause objections [3] . And the main thing is that I do not agree with the common discussions about the role of reinforcement and generally cultural inheritance, this is such a terrible word- an essentialist approach to them, that is, attitude towards them as frozen inherent essences. It is believed that religion, culture is once and for all a dietary play, a script (often use the words “mentality”, “archetype”, “institutional matrix”, “cultural genotype”), which has been played out again and again for centuries for centuries, social groups and social institutions. But we know that the directorial “reading” of the same play from the staging to the production change, so that the meaning of its at the same time can change to the opposite, that the social era is of great importance for a particular interpretation of the play. Culture, too, in my opinion, should be considered as a changing education. And if it contains a non-core scenario, then one that can be read and played in completely different ways, just as the different plays of the same play can sharply differ from each other. [4] .

I think that this general approach is also applicable to religion, although, of course, the religious canon is guarded more strictly than literary and dramatic. In frequency, Orthodoxy, so often mentioned as an obstacle to the formation of achievable labor motivation, actually has several “read”. One of them is the Old Believers, and the fact that this direction of Orthodoxy had the strongest potential that inspired people to work is well known from the first attempt to “build capitalism” in Russia (at least about famous Russian merchants, many of whom left old rituals). In addition, because today there are also different interpretations of Orthodoxy leading to completely different consequences for labor ethics. I will refer to the authoritative opinion of Archpriest Vladimir Fedorov (head of the Orthodox Institute of Mission). One approach- he calls him “fundamentalist”- sees the believer’s duty in contemplative self-control, leaving the “peace” and the search for personal salvation on this path. Another approach - “creative” - believes that since a person is created by God, he must meet “cooperation” to this act of creation. This approach calls a person to personal responsibility, considering it as a grateful answer to God to the act of creation [5] . I think that the reader will agree: it is difficult to find a call to get away from worldly problems in this creative approach to Orthodoxy.

Changing labor values

The changes in the labor values ​​of Russians during the radical economic and political transformations of the 1990s are evidenced by empirical studies conducted during this period. Basically, I will rely on empirical data obtained during the two “waves” of a worldwide study of values, carried out in several dozen countries of the world in 1990–1993 and 1995-1997 [6] , and the “waves” of the European study of values, carried out in 1999, closely related to them [7] . In Russia, the first survey in these international research was conducted in early 1991, the second-at the end of 1995, the third-in May-June 1999 [8] .

From the table. 1 First of all, it is clear what the labor values ​​of working Russians were in early 1991, that is, on the eve of radical changes in society [9] . The value of high earnings in Russia, which statistically reliably ahead of the frequency of references, all other aspects of the work, including the very common value of interesting work in our country [10] . As for the values ​​of active dedication, labor and status achievements, responsibility, they occupy places in the lower part of the Russian list. Consequently, the real picture of labor values ​​in Russia of the early 1990s was different from the achievement imperatives of Protestant ethics.

The prevalence of labor values ​​among the working population of Russia and the countries of the "Big Seven"*
	Russia, the frequency of choice (as a percentage)			Russia, growth (+) or reduction ( -) indicators of the frequency of choice in 1999 compared to 1991 (as a percentage)	Countries "Big Seven", the average selection frequency in 1990-1997 (percent) ***	The difference between the frequency of choice in Russia (1991/1999) and the average frequency of choice in the countries of the "Big Seven" (as a percentage)
Values	1991 n = 1021 chant.	1995 N = 878 people.	1999 N = 1332 people.
Good earnings	86	92	92	+6 **	78	+8/+14
Interesting work	68	73	71	+3	72	–4/–1
Correspondence of work to abilities	57	56	56	–1	63	–6/–7
Convenient work time	46	47	42	–4	50	–4/–8
Great vacation	45	34	30	–15 **	32	+13/–2
A reliable place of work	42	67	73	+31 **	66	–24/+7
Work, respected by a wide circle of people	40	48	47	+7 **	35	+5/+12
The possibility of initiative	29	29	33	+4	59	–30/–26
The ability to achieve something	26	40	40	+14 **	68	–42/–28
Responsible work	20	25	28	+8 **	53	–33/–25
Lack of excessive pressure	20	18	17	–3	34	–14/–17

* Based on the materials of the World Studies of Values ​​of the 1990-1993 and 1995-1997 and the European study of values ​​of 1999. 1999 data are given on the report of the Kyrgyz Republic. Hurpfer (Christian Haerpfer) and D. Rotman (Moscow, November 19, 2001, Institute of Sociology of the Russian Academy of Sciences).

** Differences are statistically reliable with the probability of error 0.05 or lower.

*** The data on the working population of the “large seven” countries included the results of the following polls: France - 1990 (727 people), Great Britain - 1990 (910 people), West Germany - 1997 (861 people; it was deliberately allocated by the organizers of the study from the current united Germany so that the data can be compared with the materials of previous polls), Italy - 1990 - 1990 (793 people), USA - 1995 (923 people), Canada - 1990 (913 people), Japan - 1995 (1,081 people). Each country was represented by the shares of respondents who have chosen appropriate value, and then on the basis of these seven numbers the average frequency of choice was calculated.

Comparing the picture of the Russian labor values ​​of the 1991 model with the attitude to work in the countries of developed capitalism (Table 1 shows the rating of the considered labor values ​​in the countries of the “large seven”), we are revealing noticeable differences between them.

If we take the largest discrepancies, we will see that the working nasal of Russia is weaker (in comparison with the countries of the “Great Seven”) expressed achievable labor values ​​(the possibility of initiative, the possibility of achieving something, responsible work), as well as the need for guarantees for the employment (reliable place of work). The Russians talked about the importance of high earnings and minimizing working hours (great vacation), but the intensity of labor activity bothered them less than employees of the “large seven” countries. One of the lowest was the general assessment of the significance of labor [11] .

Further, as we see from the same table, over eight years, from 1991 to 1999, the frequency of mentioning the reliability of the place of work, the possibility of achieving something, respect for work from others, responsibility, good earnings, and vice versa, was less likely to be a great vacation. In general, these regulations indicate the activation of the desire for remuneration (money and moral), to ensure that these rewards are stable, as well as the greater readiness of people to pay for all this with productive labor.

Intermediate data collected in 1995 make it possible to trace the nature of the changes in more detail. This more detailed analysis shows that the main shifts occurred by 1995, and in the next three years, the Si-Tainia either did not change at all or moved in the same direction, but not much. So, in the early years of market reforms, spasmodic changes occurred, and then they began to fade. In principle, such a dynamics is natural: as one or another process, each next unit of change is more difficult than the previous one.

Let us return to the content of the shifts described above. Apparently, the well-known processes that took place in the Russian economy in the 1990s are stating in them. On the one hand, this is the occurrence of unemployment, as well as the de-gradation of many jobs and the approach of them to a state close to unemployment (due to a low salary, its delays, unloading and caused by all this, a decrease in the prestige of the corresponding types of employment); on the other hand, these are the processes of destruction of previous restrictions on activity and initiative, removing all kinds of “ceiling” of earnings and achievements, the liberation of labor and the emergence of new adoptions [12] .

The frequency of references to both employment guarantees and the possibility of achievements increased 1.5–1.7 times; At the same time, the ranking places of these aspects of labor in the hierarchy of values ​​increased markedly. It is noteworthy that these experiences of the most opposite poles of the “guarantee against opportunities”, which, as B. V. Dubin, capaciously expresses “content of public life and pole of mass consciousness in Russia after Gaidar reforms” [13] .

By the end of the 1990s, everyone who monitors the changes in Russian general has accumulated strong disappointment with the slowness of the changes that occur in public. The name of the articles that appeared at that time is characteristic of one of the most insightful Russian sociologists L. A. Gordon “Times and the time of democratic changes: the heavy slowness of the historical movement”. When explaining this slowness, the assumption is often used that shifts in the minds and stereotypes of Russians behave are mainly inter -folly [14] .

To verify this assumption, we analyzed the dependence of the above value shifts on the age of the respondents. It turned out that most of the statistically significant shifts mentioned above are approximately deprived in different age groups. It follows that the shifts in these values ​​were not transmitted from young people to older generations, but in each generation, independently, in the form of reactions to the same social-economic and socio-cultural situation [15] .

Let us compare the direction of Russian shifts with the rating of the considered labor values ​​in the seven economically and politically advanced countries of the world. It can be seen that the three most noticeable shifts that occurred in the labor values ​​of the Russians from 1991 to 1999 went just in the direction of the “Big Seven” in the direction of the countries. As a result, the significance of guarantees of busyness (“reliable place of work”) and a large vacation in 1999 began to differ little from the significance of these characteristics in the “seven” countries. What is what the achievement aspects of labor are saved, in this regard, very noticeable differences remain between Russia and world leaders: the rating of “the possibility of achieving something” and “the opportunity to show the initiative” in Russia is 1.7–1.8 times lower. All this indicates that to catch up with the countries of the “seven” by the significance of the fear of unemployment, expressing the motivation of avoidance, Russia turned out to be much easier than approaching them in terms of the severity of the motivation for completing.

Differences in the severity of the values ​​of earnings are easily explained by the low payment of the low payment of labor efforts (for example, by one hour of working time), and sharply increased in the late 1980s and in the 1990s by the material claims of Russians [16] . The nature of the “Dear Work” and “Responsible Rach” is not so obvious in the ratio of values ​​in the ratio of values. The first of them, judging by the data for 1999, is expressed in Russia noticeably stronger, and the second, on the contrary, is almost two times weaker than in the countries of the Seven. It seems very important to pay attention to the meaning of the “scissors” between these two values: almost half of the Russian workers want to receive a reward in the form of respect for his work, and only a little more than a quarter is ready to be under the threat of a Cossacks (that is, to bear responsibility ), while in the countries of the “seven” the reverse ratio. Most likely, this is due to the fact that in these countries social institutions (including moral institutions and law), limiting the natural human desire to live according to the “principle of pleasure”, fulfill their disciplinary functions more effectively than similar institutions in Russia.

All the described differences indicate that Russian workers in the shorter years have to develop both hypostasis of labor activity- both initiative and performing. Both of them are closely related to the experience of responsibility for their work. And overcoming the obvious lag of Russia in this regard is hardly possible without further instant changes, including the creation of new norms and rules, as well as mechanisms that ensure their implementation (law enforcement mechanisms) [17] .

Nevertheless, the overall result of the five -year period is the convergence of labor values ​​in Russia and other countries.

Changing the labor values ​​of the Russian population can be represented in a more holistic form. For this, using special statistical meters, typical combinations of values ​​are determined. Then, knowing the structure of these coasts, they combine the statements of people about derogene values ​​accordingly in order to get more integral value indices.

I will present here only one of the value indices-the one that from 1991 to 1995 demonstrated the greatest changes.

So, it turned out that some respondents are characterized by the reverse ratio between the importance of earnings and the reliability of the place of work, from one side, and the importance of prolonged leave, convenient hours of work and lack of excessive pressure, with the other. Судя по этим соотношениям, те, кто хотел бы больше зарабатывать (причем на долговременной основе), не беспокоятся о продолжительном отпуске, удобных часах работы и о том, чтобы она не сопро- вождалась чрезмерным давлением. И наоборот — те, кого волнует отпуск, удоб- ный режим и щадящая трудовая нагрузка, не выражают стремления к хорошему заработку и не опасаются потерять работу. На основе этих соотношений был построен индекс обратных соотношений между ценностью работы как способа ком- фортного времяпрепровождения и ценностью работы как источника высокого и на- дежного заработка.

Примечательно, что в этом индексе сталкиваются два типа отношения работни- ков к производственной организации — приверженность организации и автономия от нее: одни ищут надежных, устойчивых связей с предприятием, от которого ждут хорошего заработка; другие же хотят комфортной «непыльной» работы, при этом за данное место не держатся и высокого заработка от предприятия не ждут.

Перехожу к итогу, ради которого я пустился в эти сложные рассуждения о со- четаниях («синдромах») различных ценностей. По описанному выше интеграль- ному индексу все участвовавшие в исследовании респонденты получили индиви- дуальные оценки, и появилась возможность сравнения жителей разных стран.

As can be seen from the table. 2 , средние оценки по России и по другим бывшим социа- листическим странам (в том числе частям бывшего СССР) четко различаются в зависимости от года исследования: результаты опросов 1990–1991 годов указы- вают на преобладание взгляда на работу как на способ пусть низкооплачиваемо- го и не очень надежного, но комфортного времяпрепровождения; опросы же середины 1990-х годов явно говорят о преобладании ориентации на долговре- менную приверженность организации и высокий заработок [18] . (Признаюсь, что нечасто приходилось сталкиваться со столь четким «разбеганием» двух сравнива- емых групп объектов по разным половинкам шкалы.) Полученный результат го- раздо яснее, чем динамика отдельных ценностей, позволяет представить масштаб перемен в сознании работников, как и масштаб связанных с ними социально- экономических и социально-культурных изменений. За сравнительно короткое время один из аспектов интегрального отношения к труду изменился радикаль- но: работающее население России больше не рассматривает пребывание на рабо- те как одну из форм рекреации и четко закрепляет за трудом функцию нелегкого добывания высокого и надежного заработка.

Положение России, других стран и территорий на шкале ценностного индекса «Ориентация на работу в организации как способ комфортного времяпрепровождения» (+) либо «Долговременная приверженность организации с ориентацией на максимизацию заработка» (–)
Страна или регион, год	Значение индекса	Страна или регион, год	Значение индекса
Москва и Моск. обл, 1990	Максимальное + 0,80	Беларусь, 1996	– 0,14
Беларусь, 1990	+ 0,68	...	...
…*	...	Восточная Германия, 1990	– 0,18
Латвия, 1990	+ 0,56	Азербайджан, 1996	– 0,18
Литва, 1990	+ 0,50	...	...
...	...	Чехия, 1998	– 0,22
...	...	Литва, 1996	– 0,26
Эстония, 1990	+ 0,27	Армения, 1997	– 0,27
...	...	Россия, 1995	– 0,30
Россия, 1991	+ 0,22	Латвия, 1996	– 0,31
...	...	Украина, 1996	– 0,35
...	...	Тамбов, 1995	– 0,37
Чехия, 1990	+ 0,01	Венгрия, 1998	– 0,41
...	...	Болгария, 1997	– 0,42
...	...	Восточная Германия, 1997	– 0,44
Болгария, 1990	0.00	Эстония, 1996	– 0,50
Венгрия, 1990	– 0,01	Minimal
...	...	*Пропуски в таблице соответствуют положению на шкале других стран, участвовавших во Всемирном исследовании ценностей.
...	...

Описанный сдвиг, по-видимому, стал результатом двух встречных процессов в экономике, столкнувшейся с более жесткими, чем в социалистические време- на, финансовыми ограничениями: со стороны работодателей сократилось пред- ложение мест, обеспечивающих комфортное времяпрепровождение, но не при- носящих им экономически ощутимого эффекта; со стороны же работников снизился спрос на данные места, не позволяющие человеку выгодно продать свое рабочее время. Иными словами, никто не может теперь позволить себе роскошь ни содержать подобные рабочие места, ни трудиться на них [19] .

Протестантская этика позади

Таким образом, факты показывают, что трудовые ценности не являются неизменны- ми, что они меняются даже на сравнительно коротком промежутке времени — прав- да, в том случае, когда этот промежуток насыщен важными социальными событиями.

Но если рассматривать в качестве эталона ценностную конфигурацию, харак- терную для развитого капитализма, то происшедших сдвигов пока явно недоста- точно и многому еще предстоит измениться. Какова вероятность, что идеологиче- ский фон этих изменений будет напоминать протестантскую трудовую этику? [20]

Чтобы оценить эту вероятность, полезно обратиться к недавней истории и более внимательно присмотреться к той идеологии, которая направляла мысли и действия людей в сфере труда в советское время. Предприняв этот анализ неко- торое время назад [21] , я с удивлением обнаружил, что трудовая идеология совет- ского общества очень напоминала протестантскую трудовую этику.

Позвольте мне кратко резюмировать те наблюдения, которые многим читате- лям хорошо знакомы по личному жизненному опыту. Идеология советского общества была трудоцентристской, труд в ней имел своего рода священный, са- кральный смысл. В нормативных текстах декларировалась «всеобщность труда» в СССР, т. е. обязательность трудовой деятельности для каждого трудоспособно- го члена общества, недопустимость неучастия в труде и извлечения «нетрудовых доходов».

Данная идеологическая норма была юридически зафиксирована и в послед- ней советской Конституции 1977 года: «Обязанность и дело чести каждого спо- собного к труду гражданина СССР — добросовестный труд в избранной им обла- сти общественно полезной деятельности, соблюдение трудовой дисциплины. Уклонение от общественно полезного труда несовместимо с принципами социа- листического общества» [22] . Эта общая конституционная норма конкретизирова- лась в нормативных актах, на основании которых могло осуществляться судебное преследование «тунеядцев». Наиболее известный случай подобного преследова- ния — осуждение в Ленинграде «за тунеядство» Иосифа Бродского. К пяти годам ссылки в Архангельскую область «с обязательным привлечением к труду» он был приговорен в 1964 году, а юридическим основанием для подобного решения суда явился Указ Президиума Верховного Совета РСФСР от 4 мая 1961 года о тунеяд- цах. Трудоцентристская ориентация ярко проявлялась и в периоды кампаний по борьбе с нетрудовыми доходами.

Детально нормировались советской идеологией также те цели и мотивы, ко- торые должны направлять трудовую деятельность. Они трактовались в норматив- но-идеологических текстах в системе двух оппозиций. В первом случае противо- поставлялись личный интерес и общественная польза. Оба полюса второй оппозиции находились внутри множества личных мотивов труда, и на сей раз противопоставлялись две группы этих мотивов — «духовные» и «материальные». При этом общественно направленным мотивам трудовой деятельности отдава- лось явное предпочтение перед личными, а духовным — перед материальными.

Сопоставление двух нормативных систем — трактовки труда в советском об- ществе и протестантской трудовой этики — показывает, что для обеих был харак- терен акцент на труде как на чрезвычайно важной сфере человеческой деятель- ности и при этом обе они, хотя и по-разному, но все же ограничивали мотивацию личного и семейного потребления в качестве достойной основы трудовой дея- тельности. Социалистическая идеология трактовала данную мотивацию как ущербную по сравнению с духовными мотивами и мотивами общественного бла- га. Кальвинисты, в свою очередь, резко осуждали наиболее вызывающие формы личного потребления и считали их греховными. Они считали, что человек не дол- жен демонстрировать свое богатство, хотя может демонстрировать свой успех в форме наглядной производственной активности.

Но если вы не можете использовать все имеющееся богатство для удовлетво- рения личных потребностей, то естественно вложить его снова в дело, чтобы в итоге увеличить богатство и тем самым повысить свои шансы попасть на небе- са [23] . Таким образом, получается, что и социалистическая, и протестантская тру- довая этика выполняли функцию побуждения к производственному накоплению или, по меньшей мере, морально оправдывали подобную экономическую страте- гию. Обнаружившиеся аналогии между этими двумя этическими системами не столь уж неожиданны, если принять во внимание, что обе они были эффек- тивными культурными инструментами процесса модернизации.

Как уже говорилось, протестантская этика апеллировала к потребности инди- вида обрести счастье в потустороннем мире, и посюсторонние трудовые успехи бы- ли лишь сигналом грядущего спасения души. Цели же, провозглашенные совет- ской идеологией, касались как будто бы земного, посюстороннего благополучия. Но на самом деле речь шла о благополучии не отдельного человека, а обществен- ного целого, да и локализовалось оно в отдаленном будущем — в «счастье будущих поколений», поэтому «посюсторонность» этой цели была весьма относительна [24] .

Таким образом, нечто близкое по содержанию протестантской этике уже было в недавней советской истории. Расцвет описанных выше советских идеологем, их «горячее» состояние приходились на эпоху «высокого сталинизма». В брежневское время, как показывают имеющиеся социологические данные, эти идеологические ценности уже явно не соответствовали массо- вым трудовым мотивациям советских работников. Можно определенно утверждать, что по меньшей мере начиная с 1970-х годов для наиболее массо- вых групп работников приоритетными были не общественная полезность труда и его содержательные аспекты, а заработок и те потребительские блага, по отношению к которым труд обладал инструментальной ценностью [25] . Таким образом, «протестантские» элементы советской трудовой идеологии «остыли», потеряли свое монопольное положение, уступили место идеологи- ческому «двоемыслию». Но сам факт того, что подобная идеология уже была в нашем недавнем прошлом и явно выродилась в последние советские деся- тилетия, не вселяет особых надежд на то, что подобная идеологическая кон- струкция вновь может стать основой трудового и экономического подъема в России [26] .

Я думаю, что основой новой трудовой идеологии (и входящей в ее состав тру- довой этики) скорее всего станут те ценности, которые стихийно вызревают в российском обществе начиная еще с последних советских десятилетий. Речь прежде всего идет о выдвижении на первый план интересов и благополучия от- дельного, частного человека и его семьи (в противоположность благу коллектива и других социальных общностей) и о реванше «материальных» аспектов труда (в противоположность содержательным и «духовным»). Кроме того, нынешняя идеология снимает многочисленные «потолки», ограничивавшие удовлетворе- ние указанных потребностей; скромность запросов (а тем более аскетизм) пере- стает быть элементом нравственного идеала. Вот те идеологемы, которые, как мне кажется, обладают наибольшей популярностью и наибольшей силой влия- ния. Но есть и идеологические тенденции «второго плана», ориентированные на достаточно многочисленные, но все же более узкие группы продвинутых работ- ников. Здесь частный интерес выступает в форме самореализации (именно эта ценность лидирует, например, в сознании предпринимателей [27] ), индивидуально- го развития и обучения (образования). Но даже эти более «высокие» потребности обычно окрашены в прагматические тона: учиться, например, надо не вообще «для саморазвития», а для того, чтобы повысить свою стоимость на рынке труда, свою капитализацию.

Вообще, постепенно формирующаяся новая трудовая идеология трудно опознаваема в своем идеологическом качестве. В ней очень мало возвышенно- го и потустороннего, она подчеркнуто приземлена, прагматична, индивидуа- листична. Модель человека в господствующем сегодня идеологическом и даже моральном дискурсе — это «человек экономический» — производитель и потребитель, преследующий свои собственные интересы (не случайно эко- номическое образование и компетентность относятся сегодня к числу наибо- лее престижных и высокооплачиваемых). Экономический образ мышления, базирующийся на этой модели человека, преобладает и в рассуждениях об обществе, явно оттесняя другие, например социологический или политоло- гический.

Если все же речь заходит о высоких материях, например о величии страны, то величие это, по мысли россиян, должно обязательно включать «высокий уро- вень благосостояния граждан» [28] . В этой идеологии находится место и благопо- лучию страны как целого — уже упомянутые предприниматели довольно высо- ко оценивали важность «возрождения России» как одной из целей своих трудовых усилий. Но и это, пожалуй, не альтруистический жест, а результат прагматического расчета: вне благополучия той среды, где живет и работает да- же очень богатый человек, вряд ли возможно устойчивое благополучие его само- го и членов его семьи.

Труд, похоже, перестает быть высшей формой человеческой активности, «де- лом чести, делом славы, делом доблести и геройства» и теряет свой сакральный смысл. Но зато расширяется диапазон легитимных форм трудовой занятости и диапазон тех жизненных целей, которые благодаря труду могут быть достигнуты.

---

[1] Вебер М. Протестантская этика и дух капитализма // Вебер М. Избранные произведения / Пер. With him. Ed. Ю. Н. Давыдова. Москва: Прогресс, 1990.

[2] Как проницательно и не без иронии заметил Максим Соколов, говоря об одном из политиков: он добился успеха на парламентских выборах благодаря пониманию ужаса части избирателей «перед необходимостью работать и зарабатывать и обещанию эту надуманную проблему ликвидировать» ( Соколов М. Наш российский электорат: как много дум наводит он / Коммерсантъ. № 0. 1993, 21 декабря. С. 5.)

[3] В частности, теперь стало ясно, что сильную мотивацию трудовых достижений может генерировать не только протестантизм, но и другие религии. Известный американский социолог П. Бергер пишет, например, что «по всей вероятности, Вебер ошибался, полагая, что конфуцианство и восточноазиатские традиции препятствуют модернизации общества» ( Бергер П. Капиталистическая революция: 50 тезисов о процветании, равенстве и свободе / Пер. с англ. Г. П. Бляблиной. М.: Прогресс, 1994. С. 36).

[4] Ряд убедительных фактов, свидетельствующих о быстрой изменчивости культурных ценностей и обычаев, приводится в работе: Росс Л., Нисбетт Р. Человек и ситуация: Уроки социальной психологии / Пер. from English. В. В. Румынского под ред. Е. Н. Емельянова и В. С. Магуна. М.: Аспект Пресс, 2000. С. 278–326.

[5] Федоров В. Ф. Фундаментализм и творческая свобода Российского Православия // Куда идет Россия?.. Общее и особенное в современном развитии / Под общ. Ed. Т. И. Заславской. М., 1997.

[6] Координатор Всемирного исследования — Р. Инглхарт. В 1990–1991 годы руководителями исследований в Московском регионе были Е. И. Башкирова (РОМИР) и В. С. Магун (Институт социологии РАН); общероссийского исследования — В. Г. Андреенков (Институт сравнительных социальных исследований, Институт социально-политических исследований РАН). Перевод вопросника, использованного в Московском регионе и в Белоруссии, осуществлен А. П. Вардомацким, Е. И. Башкировой и В. С. Магуном при участии В. А. Ядова. Вторым общероссийским исследованием (в конце 1995 года) руководили Е. И. Башкирова и Х.-Д. Клингеман (Hans-Dieter Klingemann, Берлинский центр социальных исследований), исследованием 1995 года в Тамбове — Е. И. Башкирова.

[7] Руководитель исследования в России — Е. И. Башкирова.

[8] Общий анализ структуры и динамики российских трудовых ценностей в 1990-е годы см. в статьях В. С. Магуна: Трудовые ценности российского населения: социалистическая модель и постсоциалистическая реальность // Куда идет Россия?.. Альтернативы общественного развития / Под общ. Ed. Т. И. Заславской. М.: Интерцентр, 1995. Вып. 2; Российские трудовые ценности: идеология и массовое сознание // Мир России. 1998. №4; Структура и динамика трудовых ценностей российского населения // Россия: трансформирующееся общество / Под ред. В. А. Ядова. М.: Канон-Пресс-Ц, 2001.

[9] В анкете нужно было отметить, какие из перечисленных аспектов труда (они приводятся в табл. 1) важны «лично для вас»; число выборов при этом не ограничивалось.

[10] Вообще в большинстве стран мира лидирует одна и та же триада трудовых ценностей: хороший заработок, интересная работа и хорошие товарищи. Люди хотят зарабатывать, занимаясь чем-то, что не противно, и желательно в хорошей компании.

[11] См.: Магун В.С. Трудовые ценности российского населения…

[12] Magun VS Labor Culture // Russian Culture in Transition: Paradoxes of Postcommunist Consciousness / Ed. by D. Shalin. Boulder, Co: Westview Press, 1996.

[13] Дубин Б. В. Молодежь и идеология сегодня // Куда идет Россия?.. Общее и особенное в современном развитии / Под общ. Ed. Т. И. Заславской. М.: Интерцентр, 1997. Вып. 4. C. 297.

[14] Дубин Б. В. О поколенческом механизме социальных сдвигов // Куда идет Россия?.. Альтернативы общественного развития / Под общ. Ed. Т. И. Заславской. М., 1995; Гордон Л. А. Времена и сроки демократических перемен: тяжкая медлительность исторического движения // Мониторинг общественного мнения: экономические и социальные перемены. 1999. №5. О постановке проблемы в американской социологии см.: Alwin D. Cohort Replacement and Changes in Parental Socialization Values // Journal of Marriage and the Family. Vol. 52 (May 1990). P. 347–360; Alwin D., Scott J. Attitude Change: Its Measurement and Interpretation Using Longitudinal Surveys // B. Taylor, K. Thomson (eds.) Understanding Change in Social Attitudes. Dartmouth: Aldershot et. al., 1996.

[15] Наши американские коллеги высказывают гипотезу о том, что есть два типа политических социальных установок (аттитьюдов) — «символические» (в которых информационно- когнитивный компонент редуцирован, а эмоциональный сильно выражен) и «несимволические» (более рациональные и основанные на поступающей извне информации) — и они подчиняются разным закономерностям возрастных изменений. По-видимому, подобное разделение существует и среди экономических аттитьюдов и ценностей, и тогда исследуемые нами ценности относятся скорее к «несимволическим» ( Alwin DF, Krosnick JA Aging, Cohorts, and the Stability of Sociopolitical Orientations over the Life Span // American Journal of Sociology. 1991. Vol. 97. №1. P. 169–195).

[16] Магун В. С., Литвинцева А. З. Жизненные притязания ранней юности и стратегии их реализации: 90-е и 80-е годы. М.: Институт социологии РАН, 1993; Магун В. С. Революция притязаний и изменения жизненных стратегий молодежи: 1985–1995 годы // Социологический журнал. 1996. № 3/4; Революция притязаний и изменение жизненных стратегий молодежи: 1985–1995 / Под ред. В. С. Магуна. М.: Институт социологии РАН, 1998; Гудков Л. Д. Русский неоконсерватизм // Куда идет Россия?.. Общее и особенное в современном развитии / Под общ. Ed. Т. И. Заславской. М.: Интерцентр, 1997. Вып. 4.

[17] Капелюшников Р. И. Где начало того конца?.. (К вопросу об окончании переходного периода в России) // Вопросы экономики. 2001. №1.

[18] При этом различия между оценками одной и той же страны в разные годы статистически надежны (при вероятности ошибки 0,01 или ниже).

[19] Уже после первой публикации описанных здесь результатов появилась интересная статья Н. В. Чайковской и Я. Л. Эйдельмана ( Чайковская Н. В., Эйдельман Я. Л. Структура и динамика трудовой мотивации работников промышленности // Общество и экономика. 2000. №11), подтверждающая обнаруженные нами сдвиги. В ней приводятся данные о динамике трудовых ценностей работников промышленных предприятий, охватывающие период с 1993-го по 1999 год и свидетельствующие, что на протяжении этого времени росла значимость заработка и в то же время последовательно снижалась значимость благоприятных санитарно-гигиенических условий труда, интересной работы, хорошего, дружного коллектива. Эти факты наглядно демонстрируют, что в течение 1990-х годов ожидания работников все больше фокусировались на заработке — при одновременном снижении запросов к комфортности процесса и условий труда. Хотя авторы сравнивали значимости отдельных ценностей, сделанный на основе их данных вывод прямо совпадает с тем, к которому я пришел на основе наблюдения за динамикой интегрального ценностного индекса.

[20] Вопрос этот не праздный, поскольку сегодня так, действительно, иногда происходит. П. Бергер сообщает о громадном росте популярности евангельского протестантизма в обширных районах третьего мира. Исследования, проводимые его сотрудниками во главе с Д. Мартином, показывают, что при этом формируется и соответствующая трудовая этика. Одним из эпицентров «протестантского землетрясения» оказалась Гватемала — более четверти ее населения обратилось в новую веру. В этой связи Бергер приводит шутливую фразу «Макс Вебер жив-здоров и живет в Гватемала-Сити!» ( Berger Peter L. The Capitalist Revolution. Fifty Propositions about Prosperity, Equality, and Liberty. With a new introduction by the author // Basic Books, A division of Harper Collins Publishers, 1991. P. XXIV–XXV).

[21] Magun VS Labor Culture.

[22] Конституция (Основной Закон) Союза Советских Социалистических Республик. М.: Издательство «Известия Советов народных депутатов СССР», 1978. Статья 60, с. 20. Цитируемая статья Конституции СССР дословно повторялась в Конституции бывшей РСФСР. См.: Конституция (Основной Закон) Российской Советской Федеративной Социалистической Республики. Конституции (Основные Законы) Автономных Советских Социалистических Республик, входящих в состав РСФСР. М.: Советская Россия, 1979. С. 19–20.

[23] Stark RM Sociology. Third edition. Belmont, Ca: Wadsworth Publishing Company, 1989. Р. 504–505.

[24] Уже после того, как я осуществил и опубликовал этот анализ, я обнаружил сходное заключение В. Л. Цымбурского в его работе, посвященной городским революциям. Излагая соответствующие выводы, он ссылался также на книгу Т. Люка «Идеология и советская индустриализация», опубликованную в 1985 году ( Luke TW Ideology and Soviet Industrialization. L., 1985). Вряд ли стоит говорить, как я был рад подобному совпадению во мнениях! — См.: Цымбурский В. Л. Городская революция и будущее идеологий в России. Цивилизационный смысл большевизма (Продолжение) // Русский журнал, 7 июля 2002 года [ http:/www.russ.ru/politics/20020708-tzim.html ].

[25] Магун В. С. Российские трудовые ценности… С. 119–121.

[26] Магун В. С. Ценностный реванш в современном российском обществе // Куда идет Россия?.. Альтернативы общественного развития. Вып. I / Под ред. Т. И. Заславской и Л. А. Арутюнян. М., 1994.

[27] Булычкина Г. К. Мотивация трудовой деятельности предпринимателей // Становление нового российского предпринимательства: Социологический аспект / Под ред. В. В. Радаева. М., 1993. См. также: Чирикова А. Е. Лидеры российского предпринимательства: менталитет, смыслы, ценности. М., 1997. С. 116–119; Чирикова А. Е. Женщина во главе фирмы. М., 1998. С. 248–255.

[28] Общественное мнение — 2002. По материалам исследований 1989–2002. М.: ВЦИОМ, 2002. С. 154.