Translated material
Depicting Europe. Part 2
The most sick of all issues related to the expansion remains. What was the impact of expansion to the east on the institutional structure of the European Union itself? Here glasses of glasses are fogging. For if the expansion was a fundamental achievement of the recent period, then the constitution, designed to renew the union, was the most “iconic” of its failures, despite the fact that the potential relationship between these two phenomena remains not quite clear. At the beginning of 2002, the so -called Convention on the Future of Europe (chaired by Valeri Zhiskar d'Esten), which developed by mid -2003, a draft European Constitution, approved by the European Council in the summer of 2004, was created. The delegates from the Candidate countries to join the Union were nominally included in the Convention, but since this institution itself was nothing more than a showcase, behind which was carried out by its intentions, with the help of the British proxy of John Kerra, its President Zhiskar d'Esten (these two were real authors of the project), their presence did not matter. The proposed Constitution of Europe was written from the standpoint of the Western establishment, the government of the existing fifteen member countries approved it, and as for the countries of the European East, it was assigned the role of outside observers. In fact, the logic of the constitutional process was turned upside down: instead of making an expansion by the general basis of the new structure, the structure itself was developed before expansion.
The followed Fiasco was perceived by the Western elites as a thunder among the clear sky. The Constitution - a 500 -page "brick" containing 446 articles and 36 additional protocols, an unprecedented manifestation of bureaucratic ivory - provided for the growth of the influence of the four largest countries of the Union: Germany, France, Britain and Italy; The union had to be at the head of the intergovernmental complex in which the above -mentioned states were provided with dominance thanks to the five -year presidency of each of them, although all these leading structures were not elected by the European Parliament, not to mention the citizens of the Union; The imperatives of the “highly competitive market”, “free from imbalance” were put forward as fundamental principles of legislation, but no one was going to take into account the will of voters. The founding fathers of the United States would not believe their own eyes at the sight of such a clumsy and unstable design. But the sober, raised in unanimously supporting the project of the continental mass media (reflecting the positions of the ruling class standing behind them), was so deafening that few doubted the success of voting. However, to the surprise of their rulers, voters quickly got off with this venture. In France, where the government turned out to be so imprudent that it provided a copy of the document to each voter (Zhiskar complained: how could they allow such stupidity?), A lively campaign was launched to discuss the project, during which the opposition forces - not enjoying the support of any of the mainstream party, newspapers or magazine, not to mention radio and television programs - they defeated the forces The establishment united to support the Constitution. In the latest French history, it seems, there was no case that the universal thoughtless unanimity - Pensee Quite So Unique - was so clearly replaced by the real work of thought (as a result of which there was a wet place from the project).
In the last days of the campaign, when the results of the surveys have already shown the growth of the negative attitude of voters to the Constitution, the French mass media covered panic. But the French - and others, are different and very numerous - hysteria will not compare with the one that has played in Germany. “Europe requires courage,” Gunter Grass, Jurgen Habermas and a whole cohort of German intellectuals sharing their views in an open letter published in Le Monde proclaimed. Having warned his neighbor that “France can fatally isolate themselves, if he says“ no ”, the authors of the letter continued:“ The consequences of the deviation of the project will be disastrous, ”it will be“ invitation to suicide ”, because“ without courage is impossible to survive. ”For member countries, new and old ones,“ the constitution is the incarnation of the dreams of centuries ”, and to vote for it - the debt of everyone as well as alive and alive and so alive and so “We must do this, this is our duty to millions and millions of victims of our crazy wars and criminal dictatorships” and this letter is sent from the country, which, afraid of risk, did not dare to conduct any consultations with its own electorate; Zhiskara, who was sitting on the presidium as an honorary guest.
The fact that the draft constitution met such a wide rebuff on the part of the population cannot be considered a big surprise: the document was not rejected because it was too federalistic, but because it was perceived as something like a non -resistant redigaretian power scheme for the oligarchic power, personifying everything that is bad in an intricate bureaucratic system of the EU, which European citizens treat the most trust. Almost every time (however, there were not so many such cases) when voters were allowed to express their opinion on the direction in which the European Union was moving, they rejected it. Norwegians generally refused to participate in this venture; The Danes rejected Maastricht; The Irish rejected the Treaty of Nice; The Swedes did not accept the euro. Each time, the ruling elite hastily sent the population to the election urns again to give them the opportunity to “correct the mistake”, or waited for some opportunity to neutralize the folk verdict. The Aphorism of Brecht could serve as an operational motto for the EU: if the government is displeased with the choice of its people, it must dissolve it and choose a new one.
As expected, in the midst of celebrations about the 50th anniversary of the Roman Treaty, which laid the foundation of the European Economic Community (European Economic Community), the heads of European governments began to discuss the issue of how to once again bypass the will of the people and impose the same constitution to it - with minimal cosmetical changes, but not under the risk of democratic will. At the Brussels summit (June of the current year), the required result - now called just a "agreement" - was achieved. In order to disavow the results of referendums, Britain was exempted from the obligations imposed by the Charter of Basic Rights (Charter of Fundamental Rights), under which all other countries of the Union were signed. In order to take into account the wishes of France, all mention of free competition was transferred to the protocol, instead of lying in the basis of the main document. In order to reassure the conscience of the Dutch, the condition of membership was proclaimed "loyalty to European values." In order to preserve the face of Poland leaders, a decrease in the “rank” of their country (transferring it to the category of members of the Council of the second category) was postponed for ten years, so their successors have to deal with this issue.
The fundamental novelty of this attempt to resurrect that the French and Dutch voters buried was determined in Germany to secure the championship in the electoral structure of the Council. Poland's objections to the formula that doubles the weight of Germany and radically reducing the weight of Poland were completely fair in both moral and technical and legal terms (for reasons long known in the electoral theory of international organizations, which was indicated by experts in this area). But compliance with equality took care of the organizers of the summit no more than observing democracy; These factors did not affect the outcome of the case. After loud statements that the demographic losses suffered by Poland in the Second World War give her the right to proportional compensation in the structure of the Union, the Kachinsky twins surrendered as quickly as pre -war Polish colonels before the German blitzkrieg. Bold conversations are forgotten, everything is settled by calling by phone. For the region in which Poland belongs to almost half of the population and the general NVP, this episode should serve as a lesson: residents of Eastern Europe must understand what the hierarchy of states in the Union to which they joined. The EU tells the east to "welcome", but at the same time adds: "Any cricket - know your pole."
This is not the situation described by the proverb "the forest is chopped - chips fly." The problem is that the political leadership of member countries - both the British, Dutch and French, and Polish (the achieved delay in lowering their status) - received fig sheets necessary to avoid popular will about the reanimated constitution. The prime minister of Ireland Achaern (who, like Blair, participated in the conference against the backdrop of high-profile corruption scandals at home), a historical phrase fell. In a minute of uncontrolled delight, he exclaimed about the "renewed" constitution: "After all, this is 90 percent the same!" Even loyal commentators hardly suppressed aversion to the cynicism of this last demonstration of the "operational methods of the community." It is difficult to imagine a sharper contrast than the contrast between the above reality and the slogans of the propagandists of the new Europe. The truth is that the union, which claims to be “light for the whole world” and a role -playing model for humanity as a whole, cannot even count on the support of its own population.
So what political order is formed in Europe fifteen years after Maastricht? The pioneers of European integration - Monna and his like -minded people - dreamed of creating a federal union, which would ultimately turn into the supernational equivalent of those national states from which it came; This education was to rely on expanded folk sovereignty, based on universal electoral law; His leadership was conceived as responsible to the elected legislative body; And his economy is subordinating to the requirements of social responsibility. In short, it was the idea of a democratic state on the scale of half the continent (the developers then had in mind only Western Europe). But there was always another, alternative approach to the European association, the supporters of which saw in it a rather limited concentration of resources of member countries to achieve certain - mainly economic - goals; This approach did not provide for any fundamental loss of sovereignty (in its traditional sense); Rather, it was about the creation of new institutional structures for transactions of a certain (higher than ordinary interstate) level. It is known that supporters of such approaches were, for example, General de Gaulle and Margaret Thatcher. Between these two visions of Europe - federalist and interstate - there was a struggle constantly, which continues to this day.
However, what actually happened does not answer either one or another approach. In constitutional terms, the European Union is a caricature of the Democratic Federation, since its parliament does not have the right to initiative, it does not represent a party that would really exist at the European level, and it does not even use minimal popular trust. The modest expansion of his rights not only did not increase the popularity of this body, but was accompanied by a further decline in the public interest in its activities. The level of participation in the European elections has been constantly reduced and now does not reach 50 percent, and young voters relate to it for the most part completely indifferent. In East European countries, these indicators in 2004 barely exceeded 30 percent; In Slovakia, less than 17 percent of voters voted for their Strasbourg delegates. Such indifference has its own reason. The European Parliament is the legislative body of the Merovingian era (Merovingian Legislature). The Council of Ministers, where real legislative decisions are made; His work is led by the European Council of Heads of States, which meet once every three months. The whole complex is built on perverted logic, opposite to the normal democratic process of adoption of interstate decisions, since only the commission - a non -weary executive body - can propose laws, which are then discussed in the Council and (rather nominally) parliament. Violation of the constitutional principle of the separation of powers in this doubly authoritarian system (built according to the formula: bureaucracy endowed with a monopoly on the legislative initiative) is completely frank, if not causing. Along with this hybrid executive branch, there is also an independent judiciary represented by the European Court that has the authority to make decisions that does not suit any of the national states.
In the center of this maze is an impenetrable zone in which the competing legislative authorities of the Council and the Commission intersect; In this zone, which is the most unusual distinctive feature of the Union, there is a chain of institutions called "Koreper" ("Coreper") - the Committee of Permanent Representatives of States in Brussels (1) - where the emissaries of the Council confer behind closed doors with the functions of the commission, as a result of which the avalanche of legally binding directives is erupted, which are the main product of the EU; To date, the set of these documents is 100,000 pages. The essence of all this concentration of imperious functions is summarized in expression (characteristic more for accounting than for the international forum) "deficiency of democracy", which the EU functionaries themselves ritually complain. In fact, the “unacceptable trinity” - advice, Koreper and the commission - marks not only the lack of democracy (although, of course, this too), but also the reduction of the policy as such (in its usual sense). The purpose of this whole design is to crush under themselves (primarily at the decisive level of Koreper with its levers of influence) national legislation, which are constantly forced to deal with a lot of decisions that are outside the sphere of their competence; In the order of compensation, they are responsible for the state of affairs in the interstate sphere, given the "shadow" nature of the parliament. Fars with "consultations with the people" who regularly fail - this is just the most vivid manifestation of an oligarchic structure, subordinating everything and everything.
Along with a demonstration of neglect of democratic principles, the agreement reached is distinguished by two more - perhaps less obvious - features. The vast majority of decisions made by the Council, the Commission and Koreper relate to internal affairs that have been traditionally discussed in national legislative bodies. But with the creation of the Brussels conclaves, these topics became the subject of diplomatic negotiations: in other words, the issues of domestic policy began to be solved by methods that were (in the classical sense) were reserved for foreign policy or military affairs, that is, those areas in which parliamentary control is usually weak or completely absent, and the executive bodies are provided with almost unlimited freedom of action. Since the time of the Renaissance, secrecy has been not only an integral feature of diplomacy, but, in a sense, by its synonym. What the EU indigenous structures do really effectively, it is with the transfer of questions that were previously included in the open agenda of parliaments, into the closed world of the office. But that's not all. The success of traditional diplomacy was determined by such factors as the secrecy and ability to find the enemy by surprise. But she did not exclude disagreement or even a breakdown. From a classical point of view, diplomacy included a maneuvering war between the parties, capable of both gaping and joining the alliance; She was characterized by sudden fractures in relations during negotiations, changes in funds and goals, etc.; In short, a politician was conducted between the countries, perceived differently "outside" and "from the inside", but, nevertheless, it was a policy. In the disinfected universe of the European Union, all this practically disappeared, since the new imperative was indispensable unanimity on all important issues; Any public disagreement, not to mention violation of a predetermined consensus, is interpreted with great rigorism as an unthinkable violation of etiquette. Убийственный конформизм саммитов ЕС, самодовольно прославляемых теоретиками "объединительной демократии" ("consociational democracy") - как будто речь идет о чем-то действительно возвышенном, а не о картели элит, где "рука руку моет", - заколачивает последний гвоздь в гроб реальной дипломатии и накрывает его сукном бюрократического благочестия. Сделано все для того, чтобы нейтрализовать волю народа, выветрить демократический дух и парализовать политическое воображение.
Эти структуры существуют относительно давно. Поскольку они не реформировались, расширение Союза могло только усилить их влияние. Дистанция между правителями и управляемыми, которая была довольно большой уже в Сообществе из 12 стран, могла только увеличиться в структуре, состоящей из 27 или более государств, весьма различных по уровню экономического и социального развития; эта разница так значительна, что коэффициент Джини [показатель, характеризующий дифференциацию денежных доходов населения в виде степени отклонения фактического распределения доходов от абсолютно равного их распределения между всеми жителями страны] в ЕС теперь выше, чем в Соединенных Штатах, легендарной "стране контрастов". Противники европейского федерализма (во главе с руководителями практически всех британских правительств) всегда выдвигали один и тот же аргумент: чем более расширенным станет Сообщество, тем меньше будет шансов на развитие его институтов в демократическом направлении, ибо в межнациональном союзе концепция народного суверенитета станет практически неосуществимой. Намерения "отцов-основателей" единой Европы остались благими пожеланиями. Нынешний Европейский союз, население которого составляет почти 500 миллионов граждан, очень далек от того Сообщества, о котором мечтал Монне; может быть, поэтому об изначальном замысле никто и не вспоминает.
What follows from this? Нет недостатка в апологетах, готовых объяснить, что глупо жаловаться на нехватку традиционно понимаемой демократии в Союзе, ибо в этом-то как раз и состоит его величайшее преимущество. Стандартные доводы, которые можно найти в журналах типа Prospect, сводятся к следующему. Евросоюз имеет дело главным образом с техническими и административными проблемами - такими, как поддержание рыночной конкуренции, защита прав потребителей и т.п., - решение которых необходимо для достижения целей, сформулированных в Римском договоре: обеспечить на всей территории Союза свободное передвижение товаров, людей и капитала. Это проблемы, которые мало волнуют избирателей, справедливо полагающих, что их решение лучше доверить грамотным экспертам, чем некомпетентным парламентариям. Ведь ни полицию, ни пожарных, ни армейских офицеров не избирают, но они пользуются широким доверием общества; имеется в виду (хотя вслух этого никто не говорит), что точно так же обстоит дело и с функционерами в Брюсселе. Дефицит демократии - это миф, потому что проблемы, которые реально волнуют избирателей (прежде всего налоги и социальные услуги, составляющие суть реальной политики), продолжают решаться не на союзном, а на национальном уровне, при помощи традиционных электоральных механизмов. Пока разделение между этими двумя аренами и соответствующими типами принятия решений соблюдается, демократия не только остается непоколебленной, но даже усиливается, потому что, не вынося на всеобщее обсуждение проблемы, которые народ не может понять (и которые вообще нельзя решать голосованием), мы, вдобавок ко всему, избавляемся от демагогического популизма. Если судить трезво, нельзя не прийти к выводу: все к лучшему в этой лучшей из возможных Европ.
На уровне здравого смысла такие доводы могут показаться отвечающими непосредственному опыту проживания в Союзе. Если спросить его граждан, как сказалось на них лично объединение Европы, большинство из них (по крайней мере, те, которые живут в Еврозоне и Шенгенском поясе), конечно, не будут распространяться о приходящих из Брюсселя технических директивах; скорее всего они ответят, что благодаря исчезновению пограничного контроля и введению единой валюты стало гораздо проще путешествовать. Кроме этого удобства, касающегося практически всех, существуют более узкие группы населения - специалисты и менеджеры, а также достаточно многочисленные мигранты: рабочие, техники, ремесленники, - выгадавшие благодаря увеличению мобильности рабочей силы, не сдерживаемой государственными границами (хотя эта мобильность остается весьма ограниченной: менее двух процентов населения Союза живут за пределами страны своего рождения). В некоторых отношениях более важными могут оказаться программы, в рамках которых все большее число студентов продолжает образование в различных регионах ЕС, относившихся ранее к "загранице". Изменения к лучшему в таких сферах, как путешествия, учеба и выбор работы, настраивают на благодушный лад. Именно эта экспансия "приятных сюрпризов" объясняет пассивность избирателей по отношению к властям, которые игнорируют выражение их мнения. Остается только поражаться тому факту, что народ последовательно отверг все схемы Союза, которые ему пытались навязать; но не менее удивительным представляется отсутствие реакции на последующее надругательство над решением народа. При этом элиты не пытаются убедить (или "переубедить") массы; судя по всему, они не имеют оснований их бояться.
Но почему люди с таким недоверием относятся к директивам из Брюсселя, если они так мало влияют на их повседневную жизнь (которая их, кажется, устраивает)? На субъективном уровне ответ очевиден. Найдется не так уж много граждан, которые не ощущали бы себя отчужденными от того, как ими управляют. Практически все опросы общественного мнения показывают, как мало доверяют граждане тому, что говорят их руководители, и насколько беспомощными они себя чувствуют, будучи не в силах повлиять на развитие событий. Но речь идет об обществах, где регулярно проводятся выборы, и особенно нелюбимые власти могут потерпеть на них поражение. Никто не сомневается, что демократия - в этом, минимальном смысле слова - таким образом сохраняется. Однако на европейском уровне исчезает даже этот "остаточный элемент" ответственности правителей перед управляемыми: и чем с большей очевидностью это происходит, тем выше градус отчуждения. Если бы деятельность руководящих структур ЕС действительно не оказывала никакого воздействия на проблемы, волнующие избирателей, их недоверием можно было бы пренебречь как застарелым абстрактным предрассудком. Но по сути дела интуиция их не обманывает. Со времени подписания Маастрихтского договора Союз не сделал в законодательной сфере практически ничего для удовлетворения интересов населения в целом. В структуре Союза есть теперь Центральный банк, но в его функции не входит даже создание федерального резерва для поддержания занятости, не говоря уже об отчетности перед Конгрессом (как в Америке); а ведь именно Центральный банк устанавливает процентные ставки для всей Еврозоны, ориентируясь на Пакт стабильности, требующий от национальных правительств очень жесткой бюджетной политики. Иными словами, макроэкономическая политика на самом высоком уровне ведется не в интересах национального капитала, а исходя из соображений Франкфурта и Брюсселя. Это означает, что даже те проблемы, которые всегда заботили избирателей в первую очередь - работа, налоги и социальные услуги, - теперь полностью отданы на откуп Банку и Комиссии. История последних лет показала, что это отнюдь не академические вопросы. Ведь именно давление со стороны Брюсселя, требовавшего сократить государственные расходы, заставило правительство Жюппе ввести фискальные меры, породившие волну забастовок, которая захлестнула Францию зимой 1995 года и привела к падению кабинета. Именно корсет Пакта стабильности принудил Португалию в 2003 году резко сократить затраты на социальное обеспечение, что погрузило страну в глубокую рецессию. Правительство в Лиссабоне тоже не пережило этой катастрофы. Поэтому рассуждения о том, что нынешний Евросоюз - это не более чем ряд безобидных технических правил и установок, таких же нейтральных, как уличный светофор, нельзя расценить иначе как глупость (если не лукавство).
С самого начало существовало еще и третье - отличное как от федералистского, так и от межгосударственного - представление о том, что должна означать европейская интеграция. Его дальновидным теоретиком был Хайек, который еще до Второй мировой войны разработал проект конституционной структуры, которая достаточно надежно возвышалась над составлявшими ее государствами, чтобы исключить опасность популистского давления снизу. В национальном государстве электорат всегда подвержен манипулированию и соблазнам перераспределения благ; поэтому он в любой момент может покуситься на права собственности "во имя демократии". Но если гетерогенное население будет собрано в межгосударственную федерацию (как Хайек называл это предполагаемое новообразование), оно утратит способность обрести единую волю, способную осуществить разрушительное вторжение в сферу прав собственности. При бесстрастном правлении, возвышающемся над узкой партийностью и находящемся вне досягания политического невежества и зависти, мог бы, наконец, беспрепятственно развернуться в полную мощь самопроизвольный порядок рыночной экономики.
К 1950 году, когда Монне разрабатывал План Шумана, из которого произрос первый провозвестник Союза - Европейское сообщество по угольной и сталелитейной промышленности (European Coal and Steel Community), сам Хайек был в Америке и не играл особой роли в формировании концепции интеграции. Позднее, отвергнув идею единой валюты как "государственническую" (он выступал за конкуренцию "частных денег"), Хайек пришел к заключению, что предлагаемое Сообщество оставалось слишком манипулируемым. Но в Германии существовала школа теоретиков, которые рассматривали европейское единство примерно в тех же категориях, что и Хайек; речь идет о так называемых "фрайбургских ордо-либералах", самыми выдающимися представителями которых были Вальтер Эйкен, Вильгельм Рёпке и Альфред Мюллер-Армак. Не склонные к непримиримому радикализму Хайека, они были ближе к Людвигу Эрхарду, чрезвычайно авторитетному архитектору послевоенного "немецкого чуда"; благодаря этим связям ордо-либералы получили возможность оказать реальное влияние на формирование Общего рынка. Но на протяжении тридцати лет подобные идеи существовали в виде затухающей тенденции, сыгравшей свою роль в создании Сообщества, но никогда не определявшей направление его развития.
To be continued...
Notes :
1. Committees of Permanent Representatives.
Источник : " London Review of Books "
Translation by Joseph Friedman