The land of war

Being a brother of the mayor, Jamaludin received even more will. Now he went to Chechnya even more often than before.

Once, Maskhadov called him to Grozny to a rally against Wahhabism, and Jamaludin went to this rally. In Grozny, Jamaludin really liked the fact that grenade launchers and machine guns were sold right in the bazaar. There was no such freedom of trade in such a freedom, and therefore weapons were almost twice as much. But in the market, all other goods were cheaper in the market.

Jamaludin visited the rally, and he went back with Arzo. He noticed that one of the Armos fighters was very small, fourteen years old, and so skinny that he could be pinched with two fingers.

“Why are you carrying the vains with you?” -asked Jamaludin, and Arzo smiled very slyly and said:

- This guy shoots better than you. We argue?

They argued for a thousand dollars. On the rib of two plywood shields, five five -ruble coins were strengthened. The condition was this: who will knock out from two hundred meters from SVD more coins, that is the winner.

Dzamaludin knocked out three coins, and a smart guy - all five. Jamaludin was strongly annoyed. He left, almost without saying goodbye, and a week later he arrived again:

- Well, where is your sniper? - said Jamaludin, - I brought my own. I put ten thousand.

This time, the competitors had to knock out coins from three hundred meters, and the sniper-Avar lost, and won the Chechen underwear again. Dzhamaludin gave the money, and since it was already late in the yard, he drove to Arzo home. A huge table was set for the fighters. Jamaludin and several more best guests sat separately in a large room, and Dzamaludin noticed that there was no little sniper with them.

- Where is your sniper? - asked Jamaludin Arzo. - Let him sit with us.

“Are you sure you want it?” -asked Arzo, and something that looked like a sunny bunny flashed in his eyes again.

“Of course,” said Jamaludin.

Arzo rose and went upstairs, and the women, meanwhile, brought the fighters boiled meat, duck and pilaf.

“Here is your sniper, Jamaludin,” Arzo's voice was heard behind Jamaludin. Avar turned around and dumbfounded. Next to his kunak there was a girl, or rather a girl, about fourteen, in a long blue dress, intercepted by a belt in a waist, so narrow that Jamaludin could hug her with both hands, and his fingers would reach each other. The girl had black bottomless eyes, an upturned nose and a clear open forehead above the arrows of the eyebrows. A translucent scarf was thrown over the girl’s head, almost not hiding - unlike the former woolen cap - thick, scattered, scattered over the shoulders of her hair.

“This is my daughter, Madina,” said Arzo.

Jamaludin blushed with anger and said:

“You are stupid, Aryzo, that you teach the girl to male things.” Her husband will have to knock out her dope from her with fists.

The Chechen laughed, and her laughter looked like a nightingale. Jamaludin blushed even more and soon left.

However, the impudent girl who managed to arrange him in shooting, all haunted Jamaludin. He did not get out of the shooting range for two weeks, and then came to Arzo and said:

- Come on again!

Jamaludin knocked out four out of five coins, and the girl, who this time was in a skirt and a jacket, were five out of five.

- Come on from Stechkin! - suggested Avar.

It was not quite honest, but Jamaludin hoped that Madina could not just as well shoot from his hands from a heavy pistol, as in a lying position - from the SVD. So it happened. In shooting at targets from fifty meters, Madina lost him as many as four points, and Jamaludin, very pleased, put the gun into the holster and said:

- I said that this is not a female business.

After shooting in the courtyard, they set the table, and when Jamaludin accidentally walked past the canopy in the depths of the courtyard, he noticed Madina. She stood, leaning on the column, and cried. Jamaludin was so confused that he did not even know what to say.

“Listen,” said Dzamaludin, “are you a gleaning?”

“No,” the girl squinted her nose.

“Well, let Arso quickly find you the groom.” Go to marry him and give birth to his children, but do not deal with stupid things.

Madina sobbed even more, and Jamaludin got away as soon as possible.

The dispute about the shooting was finished, but Jamaludin was surprised to find that he could not forget Madin. The next time he was at Arzo, he brought her beads and a doll, and he, of course, tried to emphasize that it was just a prize for shooting.

Two months passed, and Jamaludin got into Kunaku, like a fox in a chicken coop. And then he heard what Arzo was looking for a son-in-law for Madina, and she was about to conspire for the son of the deputy chairman of the Sharia court. Jamaludin completely lost peace. In the end, he came to Zaur and said:

- Listen, Zaur, you are instead of my father. Talk to Khadzhiev. I fell in love with his daughter and is ready to give any ransom for her.

Two days later, Zaur Kemirov came to Arzo.

The time has long passed when Zaura was carried in Chechnya in the trunk. A motorcade of ten cars drove into the village, cursed by armed Avars, and Arzo with his father met the powerful mayor of Beshtoy at the gates of the house, and while they hugged, their fighters looked at each other.

Five very influential Chechens came to Arzo that day. The conversation dragged on until late in the evening, and since the time has come for the prayer, they all together became on the prayer. Zaur, like the oldest, became ahead.

Everyone was already diverging to sleep when Zaur made it clear that he would like to talk with Arzo alone. They sat on the second floor and Zaur, looking into the eyes of Arzo, said:

“Arzo, I came to ask for my brother.” He is twenty -seven years old, and he already has one wife, but since he saw Madin, he completely lost peace. Name your conditions, and we will fulfill them.

Arzo was silent for a long time.

Of course, for him it would be flattered to relax with the Kemirovs, and for some reasons, which Zaura had to talk about so far, it could be very desirable. Arzo himself already had two wives, and he was thinking about the third. But Arzo Khadzhiev was one of the most famous people in Chechnya. What will they say if he gives his daughter to marry his second wife for a guy who is thirteen years older than her?

“Let him divorce,” said Arzo.

“You yourself tell people to live according to Sharia,” Zaur was indignant, “for whom are you taking my brother?” Are you able to pass off your daughter for a person who can leave a woman with four children?

“You should not continue this conversation,” said Arzo.

Zaur left early in the morning, rubbing just half an hour with a few more commanders who came home to Arzo.

Their meeting began at eleven in the morning and lasted almost five hours. By the evening, eleven people gathered in the Arzo house chose a plan and the date of invasion of the Republic of Northern the Dargo accident and distributed sections of the front among themselves. More precisely, this was not called an invasion. Of the eleven people, there were two Avars, two more lacquers, and there was another Lezgin, and they asked to help their Chechen brothers to free their homeland from the yoke of the infidels.

In August 99, a small detachment, led by Arzo Khadzhiev, crossed the administrative border of Chechnya and the accident and approached the old Hinda missile base, abandoned in the ninety-first year. The base was taken out, leaving only a thorns and boards of honor, and that the Russians did not take out the residents of the neighboring village.

Arzo wintered at the base three years ago. Then he used it as a shelter, but now, thinking along with other commanders, he defined this base as an ideal point of concentration of the invasion forces. She prevailed over the surrounding area, blocking approaches to three border villages, and lazy Russian border guards, who knew that small groups of militants spend the night on the basis, did not bother on this subject - more expensive.

However, when Arzo came to the base, a surprise was waiting for him: part of the base was repaired and fenced off, and guards wandered near the aluminum hangars. The security at the sight of the Chechens scattered, and in the hangars there were warehouses and a line along the rosple vodka.

The next morning, the sentry saw several jeeps approaching the base. When the first jeep braked at the gate, Jamaludin jumped out of it, in sports, but with a machine gun in his hand. They have not seen since Arzo refused Kemirov in the hand of Madina.

Arzo went to him surrounded by his people.

- Salam alaikum, ARSO! - said Jamaludin, - Our workers came running to us and said that you attacked my brother's workshop. I came to check if it was true.

“Vaaleikum Assalam, Jamal,” Arzo answered, “this is perfect stupidity.” I just wanted to live a few days in this place and did not even know that it belongs to your family.

“Well, now you know that,” said Jamaludin, “and you have to leave here.”

“This is unlikely,” said Arzo.

- You will leave. Because if you stay here, then the federals will come here and our workshop will defeat. Yes, they will say that I am with you at the same time.

“I am spinning where I want,” Arzo answered, “and if you try to stop me, you will have to shoot at your workshop.”

“I swear by Allah,” answered Jamaludin, “if you don’t leave, I will burn this workshop with you, and then I will ask his price with those who survive, and from the relatives of those who survived.” Go sleep in another place.

It must be said that Jamaludin boasted a lot, pronouncing these words. He had as many people as Arzo, but his people stood below at the foot of the rocks, in open areas, and the people of Arzo aimed at them because of boulders and concrete walls from above. Arzo Khadzhiev did not cost anything to shoot the entire Circulia of Jamaludin. But Jamaludin was his kunak, and he was obeyed by three districts, which the Chechens were going to free from Russian oppression. It would be wrong to start the operation to free the Russians from the murder of the most respected people of the district. It would end badly.

Therefore, Arzo was silent for a moment and said:

- Fine. I will find another night for myself.

Arzo’s fighters left, without touching anything and without burning, and Jamaludin, along with Hagen, climbed a hill a little to the right of the base, lay down on the stones heated by the sun and looked into the binoculars, where the Chechens go.

“It seems to me,” said Jamaludin, “that they need not at all an overnight stay.” Take Tashov and follow them.

- But should we warn the federals? - asked Hagen.

“This is our earth with you,” answered Jamaludin, “if the Chechens climb on our land, I swear by Allah, we will be able to defend it without the help of the Russians.”

On August seventh, Magomed Khasanov, a former collective farm tractor driver from the village of Khosol, celebrated his son Askhab in the village. Askhab was one of the most enviable grooms of the village. He was an excellent student at school, a candidate for a boxing master, and a master of sports in mountaineering. Five years ago, when the war in Chechnya began, Askhab left the house. Everyone knew that he fought in the Khadzhiev detachment.

According to his mother, Askhab Khasanov was the distant relatives of Kemirov.

Askhab returned home not at all the same as the soldiers usually returned from the war. After his return, no one heard him swear or be impolite with his parents. He brought with him a brand new color TV, and the old, black and white, standing at his parents, gave him to his neighbors. “We have two TVs, and they have not one,” he explained to his mother.

He prayed now five times a day, and although he was still very young when he prayed with others, he was always asked to go to the imam.

In early May, the twenty -five -year -old Askhab got up to the sixteen -year -old beauty drew, and they played the wedding according to very strict rules. At the wedding, there were neither alcohol, nor dancing, and women at this wedding sat separately, and men - separately.

The Qur'an at the wedding was not read by the local imam, but by a young Avar named Saigid. He studied in Syria, and then fought with Arzo, and therefore no one was surprised that many Chechens came to the wedding with Saigid, and Arzo Khadzhiev himself appeared in the village. Arzo hugged Askhab and said loudly:

- Allah, the Lord of the Worlds, said: there will be no happiness that is the faithful that live under the rule of the Kafirs. Brother! You fought for the freedom of my homeland. If there is the will of Allah, I can repay you a duty.

The Chechens, who surrounded Arzo, shouted approvingly, and the head of the administration of the village and his brother, the head of the local police, who were also among the guests, hid their eyes under the mouse.

Hosol was a large highland village on the very border of the accident and Chechnya; Unlike the missile base, it did not dominate the area, but if desired was completely impregnable. Ten years ago, Hosol was a district center, but in the early 90s the Khosolsky district was attached to Beshtoysky.

After the wedding, Saigid and Arzo remained in the Hasanovs' House, and on Friday Saigid uttered a beautiful sermon after prayer, which gathered one and a half thousand people.

Arzo people were added and added, and soon the head of the local police, grabbing his wife, drove away from Hosol to Torbi Cala, and only ten Russian riot police from Smolensk remained from the police in the village. The riot police locked themselves in the police building and went to the store only with a group. The boys threw them with stones, and Arzo people looked at it and laughed. Once, a stone abandoned by a boy almost knocked out the head of the eye detachment. The chief of the detachment called a torbi-kala and asked for reinforcements. After that, the head of the administration called from Torbi Kala.

- What is happening there? - asked the head of the Ministry of Internal Affairs.

“Nothing,” he answered, “these riot police are drinking all the time.” The children played in front of the store, so their drunken Russians almost shot.

The head of the administration was afraid that if he admitted what was really happening, then something bad would happen to him. Either Arzo will shoot him, or Torbi Kala will fire him. The head of the administration did not know what exactly - but just in case he preferred to be silent.

Five thousand people lived in Hosol, and where five thousand live, a rare week does without a funeral, and since all five thousand people knew each other, the funeral has always been crowded.

So this time it turned out that on the eighth day after Arzo arrived in Hosol, the former accountant of the collective farm, his brother died, and the whole village came to condolences.

The accountant wanted to invite the Koran of Saigid’s Koran over his brother, but his wife and brother’s widow were against it. If Saigid was invited to the funeral, then the deceased in the cemetery would have to run, and after three days Saigid would demand to remove mourning. In addition, Saigid would not have taken money for the funeral and generally demanded small expenses, and the women did not want them to say that they would save on the dead.

Therefore, on the day of the funeral, they set the tables and made two hundred bags of food, which had to be distributed to those who came, and when the Imam of the local mosque came to read the Koran over the deceased, he first climbed into his bag and saw that in the package, in addition to meat and cereals, there was another pack of sugar and a bottle of rapeseed oil.

“Throw sugar and put sweets from here,” Imam told the woman, “and why still Rapse oil?” I want sunflower, otherwise your dead man will be left without the right words.

As we have already said, Hosol was a cultural village and even for some time a district center. This meant that there was no mosque in the village for ten years, but there was a house of culture with a macrame circle. And when the mosque was discovered again, her Imam became the former chief accountant of the House of Culture. He went to the courses and learned to read Arab letters, although, in truth, in Arabic he understood no more than in accounting.

Imam was respected in the village. He was a good person, unless he loved sweets very much. Therefore, the widow went asked her neighbors and laid them instead of sugar.

The cemetery in Hosol was located just above the village and was separated from it with a powerful narrow road, and since the deceased was a respected person, three or four hundred people accompanied him in the cemetery. Chechens with Saigid also came.

The coffin was lowered into the grave, and it became so quiet, as if there were only dead people on the mountain, and in this silence Imam opened a huge old book and began to read over the grave of the Arab tongue -twisted with an Arab tongue.

And at that moment Saigid squeezed through the crowd. He went to the imam, grabbed a book from his hands and asked:

- What are you reading, fraudster?

The crowd gnawed, but before the Imam, who was confused, managed to say something, Saigid threw the book to the ground and stood on it.

- This old fool is mocking the deceased! - cried Saigid, - this is not a sacred Qur'an, this is a textbook of geography!

Imam was numb. As we already said, in a past life he was not an imam, but an accountant, and how did he know what he was reading? Книга, которую он читал, была самой большой и красивой изо всех, что нашлись в закрытой мечети; откуда ему было знать, что это не Коран?

Скандал получился ужасный. Имама прогнали и чуть не побили, и на следующие похороны, через день, Коран читать позвали Сайгида, а в пятничную молитву его пришли слушать три тысячи человек.

Вот через день после молитвы, в восресенье вечером, трое мальчишек, - Расул, Гамзат и Нухи, - сохли на солнышке после купания в Кара-Ангу, метрах в ста от нижнего бьефа Хосольской плотины, и обсуждали пятничную проповедь. Расулу и Гамзату было одиннадцать лет, а Нухи было девять, и в этом возрасте их сверстники где-нибудь в Москве или Атланте обсуждали бы девочек или играли бы в компьютерную игру, - но Расул, Гамзат и Нухи обсуждали именно пятничную проповедь.

Это была очень хорошая пятничная проповедь, и в ней говорилось о том, что это земли неверных разделены, а земля мусульман издавна была единым целом, и в какое бы место мусульманин не пришел, он встречал одни обычаи и одни законы; в ней толковалось о джихаде оборонительном и наступательном, и еще в ней хитро опровергались аргументы тех богословов, которые любят говорить: «Если у мусульман нет силы, равной силе кяфиров, то недозволенно злить, покушаться на кяфиров, ибо исход сражения может быть не в пользу мусульман!» На эти аргументы утверждалось, что джихад есть путь, и нужно на него стать; победа у Аллаха, мы же должны создавать правильные причины. А бездействие уж точно не будет причиной для победы.

Мальчики не все поняли из слов имама, а Гамзата как раз очень впечатлило место насчет того, что если мусульманин восстает против неверных, не рассчитав сил, то он только радует своим провалом кяфиров; а это запрещено Аллахом, радовать кяфиров. И он все пытался растолковать его своим товарищам.

- Вот смотри, - сказал Гамзат, - вот река, а вот плотина, - и он показал на далекую плотину, над которой висела взвесь из радуги и воды, - представь, что кто-то придет и попросит Нухи прыгнуть ради Аллаха с плотины в реку. Это будет слуга шайтана и негодяй, потому что он знает, что в девять лет Нухи не сможет выплыть из-под плотины. Такой человек только прикрывается именем Аллаха, а на самом деле губит людей. Это и называется: нет обязанности, если нет возможности.

- Но никто не научится прыгать с плотины, если он будет просто сидеть на берегу! – возразил Расул, а маленький Нухи послушал их и сказал:

- Ничего-то вы не поняли! Наш новый имам как раз о том и говорил, что кто сидит на берегу, тот не научится плавать, а кто прыгает с плотины из шутовства, тот утонет. Все надо делать с именем Аллаха! И тот, кто прыгает с плотины с именем Аллаха, тот выживет, потому что он создает причину для победы, а саму победу дарует только Аллах!

Так они спорили некоторое время, а потом они побежали на плотину попробовать, можно ли с нее прыгнуть с именем Аллаха, потому что маленький Нухи давно переживал, что взрослые мальчишки прыгают с плотины, а ему братья наказали и думать забыть об этом, пока ему не исполнится хотя бы двенадцать.

Вот они побежали к плотине, и так получилось, что для этого им надо было пройти мимо бывшего райсовета. Когда они шли мимо райсовета, они увидели, что там вокруг Сайгида сидят человек двадцать. Автомат одного из чеченцев лежал у него за спиной без присмотру, а сам чеченец слушал Сайгида и все время повторял:

- Вах! Это так!

Мигом у мальчишек созрел новый план; Нухи и Расул стали за спиной чеченца и стали тоже слушать проповедь, а Гамзат прутиком поддел автомат за ремень и поволок его к себе.

Автомат был совершенно роскошный: старый, большой, с вытертыми ушками для ремня и черным стаканом подствольника, сверкающим изнутри обжигающим блеском стали. Мальчишки были в восторге от того, что заполучили оружие и торопились поиграть с ним, пока его не хватятся взрослые, но когда Гамзат заглянул в ствол, его ожидало разочарование: автомат был не заряжен. Наверное, поэтому чеченец и обошелся с ним так беспечно. Расул вспомнил, что у него дома были патроны, и мальчики побежали за патронами. Но оказалось, что эти патроны не подходили к этому автомату.

В эту самую минуту, пока мальчики стояли на дороге, около них затормозил черный джип, и из джипа вылез Шапи Чарахов. Шапи в это время уже не был чекистом и еще не стал милиционером. Он со своими друзьями приехал в Хосол на соболезнование, а заодно он хотел посмотреть, что происходит в селе. Шапи заметил у Расула автомат и сказал:

- Что это у тебя?

- Мы играем, - ответил Расул.

- Это не игрушка, - сказал Шапи.

Тут Расул наставил на него автомат и затряс стволом, а Шапи, с неожиданной для его веса ловкостью, перемахнул через дувал и погнался за мальчиком. Пацаны, как ящерицы, взлетели вверх по склону, а Шапи, тяжело дыша, вернулся к джипу и поехал дальше.

Между тем, забежав на гору, ребята перебрались через гребень и увидели, что из опорного пункта милиции вышли трое русских солдат, и что они идут в магазин. Мальчики быстро посовещались и решили попугать русских.

Ребята, цепляясь, спустились вниз по скале, а с нее перебрались на крышу вросшего в гору магазинчика, легли на животы и стали смотреть.

Омоновцы вышли из магазина. Два из них прижимали к груди бутылки с водкой, а третий держался за оружие, как жертва кораблекрушения – за спасательный круг. В этот момент Расул спрыгнул с крыши, наставил на омоновцев автомат и закричал:

- Тра-та-та-та!

В следующую секунду русский милиционер, чьи нервы уже неделю были на взводе, выпустил в ребенка длинную очередь.

Первые две пули попали Расулу в голову, швырнув его легкое тело через дорогу. Еще одна отрикошетила о камни мостовой и задела плечо высунувшегося с крыши Гамзата. Потом от долгой стрельбы ствол повело вверх, и остальные пули ушли в воздух над ущельем.

Арзо и его люди выскочили со двора, едва заслышав выстрелы, но аварцы опередили их. Когда Арзо прибежал на площадь перед магазином, там было уже человек двадцать, и толпа разбухала с каждой секундой. Люди расступились перед Арзо, и он неожиданно оказался возле трупа ребенка. В пяти метрах от него стояли трое русских солдат. Двое из них до сих пор тискали водку.

Арзо несколько секунд стоял, глядя на мальчика, а потом поднял глаза и спросил:

- Кто это сделал?

- Я, - ответил тот омоновец, который вместо водки держал в руках оружие.

Арзо выстрелил в него от бедра. Двое других солдат уронили водку и схватились за автоматы, но два выстрела из-за плеча Арзо покончили и с ними.

- Долго вы будете жить под властью неверных? – заорал Арзо, обращаясь к толпе, - долго вы будете смотреть, как убивают ваших детей и насилуют ваших женщин?

Толпа оглушительно заревела.

И тут на середину площади вышел Магомед Хасанов. В свои восемьдесят два Магомед был одним из старейших мужчин в селе, и к нему часто приезжали советоваться со всего района.

- Послушай, - сказал он, обращаясь к Арзо, - я тоже хочу, чтобы убийца ребенка был наказан, но кто его настоящий убийца? Все эти дни, что вы были здесь, вы науськивали мальчишек и учили их кидать в солдат камнями, а сегодня, когда мальчик стащил автомат, это был автомат твоего бойца, и неужели я поверю, будто твои люди могут по недосмотру выпустить из рук автомат, да еще и оставить его незаряженным? Ты пришел к нам с огнивом, а теперь удивляешься, откуда пожар? Тебе мало того, что твоя страна превратилась в пепелище, ты хочешь воевать с неверными нашими руками? Возвращайся, откуда пришел, а тебе, Асхаб, я запрещаю идти с ними!

Асхаб Хасанов, за спиной Арзо, коротко охнул и опустил оружие.

- Ты с ума сошел, старик, - проговорил Хаджиев, и пока он говорил, он понял, что это была ошибка. Магомеда слишком уважали в селе.

И тут вперед выступил Шапи.

- Эй, Арзо, - крикнул он, - Если это все случайность, то чего ты делаешь в этом селе с сотней вооруженных людей? А если ты пришел сюда на свадьбу, то что ты делал с теми же самыми людьми на нашей базе, откуда мы тебя выкурили вместе с Джамалудином? Ты хочешь, чтобы Хосол стерли с лица земли, как Бамут?

- Я хочу, чтобы мусульмане не жили под властью неверных, - ответил Арзо, - ибо после веры в Аллаха нет ничего более обязательного, чем сражение с врагом!

- В Коране сказано, - ответил Шапи, - расходуйте себя на пути Аллаха и не бросайте себя своими руками на погибель! А это погибель – драться, когда силы мусульман заведомо слабы!

- Слабы мы или нет, - об этом может судить только Аллах, - ответил Арзо, - а уж точно не кадровый офицер КГБ, который делит с родным ведомством деньги, полученные за торговлю людьми.

Шапи молча выхватил пистолет и прицелился в Арзо, но в эту секунду кто-то из стоявших рядом чеченцев ударил его по руке. Шапи повернулся и выстрелил в этого чеченца в упор, а потом бросился с площади прочь вместе со своими друзьями. К площади в это время сбегалось все больше народу, давки еще не было, но толпа уже была, и трое товарищей Джамалудина почти беспрепятственно протолкались через толпу раньше, чем она успела понять, что происходит. Люди Арзо стреляли в Шапи, но они боялись кого-то ранить и палили поверх голов.

Все село высыпало из домов.

- Where? What? – кричали люди, по главной улице, подпрыгивая на ямах, несся белый «крузер» Шапи, и его шестнадцатилетний сын Гаджимурад, разбив заднее стекло, палил из «крузера» по преследующим его джипам.

И в эту секунду на въезде в село показались БТР и следующий за ним ГАЗ-66. Это Торби-кала наконец вняла отчаянным просьбам омоновцев и прислала подкрепление.

«Лендкрузер» попытался проскочить между БТРом и отвесным подбородком скалы, нависающей над дорогой, но БТР вильнул вправо, «крузер» влепился мордой в скалу, и тут же по его задку, вминая кричащее железо в пыль, проехалось колесо БТРа. Шапи и его сын выкатились из «крузера», проскочили между ним и грузовиком, перемахнули за глиняный дувал и побежали куда-то вниз.

Джипы их преследователей остановились. БТР притормозил, и пулеметчик у ПКВТ приник к прицелу. В следующую секунду чеченец, на всякий случай дежуривший с утра на срезанной верхушке скалы, влепил кумулятивную гранату прямо в зеленый бок БТРа.

Солдаты еще не успели выпрыгнуть из «газика», когда в брезентовый тент машины угодил выпущенный из-за дувала «шмель».

Спустя три часа все было кончено. На здании бывшего сельсовета развевался зеленый флаг, и под ним, на стрехе, висели обнаженные трупы русских омоновцев. Трупы выглядели неопрятно, потому что после того, как с ними закончили чеченцы, ими занялась толпа. От одного солдата висела только половинка.

Главу администрации села заперли в его собственном погребе, а его зама, которого в селе очень не любили, поколотили так, что Арзо сам еле отбил его от толпы. Райотдел сожгли; дибиром села единодушно избрали Сайгида, а Асхаб стал главой ополчения.

Толпа бесновалась и кричала «Аллах Акбар!», но Арзо не мог не заметить, что только семьсот мужчин из почти двух тысяч их в селе пришли на площадь, а когда пришла пора записываться в ополчение, многие тихо и как-то неслышно ушли домой.

Первые известия о мятеже в Торби-кале получили в двенадцать часов пять минут, когда окруженные в здании отдела милиции омоновцы позвонили дежурному в МВД. Дежурный не поверил и стал выяснять детали, но тут в трубке началась стрельба, а связь, наоборот, кончилась, и больше дозвониться в Хосол не удалось.

Новость дошла до журналистов, и журналисты потребовали у МВД комментариев. После этого пресс-секретарь МВД выступил по телевидению и сказал, что в Бештойском районе возле Хосола омоновцы окружили крупную банду боевиков.

Президент республики посмотрел по телевизору новости и успокоился, но тут пришло известие из приграничного села Мескен-Юрт, расположенного в тридцати километрах от Хосола. В Мескен-Юрте отряд боевиков из четырехсот человек перешел границу и зашел в село. Русских пограничников захватили без единого выстрела, а глава администрации села вышел на площадь и в четыре руки с лидером боевиков поднял над селом зеленый флаг. Лидера боевиков звали Ханпаши Хаджиев, и это был младший брат Арзо.

Президент Асланов был человек проницательный и понял, что на окруженную банду много списать не удастся. Было непонятно, что случилось в Бештойском районе – мятеж или вторжение, но было ясно, что надо посылать туда танки.

Президент Асланов позвонил командующему Северокавказским военным округом, но командующий был в отпуске и ради такого пустяка, как какие-то горные села, из отпуска возвращаться не собирался. Впрочем, даже если бы командующий вернулся из отпуска, толку от этого было мало, потому что президент Асланов ни разу не видел его трезвым.

Президент Асланов позвонил начальнику управления ФСБ по республике, но оказалось, что тот спешно вылетел в Москву.

Президент Асланов позвонил главе МВД республики, но сотовый министра не отвечал, а когда трубку взял охранник, он сообщил, что машина министра вот уже третий час стоит у железных ворот какого-то частного дома в Торби-кале, и что министр отправился в этот дом и строго-настрого запретил за ним следовать.

«Это заговор!» - понял президент Асланов.

Он созвал совещание и приказал найти главу МВД во что бы то ни стало. Специальная группа быстрого реагирования вышибла железные ворота и ввалилась внутрь, рассчитывая найти министра связанным и похищенным. Министр был действительно связан, но не совсем так, как представлялось собровцам. Он сидел на стуле, в наручниках и совершенно голый, и его охаживала плеткой крашеная блондинка, одетая в кожаные сапоги, кончавшиеся у самого лобка.

В пять часов вечера в кабинете президента Асланова началось экстренное заседание.

Глава МВД был чрезвычайно хмур и рассматривал все случившееся как попытку лишить его поста. Нравы в Торби-кале отличались патриархальной простотой, и кожаные плетки в ней еще никому не сходили с рук.

На приказ доложить обстановку он с ходу отрапортовал, что вверенные ему силы ведут в Бештойском районе операцию по уничтожению банды Арзо Хаджиева. Замглавы УФСБ был категорически несогласен с его словами. Он напомнил, что Хаджиев был уничтожен спецгруппой ФСБ еще полтора месяца назад.

А прокурор республики сказал:

- Это ни что иное, как заговор против нашего президента! Вы посмотрите, что происходит! Еще неизвестно, вторглись чеченцы на нашу землю или нет, а на площади уже столпились две тысячи человек, и Телаев с Маликовым раздают им оружие! Они говорят, что хотят воевать с чеченцами. Разве, когда Москва объявила войну Грозному, в Москве собирались на Красной площади и требовали вооружить народ? В России и без того есть, кому воевать! А эти люди – бандиты, которые под шумок хотят разжиться оружием и свергнуть нашего президента! Надо немедленно выступить по телевизору и запретить этим бандитам всякую самодеятельность!

В пять часов вечера, в то самое время, когда на митинге в Торби-кале раздавали оружие, а прокурор республики требовал прекратить беспорядки, Джамалудин и его люди заняли удобную позицию в пятнадцати километрах от Хосола в глубоком ущелье по дороге, ведущей к селу Курши.

Джамалудин не был единственным из аварских авторитетов, который готов был драться с чеченцами. Просто все остальные были в двухстах километрах от Хосола, а он – в двадцати.

С Джамалудином было всего шесть человек. Этого было слишком мало, чтобы принять бой, но остальные люди были нужнее в других местах, и Джамалудин распорядился ими так, как считал нужным.

- Почему ты думаешь, что Арзо уйдет из Хосола сегодня? – спросил Шапи, который был не очень доволен распоряжениями своего молодого товарища, - у него мало людей. Завтра их будет гораздо больше.

- Арзо опытный командир. Он понимает, что сейчас все решает время, а не число, - ответил Джамалудин, - если он промедлит три дня, сюда придут русские танки. А если он захватит Куршинский тоннель, танки останутся по ту сторону гор. Он пройдет здесь сегодня. Он сначала займет Курши, а потом тоннель, потому что к тоннелю нельзя подойти, миновав Курши.

- Тогда почему бы нам всем не ждать его у тоннеля? – спросил Шапи.

- Мы останемся здесь.

- Как бы мы не остались здесь навсегда, - возразил Шапи.

- На все воля Аллаха, - ответил на это Джамалудин.

Арзо не ожидал, что все случится так быстро: ему нужно было еще два-три дня, чтобы подтянуть в Хосол побольше людей и иметь возможность бросить их в бой дальше. Но искра проскочила между пластинами конденсатора раньше, чем Арзо планировал, и через два часа после мятежа в Хосоле, повинуясь переданному по цепочке приказу, четыре сотни чеченцев под командованием младшего брата Арзо вошли в Мескен-Юрт, - чеченское село с населением в девять тысяч человек на западе Бештойского района.

В семь вечера, предварительно выслав вперед разведчиков, Арзо посадил пятьдесят бойцов в два ГАЗ-66, сам сел в белую «Ниву», и выехал из Хосола. Целью его было небольшое село под названием Курши.

Территория республики РСА-Дарго в этом месте глубоко вонзалась в земли вайнахов, как акулий рот вонзается в сочное мясо. Весь Бештойский район походил на один огромный язык, вытянутый в направлении Чечни, и Мескен-Юрт и Хосол, если посмотреть на карту, были как бы двумя вершинами равнобедренного треугольника, основанием уходившего в Аварию, а острым концом упирающегося в Чечню. Расстояние между чеченским Мескен-Юртом и аварским Хосолом составляло всего тридцать километров, хотя площадь всего района была почти семь тысяч квадратных километров. Впрочем, это если считать по карте. Подлинную же площадь Бештойского района посчитать было совершенно невозможно. Ведь земля в этом месте не лежала смирно, как скатерь на столе. Она металась, как стрелка осциллографа, то вверх, то вниз. Здешние горы – сердце Кавказа – считались суровей лесистых вершин Чечни, расстояния в этих местах сходили с ума и сводили с него путников, и зачастую два села, разделенных деленьем линейки на карте, были разделены вечностью: кремневыми топорами скал, обрубающих всякие связи и оставляющих два аула с разными временами и разными языками.

Эти горы, наваленные друг на друга, как куски кровоточащего мяса, были соединены редкой кровеносной сетью дорог. Курши были расположены в двадцати километрах от Хосола, почти точно на линии, соединяющей два пограничных села, и, таким образом, тот , кто взял эти три села, отрезал бы Бештойский район от остальной Аварии. Еще важней было то, что сразу за Куршами был расположен четырехкилометровый тоннель, пробитый еще в тридцатых годах в самой толще хребта Тлярах-коль. Куршинский тоннель был единственной дорогой, которой русские танки могли пройти в Бештой.

Но главным козырем Арзо были не сами горы, а люди, которые жили в них. Арзо мог бы выбрать для вторжения равнинный Шахдагский район, плодородные земли кумыков и ногайцев, сквозь которые открывался прямой проход до Торби-калы. Он мог бы выбрать Халинский район, некогда сплошь заселенный чеченцами.

Но он выбрал именно сердце гор.

Здесь даже в советское время не закрывались мечети. Здесь женщины не ходили без платка, а старики – без папахи. Здесь не было безработицы, преступлений и советской власти. Здесь изобличенных насильников сжигали вместе с домом, а земельные споры решали у имама мечети. Не потому, что жители этих сел были ваххабиты. А потому, что они были горцы.

Арзо понимал, что как только тоннель будет захвачен, весь район окажется в мешке. Окруженные с двух сторон Чечней, с перерезанной пуповиной между ними и остальной республикой, брошенные в каменные качели взлетающих к небу гор и падающих к преисподней ущелий, немногочисленные представители официальной власти будут вырезаны чеченскими моджахедами или восставшими местными жителями.

Единственным их опорным пунктом могла быть Бештойская база, но база всегда была вспомогательным аэродромом, непригодным для переброски на территорию Чечни тяжелой техники. Сама высота ее над уровнем моря создавала кучу проблем, да и странно было бы строить аэродром, способный принимать тяжелые транспортники, на плоскогорье, окруженном непроходимыми для танков горами.

Арзо не собирался брать Бештой-10: база должна была сдаться сама. А если в предстоящей войне с нее будут взлетать самолеты, бомбящие аварские села, что же, тем лучше. Арзо знал, что завоевать эту землю, как и Чечню, нельзя, потому что на этой земле, как и в Чечне, воевать приходилось не с государством, а с племенем. А племя победить невозможно, можно только привлечь его на свою сторону: и русские бомбардировщики над горными селами справятся с этим лучше любого имама.

Разведка проехала до Куршей совершенно беспрепятственно, не встретив на пути ничего страшнее стада овец, и точно так же, безо всяких приключений, продолжали свой путь машины Арзо.

Дорога, первоначально шедшая меж холмов, очень быстро забралась в горы. С обеих сторон поднялись песочного цвета скалы, не такие, как в Чечне, лишенные зелени и лесов, обметанные разноцветным лишаем колючек. Впереди показалась длинная гора, похожая на обглоданный хрящ осетра. Солнце еще горело на ее костистой верхушке, но в ущелье, где ехали чеченцы, уже легла мерзлая тень.

Дорога нырнула вниз, ближе к черному хрусталю Кара-Ангу, и наконец впереди показался мост, пробегавший по плотине электостанции.

Из-за запруды, устроенной еще в тридцатые годы, в этих местах было достаточно влаги, чтобы с одной стороны ущелья над речкой вырос густой, уходивший до самой вершины лес; противоположная гора была почти безволосой, и черные тени метались между ее каменными осыпями и навороченными друг на дружку волдырями скал.

Первый ГАЗ, взвыв двигателем, въехал на мост – и в эту секунду Арзо заметил на левой, усыпанной завалами скал горе вспышку выстрела и услышал свист ПТУРа.

ПТУР, управляемый по проводам, летит медленно, - и Арзо отчетливо видел подлет самого снаряда, сверкнувшего стальным боком на фоне заходящего солнца, - но, конечно, недостаточно медленно, чтобы водитель грузовика мог как-то уклониться от управляемой ракеты.

ПТУР угодил в лобовое стекло, прошил его насквозь и разорвался уже под тентом, где сидели двадцать четыре бойца. В мгновение ока на месте грузовика вспух огненный шар.

Арзо в этот момент уже вывалился из «нивы» и лежал в придорожных камнях, высаживая короткие очереди в то место, откуда вышла ракета.

Грохнула «муха», и Арзо обернулся, чтобы увидеть, как граната разорвалась перед замыкающим колонну грузовиком. Взрывная волна задрала его колесами в воздух, подержала и, подумав, опустила обратно. ГАЗ приземлился на все четыре колеса, правое переднее при этом разлетелось, грузовик подумал и завалился набок. Из него стали выскакивать люди.

Выпустив очередь, Арзо перекатился за другой камень, и тут же в место, где он лежал до этого, ударила граната из подствольника. Арзо снова выстрелил по голой горе, туда, где в свалявшейся перхоти колючек и каменных буграх скал и прятался человек с ПТУРом, а потом покатился вниз, под плотину. Лысая гора совершенно исчезла из его поля зрения, и теперь он видел только то, что происходит у лесного склона.

Еще одна граната между тем угодила во второй ГАЗ, но большинство бойцов уже успели из него выпрыгнуть, и Арзо даже видел нескольких, которые бежали вверх, в лес, паля в невидимого противника. Трое споткнулись и упали (причем одного, как точно заметил Арзо, швырнуло вперед, выстрелом в спину) – но остальные достигли деревьев и полезли вверх по склону, хотя бы отчасти уравнивая свои шансы с противником.

Бой продолжался недолго, - минуты три – но его последствия были ужасны. Двадцать пять человек сгорели вместе с ГАЗом, выехавшим на плотину, даже не успев понять, что произошло. Всего убитых было тридцать один, и еще трое бойцов были ранены. Сгорели и оба грузовика.

Они попали в классическую засаду, - кинжальный перекрестный огонь с обеих сторон ущелья, - ту самую, которую Арзо обожал устраивать русским войскам, и результаты ее были также катастрофичны.

Раненых отправили в Хосол на уцелевшей «Ниве». Через два часа изнуряющего марша двадцать человек под командой Арзо вышли к Куршам, и там, в километре от села, встретился с тремя сотнями бойцов, которыми командовал его младший брат Ханпаши.

Ночное нападение не вышло неожиданным. Их обстреляли уже в селе. Почерк был тот же самый – автоматный огонь из-за плотно закрытых ворот, беспорядочная стрельба, которая не столько нанесла чеченцам непоправимый урон, сколько заставила их вскакивать в сонные дома, разнося очередями некстати проснувшуюся живность и кладя на пол, ударами и угрозами, жителей села.

Арзо уже ничуть не удивился, когда в одном из нападавших, пристреленных-таки у здания школы, узнали троюродного племянника Джамалудина Кемирова.

Отряд прошел сквозь село и бросился вперед, к тоннелю. But it was too late. Сопротивление в самих Куршах было слабым не потому, что у Джамалудина не было людей, а потому, что он сосредоточил все силы около тоннеля. Два часа, прошедшие после засады у Кара-Ангу, Джамалудин Кемиров использовал для того, чтобы превратить узкий подступ к туннелю в превосходно укрепленную линию обороны.

Это было нетрудно – учитывая тот факт, что перед тоннелем дорога сужалась и шла между двух стен отвесного ущелья, сверху поросшего лесом. Арзо не мог похвастаться глубоким знанием военной истории, но историю трехсот спартанцев под Фермопилами он знал хорошо. А ведь у царя Леонида не было гранатометов.

Измученный, усталый, и слегка контуженный Арзо вернулся в Курши в девять часов утра. По улицам бродили куры, а возле школы голосили бабы. Оказалось, что Ханпаши согнал всех мужчин села в школьный двор и расставил вокруг автоматчиков. Арзо сорвался и начал орать.

- Но ведь они стреляли в нас! – возразил Ханпаши.

Арзо чуть не убил его на месте.

В это время кто-то осторожно тронул Арзо за рукав. Чеченец обернулся и увидел за собой восьмидесятилетнего старика.

- Можно я отлучусь по нужде? А то на глазах у всех как-то нехорошо, - сказал старик.

- Иди куда хочешь, - ответил Арзо.

Убитых в ночном бою противников было трое. Один был тот самый троюродный племянник Джамалудина, а остальные - федеральные пограничники из расположенной у села заставы. Арзо полагал, что среди защищавшихся было больше местных, чем погранцов, но местные были куда опытней – вот и уцелели.

Еще один человек был ранен. Он лежал недалеко от школы, прямо под ступенями магазина, и возле него собралось довольно много чеченцев и женщин. Как назло, раненый оказался русский. У него была фарфоровая кожа с немыслимым количеством рыжих веснушек и желто-соломенные волосы. На вид ему было лет восемнадцать. Он лежал, часто-часто дыша и зажимая аккуратную дырочку чуть выше колена. Штаны его были мокрые от крови и мочи.

Когда Арзо подошел к нему, раненый посмотрел на него круглыми от ужаса глазами и сказал:

- Не убивайте меня.

Арзо Хаджиев считался одним из самых жестоких полевых командиров, но он вовсе не всегда убивал солдат. Когда-то, в начале войны, когда русские танки вошли в Грозный, он освобождал пленных. Он отдавал их матерям и отпускал так, и он охотно менял федералов на тех, кто был в Ханкале. Даже когда всех чеченцев в Ханкале поубивали и менять было не на кого, Арзо отпустил два десятка пленных, за которыми приехали матери.

А потом его беременная жена поехала к родным, и когда Арзо нашел ее, сгнившую, в подвале, в животе ее лежал сгнивший пятимесячный ребенок. После этого Арзо никогда никого не отпускал.

- Не убивайте меня, - повторил пограничник, - я больше не буду.

Арзо в бешенстве дернул щекой. Было совершенно непонятно, что, собственно, значит, «больше не буду?» Он что, просил прощения за разбитое варенье? Женщины вокруг что-то шептали. Больше всего Арзо действовала на нервы его белобрысая рожа. Если бы этот парень хоть немного походил на кавказца!

- Тебя как зовут? – неожиданно для себя самого спросил Арзо.

- Sergey.

- Who are you?

- A?

- По национальности, я спрашиваю, кто?

- Вепся, - жалобно сказал парень.

Арзо опешил.

- Что значит вепся?

- Народ такой. Вепси. В Карелии.

Арзо решил, что парень его разыгрывает. Он никогда не слышал, чтобы в России жили какие-то вепси. Аварцы – да. Чеченцы – да. Черкесы, осетины, калмыки, лезгины, балкарцы, карачаи.... Но чтобы вепси?

- А ну скажи что-нибудь на своем языке, - потребовал чеченец.

- Я не знаю, - ответил парень, - нас всего двадцать дворов осталось. Нас при переписи хотели записать русскими, а деда сказал: нет, мы вепси. Мы тут всегда жили и место это наше: Дыква.

Арзо молча смотрел на пограничника. Тот был совсем еще щенок, и Арзо понимал, что он никогда не вырастет в мужчину. Вот если его сейчас отпустить, так и будет всю жизнь ходить с мокрыми штанами. Как-то это сразу чувствовалось при виде этих серых перепуганных глаз. В какой-то момент Арзо понял, что не хочет убивать этого человека. Наверное, это было ошибкой – говорить с ним. Арзо никогда не говорил с пленниками. В лучшем случае он им приказывал.

- А до того, как вас завоевали русские, вы во что верили? – спросил Арзо.

- Камням молились, – честно признался пленник.

- Прими ислам, и останешься жить, - сказал Арзо.

Вепся испуганно кивнул. Было видно, что для того, чтобы жить, он готов стать хоть иудеем, хоть огнепоклонником.

- Перевяжите его, что ли, - хрипло сказал Арзо женщинам, повернулся и пошел прочь.

Арзо Хаджиев лежал на склоне горы, прямо за старым каменным дувалом, и сзади него был небольшой трехкомнатный домик с плоской кровлей и пристроенным сбоку навесом, а слева узкая мощеная дорога вела на местное кладбище.

Противоположный склон горы был похож на хвост павлина; пятна зелени, желтые лишайники и красные скалы сверкали тысячами искр в свете розового восходящего солнца, и за нижним срезом скал в долине лежало озеро такого неправдоподобно зеленого цвета, словно кто-то растворил в нем изумруд. Из расщелины в горах рушился водопад, и когда Арзо приник к оптическому прицелу, ему показалось, что пенные струи пролетают в метре от его лица.

Это был сказочный вид.

Главная причина, по которой Арзо выбрал именно эту позицию, заключалась в том, что он хотел умереть в таком красивом месте.

Спустя семь дней Арзо по-прежнему находился в селе Курши. Он связался с человеком, координировавшим вторжение, и тот запретил ему уходить из села. Он обещал ударить русским в тыл, зайдя с другой стороны тоннеля, но так и не выполнил обещания. А потом уходить стало поздно: три сотни боевиков были блокированы русскими танками и аварским ополчением.

Две трети жителей куда-то сбежали, остальных Арзо заставил рыть окопы. С рассветом седьмого дня чеченцы согнали людей на площадь. Арзо вышел к людям, обвел их взглядом и сказал:

- Русские привезли «град». Уходите из села.

Через час, кроме боевиков, в селе осталось лишь несколько десятков человек да дюжина омоновцев, захваченных Ханпаши в Мескен-Юрте. Их на всякий случай пока не убили.

Спустя два часа Арзо увидел, что к окраине села подъезжает белый «хаммер». Из «хаммера» вышел Джамалудин, и Арзо, подумав, спустился к нему до околицы. Джамалудин попросил Арзо отпустить всех жителей, и Арзо сказал, что он может проехать по селу и забрать тех, кого уговорит.

- Те, кто остался, сами не хотят уезжать, - сказал Арзо, - они считают, что когда федералы ворвутся сюда, они все разграбят. Ты думаешь, это я их держу? Я не собираюсь прятаться за спины людей.

Тогда Джамалудин попросил его отпустить омоновцев.

- Нет, - ответил Арзо.

- Ты же не собираешься прятаться за спины людей.

- Я сказал: «людей». Я не сказал: «ментов».

Аварцы уехали, и Арзо поднялся по узкой немощеной улочке на пятачок за дувалом и снова стал глядеть в оптический прицел на пенные брызги.

Когда-то Арзо слышал рассказ о том, что именно возле Куршинской долины шайтан-хозяин Грозы, бился с шайтаном-хозяином Неба, и когда молнии зажгли окрестные леса, хозяин Неба создал водопад, чтобы потушить пожар. Леса все равно сгорели,- пятна зелени скользили, как вышивка, между красных, желтых и серых скал, но взбитая в пену вода падала в зеленое озеро, и гул от нее был такой, что даже на этом расстоянии он заглушал гул русских танков.

Арзо не жалко было б отдать жизнь в битве, после которой в честь его называли бы водопады. Но вряд ли битва, в которой он умрет сегодня, будет достойна того, чтобы в честь ее назвать хотя бы лужу при шоссе.

Арзо следил в оптику за пестрой птицей, которая свила себе гнездо где-то за пеной водопада и теперь вилась возле белых струй, и так засмотрелся, что едва не пропустил тихих шагов. Он поднял голову и увидел, что к нему подошел Асхаб.

Молодой аварец все это время держался очень хорошо. Лучше, чем держался бы сам Арзо, если б отец прилюдно назвал его предателем и выгнал бы из дома. Асхаб сел на теплую землю, поросшую короткой щетинистой колючкой, снял с пояса фляжку с водой, сделал глоток и протянул фляжку Арзо.

Чеченец покачал головой, и Асхаб убрал фляжку.

- Почему Шамиль не пришел к нам на помощь? – спросил Асхаб.

- Потому что Шамилю не нужна победа, - ответил Арзо. – Ему была нужна только война. Он никто без войны. Русские глупы и самонадеяны. Они никогда не признают, что им помогли аварцы. Они этого даже не поймут. Они решат, что они научились воевать. Они ворвутся в Чечню и снова будут вырезать там села, а Шамиль снова станет великим воином.

Асхаб промолчал.

- К тому же он не долюбливает меня, - добавил Арзо, - еще с Абхазии. А командир, у которого слишком плохие отношения с начальством, часто оказывается в западне. Мы, нохче, не любим убивать друг друга, если можно поручить это дело русским.

Арзо не собирался сдаваться. Три года назад он был окружен федералам в крупном предгорном ауле. Основной части отряда удалось уйти по высохшему руслу реки, а сорок боевиков остались в селе, имитируя присутствие крупного соединения. Русские предложили им амнистию, и так как задача чеченцев была выполнена, они сдались.

Из этих сорока Арзо больше не встречал никого. Но однажды друзья из Москвы прислали ему пленку. На этой пленке его бойцов выгружали из автозака. Все они были голые; у многих были отрезан уши и губы. Арзо запомнил своего троюродного брата, по имени Расул. Ему было семнадцать лет. Он шел и нес перед собой в ладошке свои сизые кишки.

Арзо не собирался вылезать голым из автозака, прикрывая срам одной рукой и собирая собственные потроха – другой. Его устраивал этот дувал, сложенный еще до имама Гази-Магомеда, ослепительные вершины гор, и стрекот кузнечиков, сливающийся с гулом водопада и шумом танков.

- Ты знаешь, - сказал Асхаб, - я посмотрел в школьной библиотеке. Здесь в школе много книжек. Действительно был такой народ – вепси. Финно-угорский. Меря, чудь и вепси. Русские пришли и поселились на их местах. Даже Москва – это, оказывается, не русское слово. А вепси исчезли. Те, кто покоряется русским, тот исчезает. Я бы не хотел, чтобы мой правнук пищал перед врагами, как этот пограничник. И делал это на языке тех, кто убил его народ.

- Язычники они были, потому и исчезли, - отозвался Арзо. – Камням молились. Ну и что, спасли их эти камни?

Прошло еще два часа, и на дороге к селу показался все тот же белый «хаммер». На этот раз вместе с Джамалудином был белобрысый мужик в камуфляже без погон. Арзо спустился к ним вместе с Асхабом и слушал их, смотря, как на горных вершинах танцует солнце.

- Разве ты не понимаешь, Арзо, - сказал русский, - что тебя подставили? Шамилю не была нужна победа. Ему была нужна война. И потом, он не любит тебя. Он считает тебя соперником. Вы, чеченцы, не любите убивать друг друга, если это могут сделать русские.

Арзо раздражало, что этот человек называет его по имени. Когда на Кавказе ссорятся, к человеку никогда не обращаются по имени. Врага как бы недостойно называть человеческим именем. Арзо повернул голову и приказал Асхабу:

- Иди-ка и повесь наших омоновцев.

- Ты мог бы перейти на нашу сторону, Арзо, - сказал русский. – Ты сохранишь жизнь своим людям и своему брату. Мы оставим тебе оружие.

Арзо обернулся и показал вверх, туда, где за дувалом блеснула на солнце оптика СВД.

- Оттуда очень красивый вид, - сказал Арзо, - и я умру там. Можешь пристреляться.

Белобрысый мужик, приехавший с Джамалудином, звался полковником Аргуновым. Он руководил одним из подразделений «Альфы» и боевой группой, созданной для защиты Куршинского туннеля.

Спустя пятнадцать минут после конца разговора Джамалудин и Аргунов приехали в небольшое горное село, карабкавшееся по скалам по ту сторону туннеля.

«Хаммер» взъехал по дороге, пригодной скорее для горных козлов, чем для машин, и вскоре остановился на взгорке у старого каменного дома. Дальше ехать было все равно невозможно: мощеная камнем улица сужалась и задиралась резко вверх, и вдоль нее, как бусы на нитке, висели неровные каменные дома. Улица была забита солдатами и ополченцами.

В доме, в застеленной коврами комнате для гостей, за длинным деревянным столом, сидел командующий операцией. Это был тот самый Сапронов, которого Джамалудин видел в Абхазии, только он теперь был не полковник, а генерал-лейтенант.

Сапронов стал еще толще и был в дым пьян.

Причиной тому была вчерашняя неудачная операция в Келебском районе: там пехота при поддержке БМП пыталась взять равнинное село, в котором засели чеченцы, но чеченцы сожгли БМП, а пехоту расстреляли. Вообще-то пехота должна была наступать при поддержке танков, а не БМП, но танки все позастревали в горах, а единственный, который был, погнали за водкой для командующего.

Сапронов сидел посереди комнаты, раскорячившись, не снимая сапог, оставивших грязные отпечатки на вымытом с мылом полу, и орал.

Перед ним стояли два щуплых субъекта, парень и девушка. Девица была в брюках, с лошадиной челюстью и ухоженным сухим лицом заграничного военного корреспондента. Парень имел под мышкой здоровенную телекамеру.

- Твою мать! Семь хренов в рот твоей матери! – орал Сапронов, - кто вас на фронт пустил! Здесь линия огня! Вот здесь мы чехов грудью остановили!

И Сапронов ткнул пальцем куда-то под ноги, что было более чем странно. Все-таки между ним и чеченцами лежал горный массив, и пересекать этот массив Сапронов не собирался. Он еще ни разу не появился собственно на передовой, хотя уже успел написать несколько наградных за геройское на ней поведение. Одна наградная полагалась генеральскому повару, другая – человеку, который организовывал Сапронову девочек и бани, а третья – командиру танкового батальона, который первым вышел к селу Курши.

Командир был очень храбрый человек, и он шел к Куршам в полной уверенности, что туннель уже занят чеченцами и что ему сейчас пообрывают и траки, и башни. Однако, дойдя до села, обнаружил фронт и окопы, и в окопах – каких-то бородатых парней, говоривших на непонятном языке и по виду ничем не отличавшихся от чеченцев.

После этого командир был очень озадачен. Ведь ему надо было доложить по начальству, а он же не мог представить рапорт, из которого следовало, что чеченцев остановили какие-то нелицензированные морды с гранатометами. Поэтому он доложил, что чеченцев остановили его танки. Но так как он был храбрый и порядочный человек, он чувствовал себя очень неловко и старался прислушиваться к мнению Джамалудина.

- Mais, - твердо и презрительно сказала девица, и это привело Сапронова в состояние бешенства.

- Цыц! You! Шпионы! Вот щас выведем вас и шлепнем по закону военного времени!

Оператор и девица ничего не поняли, а Сапронову эта идея явно понравилась. Взгляд его пробежал по комнате и наткнулся на Джамалудина:

- Иди, - сказал Сапронов, - выполняй!

Джамалудин не двинулся с места.

- Я кому сказал! Этих – в расход!

Джамалудин молча сгреб девушку правой рукой, оператора – левой, и потащил их наружу. Ошеломленный Аргунов побежал вслед за ними.

- Садись, - сказал Джамалудин оператору. Тот поспешно сел: возможно, он и не понимал по-русски, но пистолет, который уткнул ему в бок Шапи, в переводе не нуждался.

«Хаммер», за рулем которого сидел Джамалудин, медленно съехал вниз. Как мы уже говорили, село было забито людьми и техникой. Помимо русских, здесь были сотни аварцев, и вовсе не все из них подчинялись Джамалудину. Некоторые вообще уже несколько лет жили в Москве, а на родину прилетели, как только услышали о боях.

Был даже один парень, который жил во Франции и прилетал в Торби-калу на чартерном самолете на субботу и воскресенье. Он сказал, что не может бросить дела в будние дни. И вот в будни он сидел в офисе, а в субботу он прилетал на войну и лез вместе со всеми в окопы. Так он поприлетал месяц, а потом в пятницу Интерпол его взял прямо в аэропорту Ле Бурже и посадил на двадцать лет за торговлю наркотиками: лучше бы он в окопе сидел. Но это было некоторое время спустя после описываемых событий.

Сегодня из-за приезда Сапронова дорогих машин было особенно много, и «хаммер» Джамалудина медленно полз вдоль дороги, выглядывая подходящую. Наконец Джамалудин затормозил около серебристого джипа, из окна которого торчал пулемет. Джип принадлежал двоюродному брату Ташова, который владел в Торби-кале парой магазинов. Судя по тому, что джип стоял возле штабного села, а не по ту сторону тоннеля, его владелец не особенно рвался на передовую. Джамалудин обнялся с хозяином джипа, а потом показал на журналистов и приказал:

- Ташов, возьми этих двух и езжай с братом в Торби-калу. Купите им билеты и глаз с них не спускайте, пока не улетят. Is everything clear?

- Mais c'est unoiu! - сказала корреспондетка – vos brutes des generales…

- Она что, по-русски не понимает? – спросил Джамалудин.

- Нет, - ответил Аргунов.

- Это хорошо, - сказал аварец.

Через десять минут Аргунов и Джамалудин вернулись в штаб. Пьяный командующий храпел на столе, его свита добивала водку. Хаген и Гаджимурад, абсолютно трезвые, сидели в углу. Рядом с ними сидел еще один трезвый русский. Он приехал с командующим. Его звали Федор Комиссаров.

Джамалудин и Аргунов переглянулись. Они должны были доложить командующему о результатах переговоров с Арзо, но докладывать было уже некому. Они уже хотели выйти, и в эту минуту Сапронов открыл глаза. Взгляд его сфокусировался на аварце, он пьяно икнул, приподнялся, и сказал:

- Выпей с нами.

Джамалудин промолчал.

- Ах да, ты же не пьешь. Как эти чеченские собаки.

Джамалудин сделал шаг к столу и спокойно сказал:

- Если они собаки, иди впереди своих войск и убей хоть одну.

Генерал-майор Сапронов некоторое время осмыслял фразу. Потом слова Джамалудина сложились для него в некую понятную фигуру речи, он икнул и сказал:

- Твою мать, ты на кого хвост пружишь? Ты кто такой, черножопый? Да я тебя! Вперехлест! Через три каната!

И тут из уст генерала посыпался такой отборный армейский мат, что все присутствующие замерли. Джамалудин перегнулся через стол, схватил генерала за нос и проговорил:

- Сказал – сделай.

¬- А?

Полковник Аргунов остолбенел. Он достаточно много провел в Чечне, чтобы понимать, что здесь, на Кавказе, к бранным словам относятся куда серьезней, чем в России. У него в подразделении было двое кабардинцев, и когда их материли, они бросались на всех, включая вышестоящих офицеров, пока не вбили окружающим в голову одну простую мысль: кавказца, если он кавказец, материть нельзя. А по сравнению с местными пацанами кабардинцы казались цивилизованными, как финны.

- Сказал – сделай, - повторил Джамалудин. Он был бледен, как смерть. На висках его Аргунов заметил капли пота. Командующий стал потихоньку приподниматься из кресла вслед за своим носом.

- А-а! – закричал генерал. В следующую секунду его сапог запнулся за ножку стола, генерала повело, Джамалудин отпустил его, и командующий с громким хлюпом упал – но не на пол, а на стол, прямо посереди штабной карты, заставленной бутылками с водкой и закусью. И захрапел.

Джамалудин резко повернулся и вышел из дома. Вслед за ним вышли остальные аварцы.

Полковник Аргунов подумал и шагнул вслед за ними.

Так получилось, что улица, на которой находился штабной дом, в этом месте резко изламывалась и уходила вниз, мимо старой мечети, и поэтому, когда полковник вышел на улицу, он оказался как бы на огороженной камнем площади, нависавшей над нижним пролетом мостовой.

Аргунов глянул вниз и увидел Джамалудина. Тот стоял в окружении десятка людей и о чем-то говорил по-аварски. Джамалудин закончил говорить, и его люди стали расходиться.

Двое бойцов подошли к подъехавшей «ниве», набитой автоматчиками, остановили ее и о чем-то стали шушукаться. А еще один заговорил со стариком в папахе, который медленно поднимался к мечети. Старик остановился и с достоинством оперся о палку, и тут же вокруг старика и бойца остановились еще шестеро.

Аргунов прикинул и понял, что история о том, как русский главнокомандующий выматерил Джамалудина, станет известна всему ополчению минут через пятнадцать. Такой скорости распространения информации позавидовал бы даже «Рейтер».

Полковник был храбрым человеком, но против своей воли он почувствовал, как по затылку его ползет дрожь. Он на собственной шкуре знал, что такое Кавказ и что такое кавказские села: круговая порука, всеобщая молчаливая ненависть, - ненависть, которая днем превращала лица в непроницаемые маски, а ночью превращалась в снайперские пули. Он был рад, что на этот раз чеченцы напоролись на то, на что напарывались федералы. И что Арзо Хаджиев впервые в жизни чувствовал то же, что четыре года назад чувствовал сам Аргунов, прижатый шквальным огнем к асфальту на площади Минутка.

Еще несколько таких разборок – и эти люди могут решить, что дерутся не на той стороне. А может быть, они решают это прямо сейчас, сидя на корточках у мечети, неторопливо переговариваясь друг с другом и посматривая на немногочисленных русских солдат.

Было около половины второго. Людей на площадке, на которой стоял русский полковник, становилось все больше, почти все они были с оружием, потом откуда-то почти над головой Аргунова прозвучал призыв к молитве, и люди стали на колени, совершая намаз.

Аргунов понял, что горцев вокруг так много, что они все не поместились в мечети, - а ведь мечеть была рассчитана на две тысячи мужчин.

Полковник Валерий Аргунов, кавалер Ордена Мужества и уроженец маленького сибирского села, затерянного в глухой тайге на севере Красноярского края, молча стоял у каменного парапета, и смотрел, как молятся Аллаху те, кто еще час назад обнимался с его бойцами и угощал их хлебом и мясом.

Потом намаз закончился, люди встали с ковриков, и Аргунов заметил в низенькой двери мечети худую изломанную фигуру Джам