В ожидании дисциплины

Давно заявленный, спор о политологии на сайте АПН полупровален - отмечаю с горечью, без тени злорадства. Четыре статьи, из которых одна заметка про посещение лекции американского профессора, а три... Что за смысл в политике обсуждать себя вместо своих действий? Мы не рискуем обдумывать ни своих решений, ни даже своих политических успехов. Зато возводим на себя монструозную небылицу - сами паря налегке, пастырями своих монстров. Притом все кто на что-то способен, делают политику - и все врут, что эх, некому заняться "настоящей политикой"!.. да чего там в нашей грязи изучать? Лучших времен ожидают в итоге вымирания политологов, политтехнологов, политиков, бизнесменов и иных общественных групп, причисленных по отвратности к чуждым "биологическим видам" (М. Ремизов). Реальную политику практикуют все, но порнографически, впотьмах.

Странности спора

Подстановка #1 - разговор о политологии уже со второго абзаца съезжает в сплетню о бытовом разложении политологов. Предмет политологии - политика - отставлен, но что интересного в остальном? Вместо шага в истинно трудное ведутся на кривые сплетни о нравах, каким место в факультетской стенгазете (...есть ли еще стенгазеты?). Не грех ли описывать политические вещи как социальные, представляя политику самовыражением политиков или "тупой долбежкой" политтехнологов. Но для политики нет ничего "социального", вне и помимо самой политики. Для политики просто ничего внешнего к ней нет. И отчего бы не излагать электрофизику через быт и нравы электромонтеров? А еще бывало, популяризовали теорию элементарных частиц, как заумь шутников в свитерах, менявшихся женами в своих развеселых ЗАТО. От той мифологии осталась песенка Высоцкого про "физиков, раскрутивших шарик наоборот"...

Против бабьих россказней в серьезных вещах нас ясно остерегает ап.Павел. Да, мы порочны, и в самой разной степени. Но разговор о пороках лучше не привязывать к характерным маскам - будь то сталинист, реформатор или политтехнолог. Что слишком удобно для некомедийных, реальных злодеев, не вписывающихся в типаж. Да и россказни дуры-бабы противоречивы.

Противоречие #1 - а) политологи и политтехнологи невежественны и безмозглы, однако притом - б) это они, политологи и политтехнологи, все подорвали, всех развратили и привнесли грех в русскую жизнь.

Так что же является проблемой - наш провал или наш успех? Противоречие не обсуждают, - бес силён! Не отсюда ль слабость #1 - запрет на рациональное обсуждение успехов и неудач, без загогулин вроде "друидов" и "евразийской терминологии" пополам с народолюбивыми всхлипами, вышученными еще в "Бесах"? А под занавес непременно выйдет тема политологических "доходов" с их "львиной долей" - как видно, изначально одолевавшая ум. Все ушли пересчитывать чужую наличность.

Виртуальный секс

Нет ничего азартней политики. Политика не интересуется тем, "что с нами будет", а ставит на будущее и его создает. Оттого удивительно отнесение политолога одним из участников дискуссии к хору цыган и гадалок - ради "оправдавшихся предсказаний" будущего: зачем собственно эти россказни, для кого? Для старых баб ап. Павла? Политика - это не прогнозы. Реальный ход вещей предсказуем лишь при очень плохой политике - сильный политик в главных решениях непредсказуем, действуя в политическом - то есть, исходно неопределенном, непредрешенном мире.

Политология исследует политику обществ, создающих силу либо охраняющих и наращивающих ту, что есть... Политик охотится на силу, политолог - на правила политической охоты. Политологии достается та часть политически креативного класса, которую не удалось перевербовать политике. Да и та - на время! Чтобы отбить партнера у самого интересного секса во Вселенной, теория должна стать еще увлекательней предмета. Но в России политика подчистую выбирает лучшие кадры. Виноваты в этом не продажные политологи - виновата теория в ее актуальном виде - тупой моралистики, несмешной хохмы и реферата... В отличие от политики, наша политология тошнотворна, как три Петросяна враз.

Мрак политического

Проблемы построения теории политической работы в России связаны с грузом происходящего, притом, происходящего в потемках. Головокружительный ход вещей не описан и не обдуман по-русски. Не пора ли заметить, что предметом российской политической теории (а не мемуаров, эссеев или пропаганды) у нас до сих пор не стали даже национальные изобретения мирового класса, такие кричаще амбивалентные, как - массовая большевистская партия; ленинская модель революции; государственные комплексы соединяющие власть с наукой " знание-сила"; как (задолго до Affirmative Action!) этнополитика позитивного выранивая, строящая новые нации внутри светского (союзного) государства; как ялтинская мировая система; и даже диссидентство? А само политическое чудо советского - первый, вослед Периклу, опыт соединения сообществ действия с сообществом мысли - оно осмыслено? Все самое интересное и актуальное по сей день - не обсуждается. Спрашивается, что вообще делать живому уму в такой теории?

Провал теории углубляется если мы обратимся к политике масс - собственно, единственно значимой сегодня в мире политике. Ни большая политика, ни большой бизнес сегодня не могут сработать, не претендуя стать массовым. И вот что забавно: русская политика ста уже лет, начиная с изобретателя-самоучки Ленина, почти всегда была политикой масс! Советское государство - из революционного становясь "партократическим" - оставалось государством массовой политики. Инфраструктура вовлечения масс во власть и в политику работала и в тиранические периоды. Самый демонтаж ее, будучи поначалу в рамках народно-демократического мандата 1989?93 гг., проходил как высвобождение массового основания советской системы из-под спуда партократии. И только ликвидация советов обрушила низовую гражданскую инфораструктуру? Политика масс в России перестала осознаваться именно тогда, когда всюду в мире развернулась охота на массы. На массовые аудитории, массового клиента, глобальные массовые сети... Жалкое московское блеянье про "элиты, элиты..." - провинциально и ни к кому не обращено. Став мантрой, 10 лет повторяемые проклятья элитам столь же бессодержательны, как и до того 5 лет славословий им же. В истинно большой - массовой политической игре элиты малозначительны. Не они сегодня задают язык и форму путинской политики - а массы. Но и об этом аналитик молчит - реальный секс ему скучен, все сексуют неправильно.

Мельком отмечу: не осмыслены, и также не описаны на политическом русском языке политические катастрофы глобального класса, как Террор-37, Война-41, наконец - Холокост, также развернувшийся после немецкого вторжения в СССР и на русской земле... А беловежская акция? Изучение катастроф полиса и выработка противоядий - стимул развития политической философии, чуть ли не основной. А мы даже для объяснения феномена Сталина по сей день пробавляемся заемным из советологии "сталинизмом", либо прикладными и сильно устарелыми версиями "тоталитаризма". Не отрефлексирована, да что там - не отреферирована национальная школа марксизма. Ее жалкий финал не отменяет ее столетнюю , 1880-1980 - влиятельность традиции мирового класса, с единственной разработанной версией русского политического языка. А мы теорию "международного терроризма", порожденного в прошлой России и оргтехнически перевооруженного в СССР, даже и ту импортируем извне - в обратном переводе с английского!

Но главное - идея новой России, изобретенная внутри советского мира (люди, сами не придумавшие ничего, считают ее простой и самоочевидной!), судьба воплощения этого нового мирового проекта, - что может быть интересней?

Порнография голой силы

Политика - есть создание, применение и возрастание сил, а не обмен обессиливающими подозрениями. (Когда политик сеет подозрения, он делает это "на вынос", чтобы ослабить противника, а не себя). Мы негодуем на бессилие достойных, на несправедливую и неправомерную силу, наконец, на непринятие сильных мер. Мы сами хотим усилиться и требуем шанса на это. Даже садизм русской оппозиции, вечно голодный и рыщущий в поисках жертвы, одержимый порнографическими фантазиями - "ах, что мы с ними сделаем, за то, как они с нами...!" объясним ненахождением силы и неспособностью к усилению.

Рессентимент бессилия изобретает небывалые муки для сильных, вместо того чтобы изобрести свою силу. Но силой не делятся, силы не вычитаются одна из другой, а возрастают и превосходят одна другую в свободной, то есть властной игре. Ее-то именуют политикой. Невозможно создать политическую силу не по поводу уже существующей силы же. И это возвращает нас к проблеме предъявленной Путиным силы, как вызова теории ? теории, которой нет.

Путин показал как перейти от сетований и переживаний к политике, то есть к достижению чего-нибудь, не являющегося простым реагированием. Но Путин это и максимум - предел достижимого для русской политики на ее первобытно дотеоретическом уровне. Он прорвался к созданию политической силы нации, и был заперт в коридоре прорыва. Лимитирующий успех - известное дело в политике. Создана сила. Она лишена своего языка, лишена соразмерных себе контрфорсов, поэтому нага, маломаневренна, а политика - "порнографична". Маломаневренность силы - ее очевидная проблема и недостаток. Такой же необсуждаемый, как и все прочее. Двинуться дальше без теории России, т.е. политической теории - не удастся. Но довольно смешны требования к силе умалиться - воззвания в никуда.

Разделить власти в России можно только создав новые полновесные силы, а не урезая действующие. А вот это-то как раз и есть самое спорное политически и конфликтное дело, где не только никто не обязан и не вправе уступать своего. Этот спор немедленно поднимает весь состав "проклятых" - если угодно, классических русских политических проблем - проблем, замечу, неразрешимых до сих пор. К ним относятся проблемы удержания России (не путать с частной, но также реальной проблемой удержания и усиления власти!). И проблема проблем России, метапроблема - основания русской политики (не путать с проблемой Конституции России, тоже существенной, но частной). Основание включает признание прошлого, с беспощадным рассмотрением главных национальных слабостей, как угроз основаниям - и перекрытием ходов, ведущих к катастрофическим сценариям, наиболее вероятным для России.

В конце концов, просто скандально, что тема причин упадка и крушения СССР, - на которую набросилась бы любая известная из истории серьезная политическая школа - вообще не занимает политологов, считаясь "простой" и - еще одно чудовищное для политолога слово - "самоочевидной"! Страна двух государственно-национальных катастроф подряд - любая из которых могла стать окончательной, а следующая станет непременно - не смеет шелохнуться, пока не исключит тенденцию к новой - третьей, уже глобальной катастрофе. Нет - нам предлагается игнорировать реальность русских грабель... Люди, еще и не приступавшие к ревизии форм собственного действия, обитая на докритическом уровне, требуют от Путина "большой стратегии".

Итак, неисследованы успехи нашей политики. Неизучены провалы ее и угрозы, особенно класс неприемлемых угроз, - центральный для любой серьезной школы политической мысли. Оплеван с презрением опыт русской политической культуры, ближний и давний. Зато снова - что, казалось мне, после эпохи "Огонька" с Московской трибуной более не должно повториться! - мы выслушиваем бабьи россказни беллетристов.

Моралистика нищеты

Тут бы поговорить о морализаторстве как капитуляции политического мышления. Еще в болтовне перестройки худшей была рифмо-беллетризация политики. Достаточно было заучить два-три стишка-речевки чтобы писать "про политику". То что "ворюги мне милей, чем кровопийцы", но притом "вор должен сидеть в тюрьме", выдавались за политическую мудрость - ответственность за это уж точно не несли пра-авторы максим. В итоге, ворюги и утверждали списки кровопийц. То что морализаторство вообще опасно, считаю доказанным без аргументов - реальность неописуема в языке дефекта. Даже образцы высокой политической моралистики нестойки, как показывает судьба публицистики таких мощных фигур, как Жан-Поль Сартр и А.И.Солженицын. (Тогда как тексты Раймона Арона или Андрея Амальрика не выглядят политически устарелыми). Морализирование завелось у нас с народничеством, как вшивость. Последние 20 лет моральная риторика превратилась в манеру портретирования политики издалека - что делает описание стерильным, а описателя лишним ее звеном. Прозаики и поэты, ничего не понимая в происходящем, обходят все самое интересное брезгливо, всюду видя дефект: крокодил не ловится, не растет компост?

(Русские политические тексты невероятно литературнозависимы. Они исходно беллетризируют любую ситуацию и обращаются с политической проблемой, как с сюжетом. Поддержу отмеченную у Нифонтова тему "сюжетности" как русской патологии, быть может выходящей и за рамки сферы политологии вообще. Похоже что великая русская литература играет с нами злую шутку, заменяя логику сюжетикой, а факты рифмовками. Разобрать это интересное обстоятельство не берусь, тут нужен не политик, а кто-нибудь вроде Лидии Гинзбург.)

Люди, решившие заниматься политикой, сами никак не уйдут от нее. Политика - это их судьба. Их мотивы - это политические мотивы, в нормальном смешении корысти и бескорыстия; мелочности и жертвы. Одни победят, другие проиграют; победителям придется выполнять программу проигравших - в политике и это заурядная вещь.

Мы ввязываемся в конфликт ради того, чего истинно желаем, но истина об этом конфликте также находится внутри его самого. Там и надо ловить зверя "политологии", а не на безопасной дистанции, где толкутся нищие рифмоплеты да придурковатые бабы-рассказчицы апостола Павла. Начнем с простого: перечислите в столбик на листке бумаги политические проблемы, о которых вы знаете только из газет, - и сожгите листок, навсегда забыв его содержание. То, что останется в голове, и будет началом русской политологии.

АПН