Самые странные в мире

Издательство «Альпина нон-фикшн» представляет книгу Джозефа Хенрика «Самые странные в мире. Как люди Запада обрели психологическое своеобразие и чрезвычайно преуспели» (перевод Александра Свистунова и Владислава Федющина).

В книге «Самые странные в мире» автор опирается на передовые исследования в области антропологии, психологии, экономики и эволюционной биологии. Он освещает происхождение и эволюцию семейных структур, брака и религии, а также глубокое влияние этих культурных преобразований на психологию человека.

Прослеживая эти изменения через древнюю историю и позднюю античность, автор показывает, что самые фундаментальные институты родства и брака резко изменились под давлением Римской католической церкви. Именно эти изменения привели к появлению психологии «западных людей», которая будет развиваться вместе с безличными рынками, профессиональной специализацией и свободной конкуренцией, заложив основу современного мира.

Провокационная и увлекательная как по своему широкому охвату, так и по удивительным деталям, книга «Самые странные люди в мире» исследует, как культура, институты и психология формируют друг друга, и объясняет, что это означает как для нашего личного ощущения себя как личности, так и для масштабных социальных, политических и экономических сил, которые движут человеческой историей.

Предлагаем прочитать фрагмент книги.

Право, наука и религия

Кажется, что судьба Америки была предопределена тем первым ступившим на ее берег пуританином, так же как судьба человечества была предопределена первым человеком1.
Алексис де Токвиль. Демократия в Америке (1835)1

Западные право, наука, демократическая система правления и европейские религии за последние несколько столетий распространились по всему миру. Даже в странах, где нет реальной демократии или широкого политического представительства, автократические власти зачастую устраивают грандиозные шоу с голосованием, выборами, политическими партиями и избирательными кампаниями. В местах, где нет верховенства права, все же имеются писаные законы и даже вдохновляющие конституции, похожие на те, что вы найдете в США, Великобритании, Германии или Франции. Схожим образом во всех отдаленных деревнях от Амазонии до островов Тихого океана, в которых мне довелось побывать, я обнаруживал мелкие протестантские общины, где читали Библию на местном языке. Откуда взялись эти мощные формальные институты и повсеместно встречающиеся религии?

Многие считают, что эти великие институты, завещанные нам западной цивилизацией, представляют собой порождения разума и подъема рациональности. Эти институты, утверждают рационалисты, есть то, что получится, если отбросить церковные догмы и применить «разум». Это верно даже для протестантизма: многие верили, а некоторые и продолжают верить, что протестантизм (в той или иной своей версии) — результат применения разума к изложенным в Библии истинам и отказа от извращенных церковных традиций. Я бы, напротив, хотел отвести центральное место длящимся психологическим изменениям, вызванным культурной эволюцией в Средние века, — крушению основанных на родстве институтов (главы 5–8), распространению обезличенных рынков (глава 9), росту одомашненных форм межгрупповой конкуренции (глава 10), а также возникновению в городских центрах широкого разделения труда и свободы выбора рода занятий (глава 11). Психология, все более близкая к психологии современных людей Запада, возникала в разрозненных сообществах по всей Европе и не только вызывала соответствующие изменения в социальных нормах, но и подвигала представителей этих популяций к разработке, принятию и применению определенных идей, законов, правил, политических решений, убеждений, практик и аргументов. Многие современные идеи о праве, государстве, науке, философии, искусстве и религии, которые были бы «немыслимы», отвратительны или контринтуитивны в большинстве сложных обществ на протяжении большей части человеческой истории, начали «соответствовать» зарождавшейся в Европе Средних веков и раннего Нового времени протозападной психологии. Зачастую эти новые идеи, законы и политические решения отфильтровывались и отбирались в ходе неустанной межгрупповой конкуренции между добровольными объединениями, в числе которых были города, гильдии, университеты, монастыри, научные общества и в конечном итоге территориальные государства.

Прослеживание бесчисленных связей и взаимодействий между этими общественными процессами и меняющимися представлениями, мотивациями, мировоззрениями и предубеждениями может легко занять целый том. Однако моя задача здесь более скромная. Я хочу проиллюстрировать, как психология, все более напоминающая психологию современного человека Запада, стала повивальной бабкой нескольких в высшей мере характерных для западных стран формальных институтов, которые стали доминировать в правовой, политической, научной и религиозной сферах жизни во второй половине II тыс. н. э.

Для разминки рассмотрим четыре аспекта психологии человека Запада, которые, вероятно, оказали огромное влияние на формальные институты, сложившиеся в Европе во II тыс.:

1. Аналитическое мышление. Чтобы лучше ориентироваться в мире, лишенном плотной сети социальных связей, люди все чаще представляли этот мир более аналитически и менее холистически. Люди, мыслящие аналитически, предпочитают объяснять явления, относя отдельных людей, случаи, ситуации или объекты к дискретным категориям, часто связанным с определенными свойствами, а не фокусируясь на отношениях между людьми, отдельных случаях и т. д. Тогда поведение индивидов или объектов можно аналитически объяснить их свойствами или принадлежностью к категориям (например, «это электрон»; «он экстраверт»). Когда аналитически мыслящего человека беспокоят противоречия, он, чтобы их «разрешить», ищет категории или различия более высокого или более низкого уровня. Напротив, люди, ориентированные на холистическое мышление, либо не замечают противоречий, либо принимают их. В Европе аналитические подходы постепенно начали считаться предпочтительными по сравнению с холистическими. Другими словами, они стали нормативно верными и обрели высшую ценность.

2. Внутренние атрибуты. По мере того как ключевым компонентом социальной жизни становились не отношения, а личности, мыслители все больше подчеркивали значимость индивидуальных внутренних атрибутов. К ним относились такие устойчивые черты, как склонности, предпочтения и личностные качества, а также ментальные состояния, такие как представления и намерения. Вскоре юристы и теологи даже дошли до мысли о правах личности.

3. Независимость и неконформность. Подстегиваемые стимулами к культивированию собственной уникальности, люди перестали благоговеть перед освященными веками традициями, древним знанием и мудрыми старейшинами. По веским эволюционным причинам Homo sapiens во всем мире склонны соглашаться со сверстниками, слушаться старших и следовать неизменным традициям; но стимулы общества со слабыми родственными связями и обезличенными рынками оказывают этому мощное противодействие, отдавая предпочтение индивидуализму, независимости и неконформности, не говоря уже о самоуверенности и саморекламе.

4. Обобщенная просоциальность. По мере того как жизнь все больше регулировалась обезличенными нормами общения с неродственниками и незнакомцами, люди стали предпочитать беспристрастные правила и обезличенные законы, которые применялись ко всем членам группы или общины (города, гильдии, монастыря и т. д.) вне зависимости от межличностных отношений, племенной принадлежности или социального класса. Конечно, мы не должны путать эти рудиментарные зачатки с полноценными либеральными принципами прав, равенства или беспристрастности, принятыми в современном мире.

Эти и другие связанные с ними психологические аспекты закреплялись в небольших, но влиятельных группах населения, которые к Высокому Средневековью встречались по всей Западной Европе. На протяжении всей книги я время от времени указывал на то, как эта протозападная психология влияла на создание новых формальных институтов; давайте теперь обобщим эти идеи, начав с системы права и государственного управления.

Универсальные законы, противоречивые принципы и права личности

Постепенное становление психологии человека Запада в период Высокого Средневековья, особенно внутри Церкви и вольных городов, приводило к тому, что об идеях, лежащих в основе западных представлений о государстве и праве, становилось «проще думать», а сами они постепенно делались более интуитивными. В то же время распад интенсивного родства и исчезновение племенной принадлежности облегчили введение законов, управляющих жизнью отдельных людей, и развитие работоспособных представительных собраний. Такие перемены начались не с выдвижения влиятельными интеллектуалами, философами или богословами всеобъемлющих теорий «демократии», «верховенства закона» или «прав человека».

Напротив, эти идеи формировались медленно, фрагмент за фрагментом, по мере того как обычные люди с индивидуалистической психологией — будь то монахи, купцы или ремесленники — начинали создавать конкурирующие между собой добровольные объединения. Эти организации должны были находить способы самоуправления, которые одновременно были бы приемлемы для уже состоящих в них людей и могли бы привлекать новых членов в конкуренции с другими организациями. В результате изнуряющего процесса движения в темноте на ощупь, а отнюдь не интеллектуального прозрения, основанного на некой абстрактной рациональности, формировался, фиксировался в хартиях и уточнялся в писаных законах все расширяющийся спектр социальных норм и организационных практик. Lex mercatoria, например, эволюционировал в торговое право.

Возьмите, к примеру, понятие индивидуальных, или естественных, прав, которое сегодня лежит в основе таких важных документов, как Всеобщая декларация прав человека, принятая Генеральной Ассамблеей ООН в 1948 г. Как мы уже видели, средневековые города конкурировали за членов, предлагая им все более широкий набор привилегий, которые формализовались и перечислялись в городских хартиях. Хартии тех городских центров, которые привлекали больше членов — предположим, они предлагали людям то, чего те хотели, в то же время обеспечивая экономическое процветание, — копировались, подправлялись и комбинировались. Со временем городские хартии стали все чаще предлагать юридическую защиту (ту или иную форму «надлежащего судопроизводства»), льготы по тем или иным налогам, гарантии прав собственности, взаимопомощь и освобождение от службы в войсках местных правителей. Все более многочисленный городской средний класс давил на правителей, требуя больше прав, свобод и привилегий. Князья, герцоги и другие правители под воздействием растущих доходов и доступного кредита часто уступали этим требованиям. К 1200 г., опираясь на уже возникшие к тому времени идеи и концепции, церковные правоведы — канонисты — начали разработку формального понятия естественных прав. Эти представления вскоре прижились в университетах, все более распространенных в тот период. С течением веков они постепенно проникали и в общегосударственные органы управления. Например, в 1628 и 1689 гг. английский парламент принял Петицию о праве и Билль о правах. Оба документа утверждали права отдельных лиц и парламента в противовес воле монарха. Петиция о праве предвосхищала четыре из десяти поправок к конституции США, вошедших в американский Билль о правах.

Чтобы понять, как и почему эти идеи о правах личности возникли именно в это время, надо принять во внимание, как менялась психология людей. Что мобильные в плане выбора места жительства люди, стекавшиеся в городские центры в различных регионах средневековой Европы, думали о законности? Лишенные гарантий безопасности, которые давали родственные связи, и вынужденные ориентироваться в мире обезличенных рынков, конкурирующих организаций и растущей профессиональной специализации, они должны были все больше сосредоточиваться на собственных качествах, намерениях и склонностях. Новая ориентация на аналитическое мышление помогала им в попытках объяснять и обосновывать правила и законы, ссылаясь на внутренние свойства людей, а не на их межличностные связи или происхождение. По мере надобности они выдумывали для упорядочения законов такие невидимые качества, как «права», а не сочиняли законы, исходя из необходимости гармонизировать существующие (унаследованные) отношения.

В отличие от этих ориентированных на отдельную личность процессов в праве средневековой Европы, наказания за преступления в Китае в ту же эпоху зависели от отношений между замешанными в деле людьми. В целом преступления, совершенные против родственников, наказывались более сурово, чем преступления против людей, не состоявших в родстве с преступником, хотя преступления старших родственников против младших влекли меньшие наказания. Даже в Китае XX в. отец мог убить своего сына и получить всего лишь предупреждение, в то время как сын, нанесший увечья отцу или старшему брату, подвергался гораздо более суровому наказанию. Хотя такую асимметрию можно оправдать конфуцианскими принципами и традицией глубокого уважения к старшим, у человека Запада это не очень укладывается в голове. Понять эти доводы мы можем, но большинству из нас они не кажутся убедительными аргументами в пользу основывающегося на отношениях подхода к праву.

Давайте теперь взглянем на это с другой стороны. Декларация независимости провозглашает: «Мы исходим из той самоочевидной истины, что все люди созданы равными и наделены их Творцом определенными неотчуждаемыми правами, к числу которых относятся жизнь, свобода и стремление к счастью»2. Если идея, что люди наделены такими абстрактными свойствами, имеет для вас смысл, то вы, по крайней мере немного, человек Запада. Утверждения о «неотчуждаемых правах» кажутся самоочевидными, если человек (а) склонен аналитически объяснять или оправдывать вещи, ссылаясь на внутренние и непреходящие свойства (а не на отношения или происхождение), и (б) предпочитает отвлеченные правила, которые широко применяются к четко различаемым категориям или классам (например, «землевладелец» или «человек»). Напротив, с точки зрения, характерной для большинства человеческих обществ, представление о том, что каждый человек имеет неотъемлемые права или привилегии, не связанные с его социальными отношениями или происхождением, не является самоочевидным. Да и наука пока не обнаружила в нашей ДНК или где-либо еще никаких «прав». Люди принимают эту идею, потому что она соответствует их определенным культурно-психологическим особенностям.

Наряду с разработкой идеи прав личности канонисты начали развивать юридические понятия, связанные с ролью психических состояний при установлении уголовной ответственности. Римское право, равно как и прочие ранние правовые системы, отчасти обращало на них внимание, как правило проводя различие между умышленным и случайным лишением жизни. Но во II тыс. западное право начало придавать психическим состояниям огромное и постоянно растущее значение. Историк-медиевист Брайан Тирни пишет:

Интерес к индивидуальному намерению, индивидуальному согласию и индивидуальной воле, характерный для культуры XII в., распространился на многие области канонического права. В семейном праве к концу XII в. настоящий, освященный брак мог считаться заключенным после простого выражения согласия двумя сторонами, без каких-либо других формальностей. В договорном праве простое обещание могло создавать юридическую обязанность — важно было намерение обещающего. В уголовном праве степень вины и тяжесть наказания опять же были связаны с намерением каждого конкретного обвиняемого, что, как и в современных правовых системах, вело к сложным рассуждениям о небрежности и легкомыслии — сегодня мы воспринимаем эти правовые конструкции как обеспечивающие равновесие между правами отдельных лиц и поддержанием общественного порядка.

При определении уголовной виновности человека канонисты тщательно анализировали убеждения, мотивы и намерения преступника. Рассмотрим случай: кузнец бросает молот в помощника и убивает его. Средневековые юристы начали ставить вопрос не только о том, хотел ли кузнец убить помощника (мотив: убитый заигрывал с его женой), но и о том, намеревался ли он убить его и был ли убежден в том, что его действие приведет именно к такому результату. Важно ли, что кузнец намеревался убить своего помощника на следующей неделе (с помощью яда), если он случайно убил его молотом раньше, приняв за забравшегося в дом грабителя? Они полагали, что виновность кузнеца зависит от того, в каком из ограниченного числа психических состояний он находился. Анализируя эти психические состояния, канонисты пришли к выводу, что уголовная ответственность за убийство и телесные повреждения может быть смягчена, если виновный действовал в состоянии обороны или не был способен осознавать, что делает, в силу возраста, растерянности или умственной неполноценности. В отличие от их римских предшественников, главной целью которых было обеспечить соблюдение законов и защиту важных интересов (например, собственности), канонисты были одержимы психическим состоянием обвиняемого. Это внимание к психическому состоянию предполагало, что, вопреки законам и обычаям, существовавшим повсюду от раннесредневековой Европы до досовременного Китая, родственники не могли обоснованно разделить вину, ответственность или наказание преступника, если у них отсутствовало психическое состояние, необходимое для виновности.

Эти юридические нововведения связаны с психологической работой, рассмотренной в предыдущих главах. Помимо изучения того, как намерения влияют на суждения людей о нарушителях норм в малых обществах, группа антрополога Кларка Барретта изучила, как различные «смягчающие факторы» могут менять представления о психическом состоянии нарушителя и тем самым влиять на суждения о виновности в насильственном нападении, таком как удар по лицу. Оставляя неизменными как само действие (удар), так и результат (разбитый нос), группа исследовала реакцию на пять смягчающих факторов: преступник (1) действовал в целях самообороны, (2) неверно понимал ситуацию, (3) обладал моральными ценностями, отличными от тех, что распространены в сообществе, куда он только что прибыл, (4) был невменяем или (5) действовал по необходимости. Во втором случае (неверное понимание) нарушитель считал, что вмешивается, чтобы остановить нападение, но на самом деле участники «драки» просто дурачились. В третьем случае, связанном с моральными ценностями, нарушитель был выходцем из общества, где считается правильным и даже достойным уважения бить слабых на вид молодых людей, чтобы закалить их. В последнем случае (необходимость) преступнику нужно было добраться до ведра с водой, чтобы потушить пожар, но в шумном и переполненном помещении сделать это ему мешал неуступчивый парень. Во всех 10 изученных популяциях самооборона и необходимость оказывались важными смягчающими факторами — таким образом, полностью психическое состояние не игнорирует никто. Но в некоторых обществах значимые факторы на них и заканчивались: нарушители не заслуживали никакого снисхождения за неверное понимание или невменяемость. На другом конце спектра, в Лос-Анджелесе, люди Запада детально различали степень «гадкости» нарушителя и наказание, которое он должен получить, на основании всех этих смягчающих факторов. Самооборона и необходимость вызывали наибольшее снисхождение, за ними следовало неверное понимание, а затем — невменяемость. Интересно, что в ситуации отличия моральных ценностей люди Запада судили преступника более сурово — намеренно ударить кого-то и считать, что поступаешь хорошо, по-видимому, гаже, чем намеренно ударить кого-то, считая, что поступаешь плохо. Если сравнивать эти 10 популяций, люди тем чаще обращали внимание на любую из пяти перечисленных особенностей психического состояния нарушителя, чем менее интенсивными были основанные на родстве институты этого общества.

Хотя примат личности — ее прав и психических состояний — характеризует основные тенденции в развитии западной правовой традиции, в период Высокого Средневековья право пережило даже более глубокие перемены. В своем фундаментальном труде «Западная традиция права: эпоха формирования» (Law and Revolution) правовед и историк Гарольд Берман утверждает, что, когда канонисты XII в. изучали древнее римское право — Свод Юстиниана, они видели в нем то, чего там на самом деле не было. Составленный в Византийской империи VI в. Свод Юстиниана представляет собой огромный юридический сборник, насчитывающий тысячи страниц. Он включает в себя головокружительное количество статутов, дел и юридических комментариев. Средневековые юристы, с их склонностью к аналитическому мышлению и христианским моральным универсализмом, естественным образом предполагали, что конкретные законы и решения уходят корнями в некий набор универсальных правовых принципов, категорий или аксиом, из которых можно вывести все частности. Таким образом, они пытались задним числом вычислить общие законы и принципы на основании этих конкретных римских постановлений и решений. Однако Берман убедительно доказывает, что римская правовая традиция не имела подобных фундаментальных принципов или хорошо разработанных правовых понятий. Он пишет:

Буквально с рождения римское право было пропитано такими понятиями, как собственность, владение, деликт, мошенничество, кража и десятки других. В этом было его большое достоинство. Однако эти понятия не воспринимались как идеи, пронизывающие все нормы и определяющие их применимость. Они не рассматривались с философской точки зрения. Понятия римского права, как и его многочисленные нормы, были привязаны к определенным юридическим ситуациям. Римское право состояло из сложной сети норм; однако они существовали не как интеллектуальная система, а скорее как красочная мозаика практических решений конкретных юридических вопросов. Таким образом, можно сказать, что, хотя в римском праве присутствовали понятия, там отсутствовало определение самого понятия3.

В применении законов древнеримские правоведы стремились к последовательности, а не к обобщениям, основанным на наборе фундаментальных принципов, аксиом или прав. В отличие от них канонисты, будучи людьми, склонными к аналитическому мышлению и исповедующими моралистическую религию, искали универсализирующих принципов.

Поскольку приверженцы аналитического мышления ненавидят противоречия, развитие западного права по большей части было связано с поиском и разрешением противоречий, возникающих при попытке выделить некий набор принципов и применить его как можно шире. Права одного человека могут противоречить правам другого или благу группы. Если человек мыслит более холистично, противоречия не особенно бросаются ему в глава и не очень беспокоят. Поскольку две отдельные ситуации никогда не идентичны, а конкретный контекст и межличностные отношения всегда варьируют, то кто скажет, что два разных юридических решения противоречат одно другому? Более того, во многих обществах задача права состоит в восстановлении гармонии и поддержании мира, а не в защите прав личности или соблюдении абстрактных принципов «правосудия», как при более аналитическом мышлении.

Средневековые юристы считали, что выводят или угадывают небесные или вселенские законы — законы Божьи. Они верили, что эти законы существуют (где-то вне этого мира), и поэтому долг специалистов — просто их понять. Это означало, что, в отличие от своих предшественников времен германского или римского права, средневековые правители подчинялись собственным законам. Важнейшие законы исходили от инстанции, стоявшей выше любого императора, короля или князя. Этот подход, который становился все более интуитивным для христиан с протозападным психотипом, имел решающее значение для развития как ограниченности исполнительной власти (конституционной формы правления), так и понятия верховенства права.

Позднее, вслед за коллегами-правоведами, натурфилософы стали искать законы, объясняющие устройство материального мира. Как и канонисты, эти ученые верили в существование скрытых (божественных), но познаваемых законов, управляющих Вселенной. Будучи универсалистами по психологическому складу, многие из них считали, что, если для объяснения какого-то физического явления выработаны две различные модели или два набора принципов, они не могут являться верными одновременно: Вселенная может быть либо такой, либо другой. Предпочитая аналитическое мышление, они часто стремились разложить сложные системы на их составные части — элементы, молекулы, планеты, гены и т. д. — и объяснить их работу при помощи внутренних (и зачастую невидимых) свойств, таких как масса, заряд, гравитация и геометрия. Будучи индивидуалистами и нонконформистами, они желали продемонстрировать — хотя бы перед друзьями и коллегами — свой талант, творческое начало и независимость ума.

Рассмотрим случай Николая Коперника, который в 1514 г., уже получив степень доктора канонического права, разработал гелиоцентрическую модель устройства Вселенной, с Солнцем в центре и вращающимися вокруг него планетами (опубликована в 1543 г.). Чтобы понять вклад Коперника, давайте осознаем два важных момента. Во-первых, исламские астрономы опережали своих европейских коллег по крайней мере до XIV в. В самом деле, мусульманские ученые, исходившие из античной модели Птолемея, по-видимому, вывели большинство основных положений модели Коперника задолго до него самого. Например, в XIII в. занимавшийся исчислением времени с богослужебными целями астроном из Дамаска Ибн аш-Шатир создал математическую модель, формально идентичную модели Коперника, за исключением того, что она оставалась геоцентрической. Но, какими бы блестящими ни были эти мыслители, они так и не смогли совершить тот концептуальный прорыв, который удался Копернику. Во-вторых, хотя Коперник правильно определил относительное местоположение Солнца, он предполагал, что планеты движутся по круговым орбитам. Из-за этой ошибки предсказания модели аш-Шатира все же оказывались точнее. Тем не менее модель Коперника была опубликована, столкнулась с конкурирующими моделями и вдохновила последующие работы. Иоганн Кеплер, основываясь на гелиоцентрической модели Коперника, допустил возможность существования эллиптических орбит, и его модель уверенно обошла все предшествующие гипотезы. Разумеется, Кеплер полагал, что открытые им законы функционирования космоса имеют божественную природу. Так в чем же заключался огромный вклад Коперника?

На мой взгляд, он состоял в его готовности выйти за рамки и античного, и христианского мировоззрений, поместив Солнце в центр Вселенной и сделав Землю всего лишь обычной планетой. Пренебрегая авторитетами и бросая вызов мудрецам древности, он представил эту идею другим, чтобы те обдумали ее и развили. Кроме того, он стоял на своем, несмотря на то что эмпирические данные, подтверждающие его модель, были не особенно убедительными — к счастью, он был не лишен самоуверенности. Возможно, роль, большую, чем личность самого Коперника, сыграла здесь относительная открытость его социальной среды. Одни ученые его идеи критиковали, другие превозносили. Церковь, со своей стороны, не оказывала серьезного противодействия его идеям на протяжении семи десятилетий, пока их не начал развивать Галилей. Конечно, у нас нет психологических данных по отдельным ученым или их сообществам, но все же этот случай иллюстрирует, как психологические различия, о которых я рассказываю в этой книге, должны были влиять на научные достижения, институты и дискурс.

Пока Коперник лишал Землю ее центральной роли, влияние протозападной психологии начало проявляться многими различными способами. Рассмотрим два из них. Во-первых, интеллектуалы раннего Нового времени, с их все большей готовностью нарушать традиции, стали осознавать, что великие мудрецы Античности, например Аристотель, могли ошибаться; они и правда во многом ошибались. Это означало, что отдельные личности могут открывать совершенно новое знание — то, чего никто прежде не знал. Историк Дэвид Вуттон утверждает, что само понятие «открытия» как осознанной деятельности возникло именно в этот период, что отмечено распространением соответствующего термина в европейских языках: синонимы слова «открытие» (англ. discovery) впервые фиксируются в 1484 г. в португальском языке и в 1504 г. в итальянском; позже оно появляется в названиях книг на голландском (1524), французском (1553), испанском (1554) и английском (1563) языках.

Во-вторых, с усилением внимания к психическим состояниям интеллектуалы стали ассоциировать новые идеи, концепции и озарения с конкретными людьми и по возможности чествовать их создателей, изобретателей или первооткрывателей. В историческом и межкультурном плане наша привычная склонность ассоциировать изобретения с их авторами — редкость. Эта перемена подчеркивается распространением эпонимии при именовании новых земель («Америка»), научных законов («закон Бойля»), способов мышления («ньютоновское»), частей тела («фаллопиевы трубы») и многого другого. Примерно после 1600 г. европейцы даже начали переименовывать древние открытия и изобретения в честь их предполагаемых первооткрывателей или создателей. «Теорема Пифагора», например, раньше называлась «Дулкарнон» (это слово образовано от арабского выражения «с двумя рогами», описывающего соответствующий чертеж). Наконец, задолго до появления патентного права люди начали понимать, что копировать и распространять чужие рукописи, математические доказательства или даже идеи, не указывая автора, неправильно. Люди стали считать, что новые мыслительные состояния — идеи, концепции, уравнения и рецепты — каким-то образом связаны с тем, «принадлежат» тому, кто первым публично объявил их своими. Сколь бы интуитивным ни казалось нам такое владение, оно противоречит обычным практикам, известным с далекой древности. Представление, что нечто столь нематериальное, как идея, песня или концепция, может стать собственностью отдельного человека, начало приобретать интуитивную осмысленность. В английском языке термин plagiarism («плагиат») впервые начал распространяться в XVII в. после введения в 1598 г. слова plagiary, происходящего от латинского корня, который означает похищение человека.

Что я всем этим хочу сказать? В некоторых доиндустриальных европейских обществах протозападная психология способствовала возникновению и распространению определенных типов законов, норм и принципов, относящихся как к человеческим отношениям, так и к материальному миру. Конечно, по мере своего зарождения западные право и наука, в свою очередь, стали еще в большей мере формировать аспекты психологии людей Запада. Возможно, роль правовых нововведений легче всего увидеть в результатах исследований, посвященных психологическому воздействию демократических институтов. Схожим образом значительным было и влияние науки. Но, как мы увидим, наиболее революционными оказались изменения в наших гносеологических нормах, определяющих критерии убедительности доказательств и вескости причин.

1. Пер. В. Т. Олейника, Е. П. Орловой, И. А. Малаховой, И. Э. Иванян, Б. Н. Ворожцова.

2. Пер. О. А. Жидкова.

3. Пер. Н. Р. Никонова при участии Н. Н. Деевой.