Strange couple

Robert and Isabelle Tombs. This sweet enemy: the French and British from the Sun King to the present day. Knopf , 2007. - 782 p . 40 dollars .

That Sweet Enemy: The French and the British from the Sun King to the Present by Robert and Isabelle Tombs. KNOPF, 2007. 782 pp., $ 40.00

In January, government documents were discovered in the British national archives, which, according to the newspaper Guardian , shocked historians . It was a note dated September 28, 1956 on a meeting in London between the English Prime Minister, conservative and Francophile Anthony Eenom and his French colleague, socialist and Anglophile Guy Mollen; This was one of the rare meetings when two premieres fluently and willingly speak each other's native language. The immediate goal of the meeting was to restore mutual imperialist fantasies and the development of a common position on the justification of the Anglo-French aggression in the Suez Canal zone. But this was not limited. Taking advantage of the rare moment of consent, Mollus suggested that the two countries unite; Or, if this does not succeed, France could at least enter the Commonwealth of Nations (until 1947 - the British Commonwealth). From British documents it is clear that Iden recommended "immediately to consider" the last idea; It also says that Mollus "does not think that there will be some difficulties in connection with France recognize the leadership of Her Majesty [Queen Elizabeth II was the head of the Commonwealth]; in addition, the French are ready to welcome the agreement on general citizenship like Irish."

The English newspapers were so excited that they forgot: this story was already published (albeit without documentary confirmation) twenty years ago; And "shocked" historians simply did not know what other historians knew. Robert and Isabelle Tombs in his vast, greatly clarifying and extremely detailed study of Franco-British relations from 1688 to date carefully trace both sides to this issue and his background. (Robert Tombs is an Englishman, he teaches French history at Cambridge University; Isabelle Tombs is a nee Frenchwoman, she teaches French in Foreign and Commonwealth Office in London). There was also an attempt to create an union, made by the English side earlier, in June 1940, and contemptuously rejected by Peten as the proposal to “marry a corpse”; And in the early 1950s, the Belgian politician Paul-Henri Spaak (who was subsequently called the "father of Europe") was puzzled by the plan about the entry into the Commonwealth of Belgium and Holland. Tombs notice that "only a few remember this approach [Molle], which at best is considered as a simple eccentricity."

The reaction to the "secondary discovery" of this story on both sides of the La-Channel may be more interesting than the story itself. The British interpret her in a humorous tone and subjunctive inclination: if so, if; They are sophisticated in the severities regarding the style of the game of a joint football team and improving the quality of the croissants in British bakery. The French react with gloomy determination to downplay the meaning of this event: Molla's proposal was done under the influence of the moment, if not a minute mood; It was not discussed with assistants and consultants; It does not find confirmation in the documents known to us from the French government archive. But on this story, as on most others, you can make certain political capital. So, Gilles Savari, adviser to the European Union, Segland Ruayal, presidential candidate from the Socialist Party, comments on this story as follows: today "The question of a political and diplomatic association does not stand on the agenda." In other words, the new left ones are no longer the left of the 1950s: they can be no less nationalist than any other party. And some French observers became furious. “If such a proposal was made in recently,” said one professor of Sorbonne, a specialist in modern history, “Molla could be in prison.”

If the French showed the sensitivity to this event, then not only because Mollus acted as a "petitioner", but also because his approach was overlapped in the consciousness of commentators on the "archetypal" attitude of France to Albion. Since England for the first time challenged the French power more than three centuries ago, over the past two centuries, these two countries have been, despite the periodically arising calls from the side, dominant European forces, fighting control over their own territory, the European continent and the outside world. Each of these two countries showed in relation to another suspicion, reaching paranoia, irritation on the verge of hatred and a sense of superiority, which turned into complacency. It seems that both countries were under the influence of spells that induced some nervous parallelism, but there was also a genuine mutual interest, bordering with respect.

Nevertheless, there is a certain dividing line between these countries - and it was she who was displayed in reaction to the history of Guy Molla. For centuries, each of the countries has repeatedly been in the position of leader in the military, political, economic or cultural spheres. But when the British found themselves in an unenviable position, they rarely (if it ever happened) looked at France: rather, they were looking for improvement models in Germany or in the United States. But when things were going badly at France, the French turned their eyes to the opposite shore of the English channel and pretended to be longing and some embarrassment, whether the time of the British model came: maybe it was time to stand under the cold shower of economic liberalism to finally wash off the deposition of protectionism, inertia and exorbitantly expanded bureaucracy. Tombs skillfully use statistical data to demonstrate systematic differences between the two countries. Some of them are very unexpected: "By the beginning of the twenty -first century, there were ten officials involved in the management of sports organizations in Britain; in France their number reached 12,000 people."

After the thirty -year period from the end of the fifties to the end of the eighties, during which France was ahead of Britain in all areas, according to which there are reliable statistical data (therefore, we omit factors such as happiness and cultural achievements), the French began to feel behind (a verdict that the British never sought to challenge). Recently, I had dinner in Paris with a French businessman who retired, who complained about the deplorable state of his country: "What we are missing is Tatcher with five years of Blair's five years in addition." My instinctive reaction was the question: "So, would you get involved in the war for the Falklands, and then would invade Iraq?" To which he answered me (with a gloomy tone): "Well, at least you won in the Falklands." My next replica (in a purely English style) just beg. I had to say: “Well, both of these possibilities are provided to you. In the next presidential election, the rivalry will turn out, apparently, between Nicolas Sarkoi, a firm supporter of the deregulation and, therefore, the Thatcherist, and Rulen Ruayal, whose campaign, unconditionally left, began in the manner very reminiscent of Blair’s campaign in 1997: the ability to cunning with the cunning Massimedia, flattering youth, not to focus on political problems (thanks at least she made it clear that she was not going to unite with Britain).

At the moment, the public mood in France is definitely depressed. A visiting writer constantly heard: "Why is nothing to go along?" Even less "loaded" question: "Why is British literature now stronger than French?" - It contains a premise that this problem would be solved if France had finally recognized Adam Smith. This can be taken for routine grumbling, a manifestation of masochism, balancing the French Joviality. But now the situation is much more serious. Luke Ferri, a professor of philosophy in University of Paris VII and a former Minister of Education, told me about a recent discussion with rebellious students of lavaks (if in today's France "students" and "levaki" are not the same thing). He clarifies that there has never been soixante - Hitard [a man who shared the ideas of the 1968 student revolution]; But if the previous rebels rejected the government, because it blocked their access to Arkady, to Parnas or the Earth Paradise, then the current "rebels" are concerned about the threat hanging over their future pension rights . In his tone it was heard: did the guardsmen of Napoleon fought until the last soldier near Waterloo? For this, General Kambron, the commander of the rangers of the imperial guard, shouted " Merde !" In response to the British demand to surrender (if even Apocrypha)?

This is not to say that in today's France there are no other ideological samples, except for those that represent Sarkozy and Ruayal. While the socialists did not leave the stage, it seemed that the main rival of Sarkozy could be the current Prime Minister Dominic Galuo de Vilpen, who is called "impressive, aristocratic career diplomat with great political ambitions and nostalgia for Napoleonic glory." In addition to the eight -part study of French poetry, Wilpen wrote a book about the hundred days of Napoleon, which the Tombs often quote (barely pulling the grin). If you listen to Wilpen, then the victim, brought to the altar of the Fatherland by the Imperial Guards near Waterloo, served as a model for de Gaulle, who embodied the revived "spirit of resistance", and still nourishes the "French dream". This dream implies "an authoritarian state, contempt for parties and compromises, a taste for collective action, obsession with the grandeur of France, a refusal to pass before the inevitable and maintaining dignity in defeat." The British are often accused of the fact that they live in the past (the reproach that they are happy to accept), but the French are almost not inferior to them in this regard. As Kipling said in the poem "France", the fellow citizens of Wilpen "are the first to recognize the truth and the last to part with it" - as, indeed, with old fantasies. If the French sometimes find the British democracy of unconvincing due to the fact that the Second Chamber consists of no one who has not chosen lords, the British, in turn, find a dubious system in which a person like Wilpen can become the Prime Minister (and the same Ferry - the Minister of Education), although these policies are not tarnished with a gross contact with the general election system. If the French reproach an excessive attachment to the old hierarchs, then we consider them captives of self -reproducing and, in essence, permanent elites.

And there is also Jacques Shirak, approaching the end of his second term, mistakenly accepting those 82.2 percent of the votes that he received in the confrontation with the head of the extreme right-wing national front, Jean-Mari Le Pen in 2002, for 82.2 percent support from the French people. Schirak’s press conference held on January 11 was an apotheosis of insane pomp. The president stood on the rostrum in the Champs Elysees, surrounded by courtyard-sicophants and elite journalists, crowding behind velvet ropes-citizens. One reporter was allowed to ask through the rope the same question (formulated literally by the same words) that was asked by Shirak when he was approaching the end of the first term: "Did he consider the opportunity to stay for the next five years?" (Technically, he could do this.) Familiar sounds ran through the crowd: coughing, squeezed chuckles. Shirak depicted surprise, if not amazement, made it clear that this was amused, and expressed a great, knowing the price of modesty, thereby giving the journalists all the necessary gamut of feelings to choose from. His "Elysee" manner of behavior reminds, in my English opinion, the habits of de Gaulle, whose television press conferences of forty years ago were not so much like the events of our time, but on the courts of the Bourbons reautter.

Shirak, with all its features, personifies two aspects of the French authorities, which are the least attractive for the British (because the most French): the soul of corruption (ascending to those days when Shirak was the mayor of Paris and, apparently, participated in transactions with "dirty" money) and unreasonable high -name, hauteur . This feature also recalls de Gaulle, who once proclaimed that "France must continue to behave as a great power precisely because it is no longer such." Although in Britain, public dissatisfaction with the war in Iraq is widely widespread, much more arrogance is required than this is characteristic of the British (or Americans) to pronounce a simple phrase instead of "Blair (or Bush):" Shirak was right. "

Over the centuries, the French and the British have accumulated many complaints about each other, and unpleasant distinctive features of both nations were to blame for everything: French excitability and English insensibility, French frivolity and English stiffness. In Britain, they saw "Carthage", the center of boundless materialism; France seemed to be a "Babylon", a brothel of debauchery and the container of insatiable pleasures. But what is discouraged if he does not shock in the Tombs book: on top of all these differences, each nation makes another, in fact, the same accusations: in impudence, cruelty and the desire to dominate; In egoism, double -heartedness, cowardice and tendency to betrayal. What are this - precisely noticed shortcomings or a mirror reflection of vices that the condemning party secretly knows? Or both at the same time? Are such features that are exclusively in Anglo -French relationships - or is this catalog of mutual claims applicable to any national states whose interests often intersect?

The obvious advantage of the book of Tombs, which is difficult to overestimate, consists in its "bilaterality". The English -language reader can be sure that at any level, including the most deeply, each fact or its interpretation, characterizing the history of the relations of the two countries, will be contrasted with no less convincing counterfact or counter -practice. Did the British withstand the decisive German attack on the Somm in the spring of 1918, and then took a throw that put an end to the war, or did they fall into a shameful panic and had to be saved with the help of French reinforcements? Was the Dunkirk operation an example of the heroism of the British - a feat that, having tightened the struggle, gave France hope, and ultimately liberated? Or was it another demonstration of the traditional willingness to fight to the last Frenchman, and then get out of the place and leave their allies to their fate? The historical truth lies somewhere between these - and others - gross statements, absorbing them into themselves with all their inherent contradictions. But gross statements are what most people operate, thinking about the participation of another country in their national narrative.

Both sides become "monocular" when it comes to a joint story. Each celebrates its victories and ignores its defeats (we "forgot" about the French victory near Fontaina in 1745, they do not remember Blenheim, where the Malboro defeated the French army in 1704), if this is not such a defeat - such as Dunkirk or Waterloo - which can serve as maintaining the myth. But we also lose sight of or too easily forget our participation in the events that turned out to be the key moments of the history of another country. The flooding of almost all the ships of the French Atlantic Fleet in July 1940, when the French (who previously agreed to disarm their ships "under German or Italian control") refused to flood them and take to some British or American port with a limited team; As a result of this operation, 1297 French were killed.

These losses, suffered by the French, just seventeen days after the two countries discussed the possibility of concluding an indestructible union in London, still birch the soul of the French, but are forgotten in Britain (except for historians). I first heard about this necessary action (or shameful slaughter) when I taught in France in the mid-1960s. One young man, who is more implacable than most of my other students, explained that he would always hate and despise the British because they killed his uncle in a bay, which I could not even find on the map.

In the same school, the priests often met me with a grin and, shaking a hand, said with irony " AH, La Perfide Albion" ["A, treacherous albion"]. Это была, насколько я понимаю, распространенная и безосновательная, на взгляд англичанина, дразнилка (французы редко называют нас "британцами", что еще больше запутывает ситуацию: все мы для них "англичане" или, если воспользоваться выражением, которое предпочитал де Голль, "англосаксы", что связывает нас с еще одной вероломной нацией по ту сторону Атлантики). Я не понимал тогда религиозного подтекста этой фразы: имелось в виду предательство англиканами Рима; не знал я, пока не прочел Томбсов, и ряда последующих событий, которые, на взгляд французов, превратили единичный акт неверности в общую национальную характеристику англичан. Какой процент населения Великобритании помнит теперь, как в 1754 году в лесах Огайо по приказу Джорджа Вашингтона была убита "группа мирных французских эмиссаров" (так называют их французы)? Кто вспоминает о вероломном решении адмирала Хоука посадить в тюрьму французских моряков, защитников форта, во время Семилетней войны? Кто помнит о предательской депортации семи-восьми тысяч французских поселенцев из Acadia (позднее Nova Scotia)?

А ведь была еще и Фашода (Fashoda), место со странным названием, в связи с которым разразился кризис, находящийся сейчас на периферии британской памяти. В июле 1898 года восемь французских и сто двадцать сенегальских солдат прибыли в разрушенный форт в Судане, в верхнем течении Нила, в завершение двухгодичной экспедиции, во время которой они пересекли весь Африканский континент. (Это был истинно французский экспедиционный корпус: в его экипировку входили 1300 литров кларета, пятьдесят бутылок перно и механическое пианино.) Французы подняли над фортом триколор; кажется, у них не было другой геополитической цели, кроме как насолить британцам. И они добились своего: лорд Китченер, только что завершивший завоевание Судана, появился у Фашоды и потребовал, чтобы французы покинули форт. Он дал им французские газеты с сообщениями о деле Дрейфуса, защитники форта читали их и плакали. Две стороны побратались, британский оркестр сыграл "Марсельезу", и французы ушли. Ни один человек не был ранен, тем более не погиб.

Что это, если не маленькая комическая интермедия в широкой драме империалистической борьбы? Но лишь на взгляд британцев (той стороны, которая принудила противника покинуть форт). В глазах французов это был ключевой момент национального унижения и бесчестья - эпизод, оказавший глубокое воздействие на одного восьмилетнего французского мальчика, который в последние годы жизни вспоминал о нем как о "трагедии своего детства". Откуда было знать Китченеру, который пил теплое шампанское с восемью французами в том отдаленном форту, отмечая, что за короткое время его обитатели даже разбили там клумбу - "Цветы в Фашоде! Ох уж эти французы!", - так вот, откуда было ему знать, что это событие сыграет немаловажную роль спустя десятилетия. Это было первое, но далеко не последнее столкновение де Голля с англичанами, и его тогдашняя ярость сказалась в самолюбивом и вызывающем (в переводе на французский: "решительном и патриотичном") по отношению к англичанам поведении в лондонском изгнании во время войны, а позднее - в упрямом и мстительном ("принципиальном и государственническом") троекратном отказе разрешить Великобритании присоединиться к Общему рынку ("развалить его изнутри")?

Королева Виктория считала, что французы "неисцелимы как нация, хотя очаровательны как индивиды". Их неисцелимость выражалась отчасти в политической нестабильности. Практически в каждом столетии из портов Ла-Манша отправлялись на север очередные партии изгнанников: гугеноты, жертвы революции, коммунары. Четыре монарха, царствовавшие один за другим (Людовик XVIII, Карл X, Луи-Филипп и Наполеон III) нашли себе убежище в Британии; равно как и Вольтер, Прево, Шатобриан, Гизо и Виктор Гюго. Моне, Писсарро, Рембо, Верлен и Эмиль Золя также отправились в Англию в момент опасности. Трафик в противоположном направлении был куда менее оживленным: после Стюартов единственными видными политическими изгнанниками, уехавшими во Францию, были Джон Уилкс и Том Пейн.

Такой дисбаланс - питавший самоуважение англичан как представителей нации, исповедующей свободу, - основывался на различии мотивов. Французы искали убежища из политических соображений, британцы - чтобы избежать скандала: для обанкротившихся членов правящей элиты, двоеженцев, карточных шулеров и гомосексуалистов Франция была местом, куда можно было переехать, чтобы и дальше заниматься предосудительными вещами. Дисбаланс наблюдался также в отношении добровольности/принудительности пересечения Английского канала. Как замечают Томбсы, "большинство французов переезжали в Британию делать деньги; большинство британцев отправлялись во Францию их тратить".

Это была общая практика начиная с восемнадцатого века, и она продолжается до сих пор: в Британии работает больше французов, чем британцев во Франции. Французы приезжают в Британию, чтобы воспользоваться преимуществами дерегуляции и более низких налогов: "В 2004 году в Британии требовалось два дня и £200, чтобы начать свой бизнес; во Франции для этого нужно было в тридцать пять раз больше денег, и на это требовалось в четыре раза больше времени". Британцы едут во Францию в поисках воплощенной буколической фантазии и иногда находят то, чего искали; кроме того, во Франции удается избежать некоторых специфических аспектов современности, от которых не укроешься в Британии. Я встретил недавно английскую супружескую пару в Пиренеях, объяснявшую свое решение жить в изгнании тем, что в Англии им постоянно угрожала "закупорка сосудов" ("congestion"). Не столько сердечных, сколько транспортных.

Один француз, посетивший Англию в восемнадцатом веке, восхищался "необузданной" и "несдержанной" грудью английских женщин. Хотя изысканные французы (и особенно карикатуристы) имели обыкновение высмеивать их большие ступни, выступающие зубы и деревенскую комплекцию, при реальном общении англичанки нередко поражали их свободой и естественностью манер. Писатель Ален-Фурнье, работавший на обойной фабрике в западном Лондоне в 1905 году, был одновременно смущен и очарован отсутствием на англичанках корсетов и их склонностью к флирту. Но в целом скорее англичане, чем французы пересекали канал с мечтами о сексе, и их надежды зачастую сбывались в полной мере. Секс и смешанные франко-британские браки - аспект культурного обмена, заслуживающий отдельного, более полного рассмотрения. Особого внимания заслуживает также различие в наших позициях по расовым вопросам и то, как оно влияет на наши взаимоотношения. Когда Рембо приехал в Лондон, он был поражен ордами черных людей на Regent Street: "Казалось, шел снег из негров", - сообщал он. А через сто лет после этого одним из первых сюрпризов, с которыми сталкиваются французы, приезжающие работать в Британию, является количество небелых лиц, ведущих новостные программы на телевидении и, стало быть (как считают некоторые), добившихся признания своего права на особое мнение. На французском же телевидении первое официальное небелое лицо появилось совсем недавно - и это лицо с неизбежностью оказалось женским и гламурным.

Период наиболее богатого культурного обмена между двумя странами длился с 1688 по 1815 год, и не случайно это было именно то время, когда Франция и Британия стремились разгромить друг друга. Чем интенсивнее разногласия и враждебность, тем сильнее очарование. Вольтер и Монтескье приехали, чтобы понять, как работает Британия; Джон Лоу помогал налаживать (перевод: "подрывать") французскую экономику в начале восемнадцатого века; Берк исследовал Великую французскую революцию в книге, которую Томбсы называют "самой важной из когда-либо написанных английских книг о Франции". Даже престарелый доктор Джонсон съездил в Париж (правда, без особой выгоды для себя). В те времена вы могли пересечь канал (туда и обратно) только один раз в жизни; поэтому приходилось проделывать большую подготовительную работу, затем ретроспективно обдумывать поездку, и многие считали своим долгом оставить собственное свидетельство (более или менее глубокое) для будущих историков. Чем легче становилось путешествовать туда и обратно, тем больше людей пересекало Ла-Манш - и тем ленивее и нелюбопытнее они становились.

В девятнадцатом веке аспекты культурных связей стали более размытыми и диффузными, в двадцатом этот процесс только усилился. Видимо, это и привело к тому, что раздел исследования Томбсов, посвященный англо-французским взаимосвязям в двадцатом веке, оказался единственной разочаровывающей частью их книги. Отчасти в этом виновата история: авторам пришлось иметь дело с двумя мировыми войнами, Версальской конференцией, проектом Евросоюза, Суэцким кризисом и войнами в Ираке; поэтому более частные нарративы подверглись редукции и скукожились. Многие важные события и явления не получили освещения: например, гораздо больше можно было рассказать о последствиях Первой мировой войны - о том, как людское горе сказалось на обострении национальных чувств и как процесс "мемориализации" (как официальной, так и неофициальной) повлиял на оба народа. Великий Киплинг, неожиданно оказавшийся франкофилом, едва упомянут; а ведь он мог сыграть роль чрезвычайно полезного свидетеля. По мере приближения к настоящему времени усиливается ощущение поверхностности, а то и небрежности, авторы начинают использовать ненадежные источники информации (так, архивные сведения об отношении рядовых британцев к Франции в 1940-1941 годах приводятся из вторых рук). Именно в этом разделе больше всего упущений и прямых ошибок: например, Кристофер Ишервуд и П.Г.Вудхаус названы представителями одного послевоенного "молодого поколения"; утверждается, что "британские футбольные команды зависят от французов" (вставьте после слова "команда" название "Арсенал" и замените множественное число на единственное). Утверждать, что "начиная с 1960-х все британцы, становившиеся культовыми фигурами во Франции, были женщинами, а французы, приобретавшие популярность в Англии, - мужчинами", - значит вызвать на себя огонь опровержений.

31 мая 1940 года в Дюнкерке генерал Александер сказал: "Все, что могло быть спасено, спасено". Ему возразил некий капитан Лаперуз: "Нет, генерал. Там осталась честь". Томбсы ничего не сообщают об ответе Александера (если таковой воспоследовал); но именно такая позиция (выраженная младшим офицером армии, которая также была разгромлена) приводит в ярость британцев. Мы знаем, что у нас тоже есть чувство чести; но - возможно, благодаря вошедшим в нашу плоть и кровь насмешкам Фальстафа над ложным гонором - мы не часто выставляем его напоказ, предпочитая говорить о "честной игре", "достойном поведении" или стремлении "не подвести партнера". Предоставим французам произносить высокопарные речи и рассуждать о морали - при том, что они поступают так же эгоистично и расчетливо, как и мы, англичане. Неудивительно, что мы считаем французов более лицемерными.

Французы могли бы ответить, что британцы на протяжении веков редко обращались к категории чести, потому что она не представляет для них большой ценности: вместо этого у них в чести деньги. Нелишне напомнить, как мы выглядим со стороны, хотя и не находим подобные портреты достоверными и, тем более, достаточно нюансированными. На первых этапах нашего долгого соперничества французы смотрели на нас как на варваров, пришедших с дикого севера, а наши покушения на их статус казались им такими же удивительными, как если бы они исходили от датчан или шведов. Когда британцы впервые взяли верх, французский премьер-министр Шуазель сказал (в 1767 году), что он "потрясен до глубины души" нашим превосходством. "Кто-то мог бы возразить, - продолжал он, - что это факт; я должен был бы с этим согласиться, но, поскольку это невозможно, я буду и дальше надеяться, что непонятное не станет вечным". Даже те французы, которые проявляли некоторый интерес к достижениям британцев, мало интересовались людьми, добившимися этих успехов. Монтескье считал нас "грубыми, асоциальными и, хуже того, коррумпированными". Теофиль Готье называл нас "лощеными варварами". Делакруа отозвался о Тернере как об английском фермере с "холодным, тяжелым лицом" в "башмаках на толстых подошвах".

Французы всегда знали, что нас не интересует ничего, кроме денег. Деньги, торговля, корабли, империя, деньги и еще раз деньги. Другое дело - французская экспансия, будь то роялистские, наполеоновские или республиканские завоевания; они были частью цивилизаторской миссии, а если по ходу дела удавалось нанести поражения британцам и отнять у них часть денег, то это были побочные, сопутствующие выгоды. Британцы, естественно, считали свою миссию более цивилизаторской, а те выгоды, которые они в конечном итоге извлекли из наполеоновских завоеваний (награбленные сокровища в виде бесценных произведений искусства, миллионы молодых людей, пожертвовавших своими жизнями ради специфических представлений какого-нибудь генерала о славе и замена знакомого королевского стиля правления коррупционным непотизмом), - простой платой за свои заслуги.

Мечта Наполеона об открытой Европе под руководством Франции глубоко запечатлелась в подсознании британцев и не была полностью забыта, когда настали времена Общего рынка/Европейского экономического сообщества/Европейского союза. Многие британцы считают подобные формы управления самой выхолощенной изо всех возможных версий демократической системы (как и большинство моих соотечественников, я не имею ни малейшего понятия, кто является на сегодняшний день моим евро-премьер-министром), направляемой французами и руководимой неизбранной комиссией. Есть британский евроанекдот. Встречаются официальные представители различных стран, выслушивают английское предложение, кивают в знак восхищения его многочисленными достоинствами; французский же делегат хранит молчание до конца заседания, затем говорит, постукивая карандашом по столу: "Я вижу, что это будет работать на практике. Но будет ли это работать в теории?" О том, что это не такое уж большое преувеличение, свидетельствует одно из знаменитых изречений Жака Делора, выступавшего за ускорение федерализации: "Мы создали Европу, теперь мы должны создать европейцев". Британцы предпочли бы противоположный - более логичный, на их взгляд, - порядок действий и обошлись бы без особой спешки.

Возможно, де Голль был прав, когда противился вхождению британцев в Европу, независимо от того, насколько личными были его мотивы и насколько сильна была в нем память о Фашоде. Британцы всегда приносили с собой слишком много багажа - Содружество и "англосаксонские" связи, а также совершенно другое представление о Европе. Чего больше всего боялся де Голль, так это превращения Евросоюза в простую зону свободной торговли, в то время как для англичан это и было наиболее привлекательной чертой европроекта; главное слово их европолитического словаря - "Федерализм" с большой буквы. Поэтому британцы выступают за расширение Евросоюза (в данный момент - за включение Турции, которое изменило бы природу ЕС). Французы же хотят создать сообщество на основе двухслойной или "геометрически вариабельной" системы, в которой "сердцевинные страны" (core countries) еврозоны двигались бы по направлению к дальнейшей политической интеграции, в то время как "страны внешнего круга" (outer circle of countries) оставались бы присоединенными не так прочно и поодиночке. Этот подход сказался в отрицательном результате проведенного во Франции в 2005 году референдума по европейской конституции: народ проголосовал против предложения собственной правящей элиты исходя из этих интуиций, и было бы ошибкой заключить, что сказавшие "нет" выступили за либерализм в духе Блэра.

И вряд ли ситуация изменится с приходом к власти наиболее вероятного преемника Блэра Гордона Брауна. Именно его заявление 1997 года о пяти экономических "тестах-критериях" вхождения в еврозону сняли этот вопрос с британской повестки дня; его условия были техническими, но туманными, и их неопределенность лишний раз подтвердила, что окончательное решение будет скорее политическим, чем экономическим. Браун, соотечественник Адама Смита, является убежденным атлантистом, который подсчитал, что в перспективе британская торговля на 80 процентов будет вестись со странами, не входящими в Евросоюз.

Томбсы признают, что, когда они приступали к работе над книгой, им было не ясно, что у них получится - "единая история" или просто серия эпизодов; и они были не уверены, достижима ли в подобном повествовании внутренняя связность. То, что она достигнута - причем триумфально, без насилия над фактами, - может быть поставлено в заслугу наименее обнадеживающему обстоятельству: "рецидивизму" в англо-французских позициях. Наша совместная история напоминает бесконечную спираль недоверия, злобного восхищения, прямого и скрытого соперничества. Да, мы начали и закончили две мировые войны союзниками, но без особого взаимного доверия, и возможные преимущества этого вынужденного побратимства были очень быстро и глупо пущены на ветер. На официальном уровне не так просто найти хотя бы один эпизод, когда одна сторона бескорыстно помогла бы другой. Во время войны за Фолкленды французы предоставили британцам данные о технических характеристиках ракет Exocet, проданных ими ранее аргентинцам, и разрешили пилотам RAF (Королевского военно-воздушного флота) воспользоваться самолетами-истребителями Mirage и Super-Etendard, если они найдут для них применения. Но, скорее всего, это тоже была сделка по принципу "ты мне, я тебе".

Британцы и французы по крайней мере перестали убивать друг друга; но их параноидальное взаимное раздражение сохраняется. Когда Ширак объявил, что он наложит вето на предложенную англо-американскую резолюцию по вторжению в Ирак, французский посол в Лондоне был вызван к "яростно ликующему Джеку Стро" (который был тогда министром иностранных дел), который, "размахивая газетой " Le Monde" , сказал: "Это вам даром не пройдет" (то есть британцы будут мстить по полной программе). В такие обескураживающие моменты читатель должен сделать над собой усилие, чтобы вспомнить о текущем сотрудничестве и дружественных отношениях на социальном, культурном и технологическом уровнях; об этом свидетельствует масса явлений, как то: туннель под Ла-Маншем; спроектированный Норманом Фостером висячий мост в Millau; Питер Брук в парижском театре Bouffes du Nord; Арсен Венгер, назначенный менеджером нового лондонского стадиона Arsenal Emirates, англичане-мэры небольших французских городов, французские рыбаки на английских рыболовецких судах. И наконец, не в последнюю очередь эта самая книга, которая может послужить доказательством того, что франко-британское содружество (в том числе и на матримониальном уровне) может произвести нечто достойное и имеющее в каком-то смысле непреходящее значение.

Дело, конечно, не в совершенной гармонии, которая невозможна и, кажется, даже нежелательна. Дружба на межгосударственном уровне (в которую, возможно, перерастет через столетие-другое наша "сладкая вражда") предполагает некоторые шероховатости и сюрпризы, в том числе и неприятные. Из всех высоких военных и дипломатических драм, описанных Томбсами, мне больше всего хотелось бы стать свидетелем сцены, имевшей место во время официального визита генерала де Голля в Британию. Постоянные покушения на жизнь французского президента вынудили его путешествовать с контейнером собственной крови на случай, если срочно потребуется переливание. Когда де Голль прибыл в дом Гарольда Макмиллана в Сассексе, сопровождающие его лица передали контейнер с кровью поварихе Макмиллана и попросили поставить его в холодильник. Она отказалась это сделать, объяснив ситуацию вполне по-английски: "Там нет места. Он забит треской".

Источник : " The New York Review of Books "

Translation by Joseph Friedman