Хранители и пророк

«Содержание немыслимо без своей формы, потому что в этом случае оно уже будет не содержанием, а только идеей, стремящейся вылиться в форму; такая идея будет нечто неопределимое, летучее, не определяющееся вовне, стало быть не существующее реально. <…> Но раз идея захотела стать сущностью, т.е. жить, она тотчас же выливается в форму, соответствующую ей. Это, как Вы сказали, “форма есть деспотизм внутренней идеи, не дающий материи разбегаться”».

о. И. Фудель – К.Н. Леонтьеву, 2.IV.88.

«Преемство от отцов»: Константин Леонтьев и Иосиф Фудель: Переписка. Статьи. Воспоминания / Сост., вступ. ст., подготовка текста и коммент. О.Л. Фетисенко. – СПб.: Владимир Даль, 2012. – 750 с. – (Прил. к Полному собранию сочинений и писем К.Н. Леонтьева: в 12 т. Кн. 1).

Петербургский философ Владимир Михайлович Камнев озаглавил свою недавно вышедшую книгу о русском консерватизме «Хранители и пророки»[1]. Название, с небольшим исправлением, идеально подходящее для характеристики только вышедшего в издательстве «Владимир Даль» первого в намеченной серии «Приложения» к сделавшемуся уже легендарным Полному собранию сочинений Константина Николаевича Леонтьева. Если о «пророчествах» Леонтьева говорилось многократно и сам он, по свидетельству одного из учеников, называл себя «пророком»[2], то хранители – персонажи, обычно, куда менее заметные, но в этой своей относительной незаметности делающие дело фундаментальной важности, совершающие постоянно «усилие памяти», без которого ничто прочее не имеет смыла. О. Иосиф Фудель не только сохранил значительную часть Леонтьевского архива, не только устно и печатно напоминал обществу о существовании замечательного русского писателя и мыслителя, но и сумел организовать издание первого (к сожалению, по стечению обстоятельств, оказавшегося незавершенным) собрания сочинений своего наставника и друга.

Однако, помимо вынесенных в подзаголовок тома двух имен, в книге есть еще два важных персонажа. Во-первых, это Сергей Николаевич Дурылин, ставший преемником о. И. Фуделя в деле сохранения литературного наследия Леонтьева. По сделанным им копиям публикуется ряд писем, оригиналы которых не сохранились, в комментариях сохранены сделанные Дурылиным пояснения и заметки – а жемчужиной издания является мемуарный очерк о Леонтьеве, написанный о. И. Фуделем по просьбе Дурылина (сам о. Иосиф чуждался мемуарного жанра, отмечая: «Описывать всегда мне было трудно, а описывать свои житейские встречи и знакомства, особенно с таким близким мне человеком, как К. Леонтьев, это значит неизбежно говорить и о себе самом, что мне всегда было органически противно», стр. 433). Этот очерк стал последней работой о. Иосифа, написанной в форме письма к Дурылину в сентябре 1918 г. – 2(15) октября того же года он скончался от страшной эпидемии «испанки». Возможно, одной из причин, побудившей о. Иосифа перешагнуть через свою нелюбовь к мемуаристике, стали воспоминания о его собственном письме к Леонтьеву, написанному за полгода до смерти последнего, в котором он просил Константина Николаевича «рассказать <…> опять главные моменты Вашей жизни – только письменно. <…>

Зачем мне эта Ваша автобиография (хотя бы даже краткая), не буду говорить; ведь Вы сами называете меня своим “литературным наследником”» (Фудель – Леонтьеву, 26.III.91, стр. 311). Тогда Леонтьев не смог исполнить просьбы, объясняя отказ крайней загруженностью делами, не оставляющими времени для подобного досуга (Леонтьев – Фуделю, 3.IV.91, стр. 312 – 313); 27 лет спустя уже своему «литературному наследнику» Фудель в просьбе не отказал, осознавая всю ценность подобного свидетельства.

Вторым важнейшим неназванным в подзаголовке персонажем выступает Ольга Леонидовна Фетисенко, взявшая на себя все труды по подготовки данного издания – один из современных хранителей памяти о Константине Николаевиче Леонтьеве, продолжающая дело, начатое заботами и усилиями о. И. Фуделя и С.Н. Дурылина. Собственно, подобное усилие по со-хранению традицию и образует – не заботой о нынешнем дне, о том, что сиюминутно считается важным и актуальным, а в том, что обладает ценностью для тебя самого, ценностью для тебя очевидной и бесспорной, какой бы не казалась она странной и ненужной для других. С.Н. Дурылин в 1920 – 30-е гг., занимаясь Леонтьевым, сохраняя и спеша сберечь частички Леонтьевского архива, упрашивая, например, Е.В. Гениеву переписать попавшие в его руки на время письма Леонтьева к племяннице, сам спрашивает себя – не ошибается ли он, видя ценное там, где для других лишь никчемное прошлое – и сохраненные им тексты публикуются десятилетия спустя после его собственной кончины: тексты, сохраненные им потому, что для него (и для немногих таких же безумцев как он) была очевидна их ценность. Это вроде бы слабое, почти безнадежное усилие, оказывается проникнуто той верой, которая позволяет двигать горы – вопреки всем очевидностям, трудами лишь нескольких энтузиастов, продвигается дело по изданию академического Полного собрания сочинений Леонтьева, а одновременно с ним выходят и связанные с ним работы, воссоздавая ту «плотную среду», в которой только и возможно понимание леонтьевской мысли[3].

Есть в русской традиции странные авторы – вроде бы всеми признанные, ценимые, но с какой-то нескладной судьбой: похвалы, неизменно сопровождаемые охранительными оговорками, грозящими едва ли не отменить изначальный благоприятный отзыв; имя которых на слуху, но при этом всегда с некоторым оттенком неопределенности – мол, «да, но…». Как Лесков – бесспорный гений, невероятное чудо, случившееся в русской литературе тогда и там, где его вроде бы и вовсе ждать не приходилось – но при этом все неказисто, ничто не получается с первого раза. Леонтьев – как раз из их числа. Сам он жаловался на странный fatum, который распространяется не только на него самого, но и на все, с ним связанное. Даже авторы, вполне ему симпатизирующие, ограничивались как правило изъявлениями сочувствия и признания лишь в личном порядке. Вл. Соловьев, высоко ценивший Леонтьева, все обещался написать о нем – и исполнил это только по его кончине, написав прочувствованный некролог, тогда как Леонтьев нуждался в живом отклике при жизни:

«Мое положение, или моя роль в русск<ой> литературе – совсем особая и даже непонятная. – То там, то сям мелькают (именно только мелькают) весьма ободрительные слова вроде: “великий ум, великая мысль; - удивительный слог; удивительные замечания; - самобытный мыслитель; тонкий художник; - глубоко; - остроумно; - блестящее изложение; - образцовый язык…” (Все это – я даже помню, кто и где сказал.) В совокупности взятые эти мелкие цветочки могут составить такой букет похвал, что самое взыскательное самолюбие удовлетворилось бы… Но букета этого никто не хочет связать и собрать <…>. – Быть может – это у иных происходит еще и от того, что не знают, в какую “клетку” меня поместить?» (Леонтьев – Фуделю, 18.VI.90, стр. 224 - 225).

Леонтьев настолько не избалован печатным вниманием к своей особе, что даже незначительная статья о. Иосифа в «Благовесте»[4] вызывает заботы и обсуждения, растянувшиеся на целый ряд писем. Собственно, неподдельное внимание, уважение и одновременно серьезный и твердый ум, найденные им в молодом собеседнике оказались тем, в чем настоятельно нуждался Леонтьев – так легко, с поразительной открытостью и доверием откликнувшись на первые письма Фуделя сначала несохранившимся объемным письмом (о пропаже которого в воспоминаниях, написанных для С.Н. Дурылина, горько сожалел о. Иосиф), а затем «громадным письмом[5] в 30 страниц мелкого сжатого почерка на почтовой бумаге двойного формата. Это поразительно. Писать незнакомому студенту так много, так любовно и о самом важном в своих убеждениях – это поразительно. Это то самое письмо о славянофилах и об эстетике жизни, которое дважды было мною опубликовано в печати (хотя не полностью)[6]. В нем сосредоточено все характеризующее К. Леонтьева в самых источниках его мировоззрения и узнать его, а тем более судить его и писать о нем, нельзя не прочитавши этого письма. Но самый факт интимного дара такого письма, которое стоит литературного произведения, молодому человеку – говорит мне о личности писателя гораздо более чем многие страницы его биографии» (Мое знакомство с К. Леонтьевым…, стр. 440).

Леонтьев быстро и глубоко привязался к своему молодому знакомому – почти сразу сделавшегося его другом, полюбив и его, и его молодую жену (которая в свою очередь сохранит до самой смерти теплую память о К.Н., запечатленную «В своем углу» С.Н. Дурылина), сделав его своим собеседником по основным занимавшим его в то время вопросам. Представление о важности и интенсивности общения дает уже тот факт, что, не считая четырех личных встреч, за три с половиной года, прошедших от первого, заочного знакомства до кончины К.Н., они обменялись по меньшей мере 135 письмами[7]. Значение переписки К. Леонтьева с о. И. Фуделем было оценено давно – в 1912 г. на публикацию (в сокращении) о. Иосифом двух писем Леонтьева В.В. Розанов отозвался, напр., так:

«Вполне удивительно и достойно упрека, каким образом свящ. Фудель мог так долго держать под спудом столь многозначительный документ, ввиду пробудившегося интереса к мельчайшим вариациям идей этого превосходного мыслителя XIX века»[8].

Действительно, в этой переписке Леонтьев раскрывается с удивительной полнотой своих интеллектуальных интересов: в о. И. Фуделе он нашел редкого для себя собеседника, внимательного к тому же кругу проблем, готового учиться и, в то же время, обладающего достаточно прочными личными взглядами и убеждениями, чтобы дать благоприятный упор мысли К.Н.:

«Варя, увидев, что я все Вам это пишу, а не статью для “Гражд<анина>”, - бранит меня: “Как Вы мне, право, надоели – в доме денег нет; в Банк надо платить, а вы вместо статьи все Осип Ивановичу пишете!...” Увы! С “утилитарной” точки зрения она совершенно права. – Я всю эту зиму – ничего еще за литературу не получал, а 400 рубл<ей> сер<ебром> у Берга и Цертелева[9] набрал вперед. – Но что ж делать – если мне частная беседа с вами несравненно приятнее, чем беседа с “публикой” нашей» (Леонтьев – Фуделю, 19.I.91, стр. 281).

Но общение между Леонтьевым и Фуделем – отнюдь не только интеллектуальное: с ним Леонтьев делится и куда более важным, своим духовным опытом, прислушиваясь к собеседнику, избравшему путь священства (К.Н. сильно помог в хлопотах, связанных с посвящением в сан), с ним же – одним из немногих – Леонтьев поделится новостью о принятии им монашеского пострига.

Фудель не стал для Леонтьева «учеником, пошедшим дальше учителя»; впрочем, судьба вообще не подарила Леонтьеву таких учеников. С годами он скорее «отошел в сторону» от взглядов учителя – не «ушел», но несколько отодвинулся. Сын о. Иосифа, Сергей, вспоминал, что в предвоенные годы жизни отец «много времени отдает изданию собраний сочинений Леонтьева, но это больше долг благодарного ученика, чем творческое дело сердца»[10]. Впрочем, как с достаточными основаниями отмечает О.Л. Фетисенко, суждения сына само окрашено «анти-леонтьевским» взглядом, ему присущим – Сергей Иосифович, видимо, был склонен преувеличивать степень отдаления отца от мнений Константина Николаевича (стр. 51). Но во всяком случае трудно отрицать, что с годами увлеченность-очарованность Леонтьевым у о. Иосифа прошла. Не прошла глубокая привязанность, любовь о. Иосифа, в целом человека несколько сухого, к Леонтьеву – сохранился и долг памяти, признательности за все сделанное им доброе, любви к нему как к человеку и одновременно забота о прекрасном писателе, восхищение его литературным даром – стремление донести память о нем до других, познакомить с этим богатством, которое не то, чтобы не ценится, а попросту неизвестно.

Примечания:

[1]Камнев В.М. Хранители и пророки: Религиозно-философское содержание русского консерватизма. – СПб.: Наука, 2010. – 470 с. – (серия: «Слово о сущем»).

[2]Замараев И.Г. Памяти К.Н. Леонтьева // К.Н. Леонтьев: pro et contra. Личность и творчество Константина Леонтьева в оценке русских мыслителей и исследователей 1891 – 1917 гг. Антология. Кн. 1. – СПб.: Изд-во РХГИ, 1995. С. 200.

О понятии «пророчества» у К.Н. Леонтьева см.: Фетисенко О.Л. «Гептастилисты»: Константин Леонтьев, его собеседники и ученики: (Идеи русского консерватизма в литературно-художественных и публицистических практиках второй половины XIX – первой четверти XX века). – СПб.: Пушкинский Дом, 2012. С. 28 – 32.

[3] Помимо уже названной ранее работы О.Л. Фетисенко «Гептастилисты» (см. рецензию А.Э. Котова «Эстетический академизм», опубликованную на сайте ГЕФТЕР http://gefter.ru/archive/4815), отметим также (называя лишь наиболее яркое и заметное): (1) ценнейший по подбору материалов сборник К.Н. Леонтьев: pro et contra. Личность и творчество Константина Леонтьева в оценке русских мыслителей и исследователей 1891 – 1917 гг. Антология. В 2 кн. / Изд. подгот. А.П. Козырев, А.А. Корольков – СПб.: Изд-во РХГИ, 1995; (2) сборник публицистики К.Н. Леонтьева, включивший ценнейшие архивные публикации: Леонтьев К.Н. Восток, Россия и Славянство / Изд. подгот. В.И. Косик, Г.Б. Кремнев. – М.: Республика, 1996; (3) Пророки Византизма: Переписка К.Н. Леонтьева и Т.И. Филиппова (1875 – 1891) / Составление, вступительная статья, подготовка текстов и комментарии О.Л. Фетисенко. – СПб.: Изд-во «Пушкинский Дом», 2012.

[4]«Благовест» – панславистский журнал, издававшейся под неофициальной редактурой Афанасия Васильевича Васильева (1851 – 1929).

[5] От 6-23.VII.88 – стр. 75 – 96.

[6] Впервые из данного письма обширные выписки были приведены в статье о. И. Фуделя «Культурный идеал К. Леонтьева» (Русское Обозрение. 1891. Т. 1, январь). В 1912 г. оно было с сокращениями опубликовано о. Иосифом в брошюре «К. Леонтьев о Владимире Соловьеве и эстетике жизни. (По двум письмам)».

[7] Вероятно, ряд писем утрачен: последнее сохранившееся письмо Фуделя датировано 19.VIII.91, Леонтьева – 11.X.91. О.Л. Фетисенко комментирует: «До болезни Леонтьева оставалось еще более трех недель, следовательно, была и возможность обменяться еще несколькими письмами. Трудно представить, что о. Иосиф никак не отреагировал на известие о кончине старца Амвросия или что Леонтьев не поинтересовался мнением о. Иосифа о “реферате” Вл. Соловьева* <…>, но каких-либо сведений о существовании или местонахождении писем от второй половины октября 1891 г. найти не удалось» (стр. 644).

* «Об упадке средневекового миросозерцания», 1891.

[8]Розанов В.В. Собрание сочинений. <Т. 22:> Признаки времени (Статьи и очерки 1912 г.) / Под общ. ред. А.Н. Николюкина. Сост. и коммент. В.Н. Дядичева и А.Н. Николюкина. – М.: Республика, Алгоритм, 2006. С. 46.

[9]Федор Николаевич Берг (1839 – 1909), в 1887 – 1895 – редактор-издатель журнала «Русский Вестник»; кн. Дмитрий Николаевич Цертелев (1852 – 1911), в 1890 – 1891 – редактор журнала «Русское Обозрение».

[10]Фудель С.И. Воспоминания. – М.: Русский путь, 2012. С. 53.