Gothic experiment

(chapters from the book Portrait Critique de la Russie: Essais Sur La Société Gothique , Trad. par by Nina Kehayan, Eds. De l'Aube, 2012, 240 pp.)

1. RF - the Republic of Feudalov?

If we choose one word that writers and politicians, journalists and businessmen, activists of the Putin youth movement “Ours” and opposition leaders, intellectuals and human rights activists, will be characterized by Putin Russia today, this word will be the Middle Ages. Since the mid-2000s. The comparison of Putin's Russia with the Middle Ages firmly entered into everyday life in political discourse, in literature and in everyday speech.

Political events are described by journalists using medieval concepts and metaphors. For example, the resignation of Yuri Luzhkov from the post of mayor of Moscow was commented as follows:

“It seems that the retired Yuri Mikhailovich Luzhkov was the great master of feudal intrigues, so successful that as some Duke of Burgundy, he was seriously alarmed by the supreme power. However, the removal of the largest feudal baron is generally a positive step (...) [1] "

Numerous Internet forums with characteristic names: “Russia feudal society. We discuss. Forum ”or“ Democracy in Russia! Russia is a feudal country! ” [2] indicate the significance of the question of the feudal character of modern Russia, not only for the “political class”, but also for public debate in general. The deep conviction that Russia is already living under feudalism, finds its expression in the calls of the Internet bloggers “not to try to directly destroy the feudalism in Russia, because this will lead to a civil war” [3] , while others argue that “Russia will destroy the current feudal system” [4] . According to the analysis of sociologists and political scientists, to respond to the existing regime as feudalism, critically contrasting it with democracy, testify to focus groups [5] .

It is not surprising that under the influence of this “dominant” medieval discourse, foreign mass media also talk about the post-Soviet present in medieval categories, for example: “Russia is a feudal state” [6] .

Everyday life is also filled with Gothic allusions. Take, for example, this is an announcement on the sale of a “unique real estate object - Gothic castle” - in the village of Small salts of the Yaroslavl region. In the photo there is a building resembling an Orthodox church, from which several pointed towers stick out. It turns out that this is the former Orthodox Church of George the Victorious of 1909. After the 1917 revolution, the temple was used by the Bolsheviks first as a club, then, in the 1930s. - Like a warehouse of pesticides, and after the war - as a cafe, where the weddings of the village inhabitants coped for many years. In the 1990s. The new owner rebuilt the former church under the residential building, in which shower and toilet were erected on the site of the altar. According to the old -timers, where the new Russian broke the garden, there was a cemetery in which, in particular, the first Bolshevik of the village was buried [7] . In the post -Soviet period, a rampant fashion for the new -wizard “Gothic castles”, built from improvised material, arose throughout Russia. In an original combination of the motives of the camp architecture and the idea of ​​the feudal castle, gleaned from the designer of Lego, they fancifully go over the miserable shacks of country gardening, huts of the surrounding villages, over the Khrushchobs of the urban outskirts. In a country where, as you know, there has never been their own tradition of Gothic architecture, they visually affirm the image of the new Gothic power.

But a whole selection of the Russian press about how, because of the Middle Ages, Putin quarreled with his political shadow-Medvedev. Putin, who is taking to the heart of the vicissitudes of the fate of the eastern dictators, reacted to a message about the readiness of NATO to introduce troops into Libya as an attempt by a new “crusade” [8] , about which “his president” Medvedev considered it necessary to express his disagreement.

The post -Soviet prose and cinema is permeated by the topics of the "New Middle Ages." I must say that writers felt the wealth of medieval metaphors to describe Russian everyday life much earlier than politicians and ordinary citizens.

The novel by Vladimir Sorokin “The Oprichnik Day” (2006) was an event in the cultural life of Russia. The action of the novel by Sorokin takes place in Moscow of 2027. At this point, Russia is an estate monarchy established after the Tremernance period, in which the reader easily recognizes the features of the democratic reforms of the 90s. Filted from the world by the Great Russian Wall, Russia lives through the sale of oil, gas and duties from the transit of Chinese goods to Europe in an atmosphere of constant terror and repressions created by guardsmen in the manner of Ivan the Terrible. An important reservation should be made here: from the point of view of the writer, the Middle Ages, it is not at all a forecast for the upcoming economic backwardness of Russia. On the contrary, medieval morals and customs contrast sharply with the imaginary supermnologists of the future. Obviously ahead of the modernization program of the former president of Medvedev, the writer ironically shows that the idea of ​​a technologically developed power can be perfectly combined with a medieval social structure.

The day of the Oprichnik Komyaga, the protagonist of the novel, begins with the execution, which he is in a hurry on his Mercedes, to which the broom and the cut off his head are attached - the attributes of the power of the guardsmen of the era of Ivan the Terrible. Sorokin exclusively realistically describes how a Komjaga and hennitors hangs at the gates of an objectionable boyar, raping his wife, sends young children to an orphanage. The details of the medieval morals of the Age of Oprichnina are organically combined with the features of post -Soviet life. The terror of the oprichnina, according to Sorokin, is the only “social glue” connecting the inhabitants of this society of the future. The relationship between the guardsmen is most reminiscent of the relationship between the Gabists or members of the gangster group, which is constantly additionally indicated by the post -Soviet criminal slang, interspersed with ancient Russian folklore expressions.

Oprichnina, the era of the reign of Ivan the Terrible and his receivers - the son of Fedor Ioannovich and Boris Godunov - the most popular episode of the Russian Middle Ages, with whom Russian reality is constantly compared not only in literature, but also in the cinema. The film "Tsar" by Pavel Lungin (2009), denouncing the horrors of the oprichnina, caused a violent discussion not only among film experts, but also in the circles of historians and churchmen. Another, recently released film “Boris Godunov” by Vladimir Mirzoev (2011), puts the action of Pushkin’s drama of the same name in a modern situation: the chronicler writes his story on “MacBook”, the boyars traveling around Moscow on Mercedes, the clerk reads Boris Godunov’s orders on TV, Sagittarius read decisions from the smartphone, etc. Critics explain the success of this film, which does not look innovation after Romeo + Juliet ( BAZ Luhrmann , 1996), the fact that medieval realities cause the viewer an exceptional sense of reliability, authenticity of what is happening [9].

It should be reminded to the reader what the characteristics of the oprichnin as a form of government were. Oprichnina is the first experience of systematic state terror in Russian history, built into the main principle of domestic policy. An important feature of the oprichnina, which lasted from 1565 to the death of Ivan in 1584, it should be recognized that Ivan the Terrible introduced terror, relying on the "masses". Frightened by the betrayal of his close friend, Prince of Kurbsky, Ivan retired to the monastery and informed the people that he was renouncing the kingdom because of the “anger” to the boyars, who attacked and weaved conspiracies against him. The crowds of Muscovites demanded that the boyars return the king. Returning to the kingdom, Ivan IV issued a decree that announced the institution of “oprichnins” - a “special” court with a special territory, army, finances and management, with the right to execute traitors, impose pestering, deprive property of them [10] . The guardsmen, subject to the court only the king himself, who deliberately turned them into unpunished executioners, constituted the secret personal police of the Grozny and his protection, and directly carried out all the bloody acts of the reign of Ivan. The seizure of property of the executed was the main source of enrichment of the guardsmen. Complete lawlessness before the king and guardsmen, the lack of law and norms that would protect against arbitrariness - these are the main features of the oprichnina. The result of the kingdom of Ivan the Terrible was the desolation of the land and the subsequent troubles, which continued until the reign of the Romanov dynasty in 1613.

The reasons why the oprichnina pushed into the background of Kievan Rus and the Tatar-Mongol yoke, only partly can be explained by the popularity of the image of Ivan the Terrible under the Soviet regime. Indeed, the cult of Ivan the Terrible was planted in the Soviet era [11] , since Stalin saw his great predecessor in it. Oprichnina was presented as the tradition of “Russian democracy”, a sort of special form of the “social contract” of the king with the people against the rich, as it was described, for example, by the literary ideologist of Stalinism, the “Red Count” Alexei Tolstoy [12] . Among the writers and directors who have devoted their works to the era of the reign of the Terrible, it is enough to name Mikhail Bulgakov, Sergei Eisenstein and Leonid Gaidai to give an idea of ​​the influence of the image of this era on the formation of mass ideas about history. But, of course, this Soviet tradition itself would not be enough to become a favorite metaphor for Putinism.

The success of the oprichnina as metaphors was caused by irrefutable similarity features, which did not allow readers to consider the image of the medieval future of Russia's painful hallucination of eccentric postmodernist - writers and directors. Vladimir Sorokin in an interview so determined the socio-political meaning of the image of the oprichnina:

“I would call our current system enlightened feudalism. The feudal consciousness in Russia is not obsolete, the current power is actively using this. Ivan the Terrible built a pyramid of the Russian government, it is still standing. In Soviet times, they wrote on it: “Our goal is communism!”, Now it is faced with high -tech materials. But the core is still the same: the president feels himself by the sovereign, the governor - the feudal lord, the security forces - the oprichnik, the citizen - the slave [13] . "

The most important feature of the Russian modernity, which makes the oprichnina its metaphor, is mainly - these are state arbitrariness and violence built in the principles of government. The raider seizure of property, authorized by state power, when the one whose property is seized is in prison or under the investigation, as happened with Mikhail Khodorkovsky, but as happened many times before and after it, really painfully resembles the methods with which the guardsmen dealt with the one, to whom the tsarist anger fell, or whose property they wanted, or whose property they wanted. take possession. Is it necessary to explain that the omnipotent “security forces” from the FSB and the police are obsessively resemble guardsmen? The lack of law and law, a point political terror, directed against those who form public opinion - journalists, public figures, political opponents - another feature that allows us to talk about their similarity.

It is the arbitrariness - “lawlessness”, as they say in modern Russian, the concept that we will return to more than once - not only the impotence of the law, but the absence of any rules or even unwritten norms, fulfilling which, a member of the post -Soviet society could guarantee itself from becoming a victim of state violence - this is what the image of the oprichnina does so suggestive and reliable for describing Russian everyday life.

The lawlessness of the population, the right of strong as the only and main norm of law, the decline of culture and statehood are other features, thanks to which the image of the oprichnina in particular and the Middle Ages as a whole become useful tools to understand the Russian modernity. The outstanding writer Viktor Pelevin through the lips of his heroine-a werewolf fox from the novel “The Holy Book of the Werewolf” (2004)-ironically emphasizes the aesthetic differences, by virtue of which, for example, imperial Russia cannot be used by modern Russian power as a cultural symbol to create a reliable image of the Russian modernity, and the period of the Middle Ages, on the contrary, may: on the contrary, may: on the contrary, may: on the contrary

“I have long noticed one whale trend in the Russian authorities: it constantly strove to coincide with the magnificent shadow of imperial history and culture, as it were to write out a noble letter that certifies the origin of the noble roots-despite the fact that she had as much as the former Russia as some langobards that grazed the goats among the forum ruins, with the dynasty of Flavias. (...) Probably, the point was in the wrong choice of an era for references. It was necessary to contact the imperial eagles, but to feudal chronicles. It would be easier to find beacons there: Boris is a big nest, Vladimir Red Korochka ... [14] "

The wildness of power, the primitivization of the post -Soviet society, the relationship in which is increasingly reminiscent of the tribal organization of the early Middle Ages - another important aspect of the popularity of the Middle Ages.

In the sensational Distopian novel “D railway” (2006) Dmitry Bykov, Russia of the future appears to be covered by a permanent war between two came tribes-Khazars and Varangians. Both of these ammunition are known from the chronicle: the struggle of the ancient Russian tribes with the Varangians and the Khazars, their primordial enemies is the first thing that a primary school student in the course of Russian history meets. “As prophetic Oleg is now gathering // to revenge unreasonable Khazars,” children memorize Russian literature lessons.

The image of the Varangians is even more culturally and politically saturated: the so -called “Norman (or Varangian) theory” of the origin of the Russian state [15] is connected with the Varangians, according to which the Rusichs could not defeat the turmoil and arbitrariness on their lands and called, according to the “novels of temporary years”, the Varangian princes Sineus, Trudvura and Rorik: “You will come to own and reign.” At the same time, the chronicler reports that Rurik did not immediately decide to respond to their call "barely elevating, fearing their animal guise and disposition." The Norman theory remaining a painful and plexatemic theme for Russian national consciousness, since the 19th century, has been seen as a historical argument, which has called the Russians's ability to create their own statehood, respect and maintain order.

So, in the dystopia of Bykov, the tribes of the Khazars and Varangians wage war on the Russian lands, subjugating the indigenous, primordially Russian population, which patiently demolitions their raids and does not at all resist the invaders, but only composes fairy tales and telepathically communicates with each other. In the novel by Bykov, the details of the modern political landscape and social practices of the post-Soviet society are organically combined with customs and a primitive military-tribe organization of the early Middle Ages, allowing readers to recognize the post-Soviet reality in it.

The prevalence of medieval concepts and allusions indicates serious changes taking place in Russia. They indicate changes in ideas about the boundaries of personal freedom, about a change in attitude towards a person in a post -Soviet society.

For the most common of medieval concepts in modern Russian is the word “slave”. The serf is a social term that goes back to the "Russian Pravda." According to this code of laws, dated to the 10th century AD, the slave was powerless as a thing: it could be sold, buy, beat, and the murder of a slave was not a crime. It is clear that the slave could have neither property, nor a sense of honor, nor self -esteem, so this word is still considered offensive and abusive. Nevertheless, it is it that directly before our eyes turns into a synonym for the words “people” or “citizens”.

“Get part, slaves, master rides!”, “Who are we, slaves or taxpayers?”, “Pan’s fight, the slaves are cracking at the slaves”, “genetic slaves” - such comments regarding the most diverse events of internal political life or household scenes are full of the Internet. Forums, blogs, amusing constitutions that make fun of the lawlessness of citizens are devoted to the topic of Russian slave.

The rooting of medieval estate terms allows you to very clearly judge Putin’s conversation with the “representatives of the creative intelligentsia”, and specifically with the musician Yuri Shevchuk, who, turning to Putin, used another concept to designate the serfs - “dragging people” - and noted that in Russia the boyars and the “drain estimates” have already existed:

“... what is happening in the country is now is the estate country, a millennial. There are princes and boyars with flashing lights, there is a dragging people. The abyss is huge. You know all this. (...) On the other hand, the only way out - that everyone is equal before the law: both boyars and the drain people [16] ”

It is important not just that one part of society began to try on itself - albeit so far ironically, with resentment and a sense of protest - a cut of slave. Важно то, что есть и другая часть населения, которая с удовольствием видит себя «барами», перспективными владельцами «холопьев». О том, насколько прижились эти представления, лучше всего свидетельствуют слова из недавнего интервью верного служителя путинской музы, режиссера Никиты Михалкова:

«А пусть мне в лицо кто-нибудь скажет из тех, кто за глаза негатив пишет, что плохого я ему сделал? Барин. Что такое барин? Человек, который вкладывает в слово «барин» отрицательный смысл, он по сути своей холоп, раб [17] »

Здесь стоит пояснить, что в отличие от слова «господин», ставшего, как французское слово Monsieur, формой уважительного обращения, слово «барин» существует в русском языке только постольку, поскольку существует оппозиция барина и слуги, барина и холопа: во французском его аналогом было бы слово Seigneur.

Слова «барин» и «боярин» –- не единственные самоназвания, нравящееся правящему классу российской «суверенной демократии». Чиновники, например, с удовольствием пользуются понятием «люди государевы» [18] . Тем самым они одновременно и «выписывают себе дворянскую грамоту», и заискивают перед «государем», но также ускользают от ответственности за непопулярные решения, как это произошло, например, когда при строительстве башни Газпрома в Петербурге была уничтожена древняя крепость Ниеншанц, а чиновники оправдывались, говоря, что они «люди государевы» и своего мнения у них быть не может. «Государевым человеком» можно назвать губернатора, например, губернатора Алтайского края Евдокимова, убитого в 2005 г. в ходе конфликтов с местным законодательным собранием:

«Когда убили Цветкова, губернатора Магаданской области, – это был один период, а сейчас наступил другой. Теперь это люди государевы, и Путин это демонстрирует» [19] .

«Государем» остается, конечно, Путин – не важно, в какой должности – президента, премьер-министра или снова президента [20] .

Но дело, конечно, не в словах и не просто в названиях. Налицо целый ряд вполне впечатляющих социальных и политических симптомов, которые активно обсуждаются экспертами и общественными деятелями. По данным политологов, Россией правит 50 семей: «Это семьи чиновников администрации Путина, друзей Путина, чиновников президентской администрации и некоторых бизнесменов [21] ». Лидер оппозиции Алексей Навальный, уже ожидающий исполнения приговора, считает, что в России происходит формирование феодального режима, когда «госкомпании превращаются в личную собственность чиновников (через назначения на руководящие посты) их детей».

«В путинской России система взяток и кумовства практически находится на средневековом уровне, проникая во все аспекты жизни. За шесть лет президентства Владимира Путина Россия претерпела неявную, но резкую эволюцию – от обычного авторитаризма до того, что можно описать как современный феодализм [22] », –характеризовала ситуацию газета Newsweek еще в 2006 г.

Надо сказать, что за последние годы эти процессы только усугубились. И дело не ограничивается просто должностями. В хронике происшествий все чаще звучит тема сословных конфликтов между ФСБ, армией и полицией из-за нарушения их привилегий и торга за ресурсы, «предоставляемые президентом под жестким силовым контролем» [23] . В этом смысле в высшей степени показательны постоянно возникающие в последнее время судебные иски, в которых полиция пытается доказать, что она является «особой социальной группой». Так, например, художникам из группы «Война» было предъявлено обвинение по статье «Хулиганство по мотивам ненависти или вражды в отношении какой-либо социальной группы»: в качестве социальной группы в судебном обвинении фигурировали сотрудники милиции [24].

Проблема сословного неравенства особенно часто возникает в связи с произволом дорожной полиции, перед которой рядовой житель России, не обладающий «непроверяхой», а именно документом, фиксирующим его иммунитет по отношению как к полиции, так и к другим органам правопорядка, чувствует себя столь же незащищенным, как земский чувствовал себя перед опричниками:

«Например, сотрудник ППС после 12-часовой смены возвращается домой. Во время исполнения своих обязанностей он штрафовал, проверял документы, досматривал машины. Но после того, как сдал свою смену, то есть, стал простым гражданином, его «полномочия» остались при нем. Если он попадет в аварию по дороге домой, то, позвонив по одному номеру, сможет избежать последствий, потому что он - «в структуре». То же самое произойдет и с чиновниками, и с крупными бизнесменами. Это сословное деление по профессиональной принадлежности, в котором определенные права закреплены за тем или иным сословием» [25] .

Читателю будет интересно узнать, что «Новорусское Средневековье» – это не просто эстетический выбор, а идеология, у которой есть политические приверженцы. Они с удовольствием и безо всякой иронии примеряют на российское будущее «категории средневековой культуры [26] ». Возможно, в этом заключается еще одна причина, по которой Средневековье привлекает столь большое внимание российской общественности. Ультраправые националисты и евразийцы, идеологи Кремля прославляют правление Ивана Грозного и Сталина за то, что они лучше других сумели воплотить в жизнь «исконно русскую традицию монархического авторитаризма [27] ». Они утверждают, что «подчинение – удел толпы», и призывают вернуть жесткую сословную иерархию. Особенно замечательно, что проект о превращении граждан в лично зависимых обсуждался на канале государственной телекомпании, существующей на деньги налогоплательщиков. Телезрителей убеждали в том, что переход к сословному обществу – их неизбежное будущее, с наступлением которого им придется смириться. В 2010 году это обсуждение не вызвало со стороны телезрителей никакого протеста – и такое отсутствие реакции общества было совершенно обычным все последние 11 лет правления Путина до самого недавнего времени.

Здесь следует напомнить читателю, что восхищаться русским Средневековьем еще труднее, чем западноевропейским. Если в странах Западной Европы личная зависимость крестьян была полностью отменена уже в ХIII веке, а города, населенные свободными буржуа, давали возможность освободиться и раньше (всякий, кто пробыл год и день в городе, становился лично свободным человеком), закрепощение крестьян в России не только не было отменено в позднем Средневековье, но, напротив, усилилось как раз в период правления Ивана Грозного. С отмены Юрьева дня в 1581 г. крестьяне превратились в полную собственность помещика, получившего неограниченное право мучить, грабить, насиловать. Крепостничество в России представляло собой печальное исключение не только из-за особых зверств помещиков, но и из-за его беспрецедентно длительной истории. Продажа соотечественников с молотка была отменена только в 1861 г., значительно позже всех других стран Восточной Европы. А до 1861 г., например, на Сенной площади в Петербурге, можно было порознь продать мать и ребенка.

Безусловно, образ Средневековья в воображении современных россиян крайне непоследователен и неоднороден – это причудливая амальгама, сплав разнородных представлений о еще более разнородных исторических явлениях – русском и западноевропейском Средневековье. Критика Средневековья гуманистами и просветителями, равно как и романтический образ западноевропейского и русского Средневековья, восходящий к традиции романтизма, овеянный героизацией фольклора – их неотъемлемая часть. Сказанное вовсе не означает, что все россияне, использующие сегодня средневековые понятия, читали «Историю Франции» Мишле или «Гения христианства» Шатобриана. Но не подлежит сомнению, что эта европейская традиция, неотъемлемая часть русской «ученой культуры», оказала большое влияние на формирование сегодняшних представлений. (И хотя понятно, что Средневековье с легкой руки Флавио Бьондо обозначает преимущественно исторический период, а феодализм – соответствующий ему общественный и экономический порядок, эти понятия часто употребляются как синонимы).

Что такое российские «постсоветское Средневековье эпохи постмодерна»? Действительно ли «в России наступает феодализм», и она «скатывается в Средневековье»? Вправду ли в ней «время истории потекло вспять»? Действительно ли российское общество воспроизводит феодальный средневековый уклад? Или складывающаяся социальная структура не может быть осмыслена и адекватно описана в терминах Средневековья и феодализма?

2. Социальная готика

«Кремль чернеет, словно зона.

Говорят, в миниатюре».

Joseph Brodsky

«Готическое общество» – таков социальный сценарий, готовый осуществиться в российской действительности. Его черты не сводимы к средневековым аналогиям и не могут быть поняты исключительно исходя из представлений о феодальных отношениях.

При всем сходстве отдельных черт российской современности с феодальными или средневековыми, и несмотря на широкие возможности, которые это сходство открывает для пародии, процессы, происходящие в российском обществе, по сути имеют мало общего с феодализмом. Так же мало, как имел с феодализмом социализм, несмотря на традицию называть, например, отношения советского начальства к подчиненным «феодальной зависимостью». Феодализм служит метафорой, которая таит более серьезные – и более грозные, но вовсе не средневековые – симптомы перемен.

Сравнения со Средневековьем или феодализмом не отражают, а, скорее, скрывают важный структурный элемент постсоветского общества. Речь идет о возникновении новых форм социальной организации, складывающихся в согласии с правилами организации криминальной среды, а не просто о стремительной конвергенции мафии и государственных структур, и даже не о беспредельной и беспрецедентной коррупции.

Складывание этих новых форм отражается в языке. Блатной жаргон, язык зоны стал основой, на которой сформировался сегодняшний разговорный русский, превратив тюремный сленг в язык власти и литературы. Если средневековые аллюзии и понятия, сколь бы распространёнными они ни были, всегда предполагают перенос значения – с прошлого на настоящее, со Средневековья – на современность, и в этом смысле они носят метафорический характер в строгом смысле этого слова, то лагерный сленг – буквален и первичен для описания постсоветских реалий.

Надо сказать, что сегодняшнее срастание воровского жаргона и повседневного русского вовсе не всегда считалось языковой нормой. В дореволюционной России воровской жаргон был тайным языком, поскольку его задачей было отгораживать воровскую среду от остального мира, помогать ворам жить по своим законам и хранить свои секреты. Такое противостояние нормативного русского и «блатной фени» сохранялось еще в первые десятилетия существования советского ГУЛАГа. Например, академик Дмитрий Лихачев, сидевший в 30-е гг., описывал пропасть, которая пролегала между ними – воровская речь служила для того, чтобы выделять воров из остальной массы узников. Конечно, воровской жаргон активно проникал в разговорную повседневную речь и при советской власти. Но процесс их полного слияния отчасти сдерживался цензурой, старавшейся не допускать в печать выражений, которые не соответствовали признанной официальной риторике – казенному советскому языку. И если в 90-е гг. наблюдения о том, что лагерный жаргон, который сформировался в советской зоне – концлагерях и тюрьмах, стал сливаться с повседневным русским, еще высказывались достаточно осторожно, то сегодня, как справедливо отмечают и исследователи, и толкователи современного криминального сленга, роль криминального жаргона перестала состоять в сокрытии смысла, ибо российское общество, пронизанное зоной, превратилось в естественную среду его бытования [28] .

Исследования о том, какие поведенческие реакции вызывает такая языковая культура, не противоречат здравому смыслу: криминальный жаргон провоцирует насилие. Интересно отметить, как в русском языке эволюционировала и идея нормы: тот, для обозначения которого раньше использовались слова «бандит», «головорез», «вор», теперь называется «нормальный пацан».

За решительным превращением зоны в основу российского общежития стоит длительная традиция. В отличие от немецких концлагерей, просуществовавших относительно недолго, зона – ровесница советской власти. За почти 70 лет через советский ГУЛАГ прошли миллионы – одни в качестве жертв, другие – в качестве надзирателей и палачей. ГУЛАГ был органичной составляющей советского режима и неотъемлемой частью жизни трех поколений советских людей. Лагерь отражал особенности создавшего его общества: «один и тот же подневольный труд, от которого старались отлынивать, одни и те же тупые и преступные бюрократы, одна и та же коррупция, одно и тоже злобное пренебрежение человеческой жизнью [29] ». Не случайно зэки называли волю «большой зоной». В тюрьмах и лагерях сложились традиции зоны, основанные на принципах, заложенных с самого основания ГУЛАГа Ленным и большевиками в 1919 г.

Нацистский концлагерь и советская зона, конечно, обладали сходными чертами. Важнейшей из них являлось то, что заключенный не считался человеком. Дегуманизация заключенных – особенность концлагеря. Но сходство советских и нацистких лагерей не было абсолютным. В отличие от лагерей смерти, в советской зоне неравенство заключенных было возведено в принцип. Уголовники рассматривались советской властью как социально близкие, которых можно и нужно было перевоспитывать, и на которых поэтому могло опираться лагерное начальство. Уголовники помогали тюремщикам «поддерживать порядок» в соответствии с законами криминальной среды, а политические заключенные, содержавшиеся вместе с уголовниками, безусловно, рассматривались как «низшая каста».

Об этом очень ясно писал Шаламов:

«... в этом аду только урки живут сравнительно хорошо, с ними считаются, их побаивается всемогущее начальство. Они всегда сыты, одеты, поддерживают друг друга(...) Интеллигент-заключенный подавлен лагерем. Все, что было дорогим, растоптано в прах, цивилизация и культура слетают с человека в самый короткий срок, исчисляемый неделями. Аргумент спора – кулак, палка. Средство понуждения – приклад, зуботычина» [30].

За век своего существования зона выработала особые нормы взаимоотношения между людьми. Садизм, возведенный в главный принцип управления, культ силы и насилия стали ее главными чертами:

«Основной чертой советского пенитенциарного режима является его систематическое усиление, постепенное возведение в ранг закона первоначального произвольного садизма» [31], - писал Жак Росси, политзаключенный и автор одного из важнейших «путеводителей» по ГУЛАГу.

На удивительное родство «законов зоны» с отдельными формами организации советского общества, с одной стороны, и с примитивными формами социальной организации племен древних германцев, описанных Тацитом, с другой, обратил внимание в своей книге «Путешествие в перевернутый мир» знаменитый археолог, Лев Самойлович Клейн, ставший узником совести в начале 80-х гг. [32]

И хотя после падения советского режима Горбачевым был принят закон об отмене политических репрессий, зона как система тюрем и трудовых лагерей не прекратила свое существование. При этом ни нормы отношений между людьми в зоне, ни места заключения не претерпели кардинальных изменений. Американская исследовательница ГУЛАГа Анн Аппельбаум так описывала свои впечатления от посещения центральной тюрьмы в Архангельске в 1998 г.:

«Когда мы в сопровождении молчаливого надзирателя двинулись вглубь этого кирпичного здания, мне почудилось, что мы вступаем в прошлое. Коридоры были узкие и темные, стены сырые, склизкие. Когда надзиратель открыл дверь в мужскую камеру, мой взгляд упал на голые, покрытые татуировками тела, растянувшиеся на койках. В женской камере (...) картина в точности соответствовала тюремным воспоминаниям 30-хх гг. (...) Полное впечатление, будто я попала в камеру, в которую в 1938 г вошла Ольга Адамова-Слиозберг» [33]

Тогда, на исходе президентства Ельцина, американский исследователь еще мог получить разрешение на посещение российской тюрьмы: гласность продолжалась. Но с тех пор в России снова появились политические заключенные, а лагерь и тюрьма стали тайной за семью печатями. Дело Магнитского – лучшее доказательство того, что скрывает сверхсекретность зоны. Те же тюрьмы и лагеря, где происходили пытки и казни Большого террора, которые никто и не думал перестраивать, продолжили функционировать и после падения коммунизма в своем старом качестве тюрем и лагерей.

Всем известный в Питере пример – тюрьма Кресты, находящаяся на другом берегу Невы от здания НКВД-КГБ-ФСБ, «Большого Дома», откуда узников доставляли в 30-е гг. Читателю будет небезынтересно узнать, что один из первых «элитных» домов Петербурга постсоветского периода был построен в середине 90-х гг. на набережной прямо с видом на Кресты. «Вид на воду», - так звучал слоган его гламурной рекламы.

По данным официальной статистики, в России на протяжении всех постсоветских лет ежегодно находится в заключении около миллиона человек. Например, в 2003 г. Россия занимала 2 место по количеству заключенных на душу населения (605 на 100 тыс). Для сравнения, во Франции на 100 тыс. человек в тюрьме находиться 50 человек. Эти цифры свидетельствуют в первую очередь о том, что огромное количество россиян продолжает получать из первых рук и транслировать в общество непосредственный опыт зоны [34] . Влияние зоны проявляется, прежде всего, в самоорганизации социальной ткани в разных сферах жизни общества, от жилконторы и университета до нефтяных концернов, в кланы. Опора – в разных формах – на вооруженные формирования, превращение войск особого назначения в отряды, функционирующие по тем же законам, что и бандформирования – такова еще одна его отличительная черта, о чем периодически пишут газеты:

«Бывшие и действующие бойцы элитного спецназа внутренних войск были задержаны в результате массовой драки, произошедшей в московском районе Люблино в минувший четверг. Как сообщает "Коммерсант", по версии следствия военнослужащие военной части 3179 (бывший отряд "Витязь") оперативной дивизии особого назначения, расквартированной в подмосковной Балашихе, были наняты одной из сторон конфликта для силового захвата ресторана "Мечта"» [35] .

Такого рода жизненные ситуации и репортажи с места событий – неотъемлемая черта российской повседневности, которая давно уже перестала кого-либо удивлять.

Личная зависимость и преданность «пахану», который становится гораздо более эффективной гарантией защиты личных прав и свобод, чем Конституция или давно включившиеся в эту систему органы «правопорядка», является единственным «принципом подбора кадров».

Стремление к наследственной передаче постов и профессий, отношение к институциям как к формам «кормлений», вытеснение формальных требований к выполнению определенных функций «близостью к телу», стремление свести описание должности к портрету ее обладателя – таковы лишь некоторые признаки готического общества. Унижение подчиненного, желание добиться от него холуйства и подличанья как важных доказательств его верности и проявлений его лояльности – таковы готические правила «бизнес-этики».

Очевидно, что такая форма социальной организации имеет больше общего с племенами древних германцев, чем с Каролингами или Рыцарями Круглого Стола. Она предельно далека от феодального или средневекового общества с его укладом: сложной социальной иерархией, разветвленной системой ритуалов и главное – с его многообразной системой запретов. Хотя здесь надо сказать и слово в защиту древних германцев: разделенные представления о добре и зле существовали и у них, так же как и основанные на них жесткие запреты.

Сегодня российское общество и российскую власть чаще всего характеризуют словом «беспредел». Беспредел означает полное отсутствие любых правил и норм, кроме тех, которые здесь и сейчас пришли в голову данному главарю, постоянное необоснованное насилие и принципиальную невозможность его избегнуть. Беспредел – одно из ключевых понятий лагерного жаргона. Без него, так же как и без ряда других понятий, невозможно описывать современную Россию, что хорошо знают исследователи этой страны.

Беспредел зоны, а не «феодальный порядок» является особенностью современного российского общества. Несмотря на то, что использование средневековых аллюзий для описания новых практик, складывающихся в российском обществе, и средневековой социальной терминологии является важным показателем перемен, готическое общество предельно далеко от феодализма. Если бы мы поддались соблазну искать аналогии между Средневековьем и современной Россией, то мы бы упустили из виду эти важные отличия.

Подтвердить сказанное относительно превращения зоны в социальную матрицу могут специалисты по вопросу, например, председатель конституционного суда РФ В. Зорькин, который с 2003 г. визировал изменения в конституции, узаконившие правовой беспредел, коррупцию и авторитаризм. В отличие от писателей или даже политиков, председатель конституционного суда – практик, имеющий все профессиональные основания судить о том, в каких отношениях находятся криминал и общество, нормальная жизнь и зона в современной России.

«Криминал подрывает основы нашей хрупкой правовой системы, основы нашей социальной, политической и экономической жизни. (...) Он разлагает ткань нашего весьма незрелого гражданского общества. А порою – что греха таить – и выступает в качестве соискателя на роль социального начала, подменяющего собой гражданское общество. (...) [36] »

По сути дела, председатель Конституционного суда констатировал в своей речи известный всем россиянам по их собственному опыту факт, что криминальная структура становится основой социальной жизни, ее нормой. Далее он приводит вполне конкретный пример того, какие именно формы приобретает этот процесс:

«Почему я обращаю внимание именно на дальневосточный "Общак"? Because there, the leaders of the organized crime group not only took control of the main areas of business in the region, but also practically “saturated” a significant part of the authorities. И при этом – вот, что особо важно! – много лет практически без какого-либо противодействия власти выращивали себе "криминальную смену". Creating under the leadership of criminals with “Summer camps” for adolescents from dysfunctional families ... actually taking under their criminal control many secondary schools and technical schools in small towns and in large cities.

(...) затягивание начала такой борьбы с оргпреступностью катастрофически подрывает главный базис существования России – основы ее конституционного строя [37] »

Примерами подобного рода и описаниями полна российская пресса. Одним из наиболее красноречивых признаний должностных лиц на эту тему, бесспорно, является высказывание начальника криминальной милиции Калиниградской области Юрия Декасова, который на пресс-конференции заявил, что в Калининградской области нет «смотрящих» за отдельными районами.

«У нас в Калининградской области никогда не было "воров в законе". Зачем "смотрящий", если у нас есть губернатор, представитель президента Российской Федерации? Ему государство велело смотреть [38] »

Как если бы он задался целью проиллюстрировать знаменитый рисунок Рене Магритта «Это не трубка», начальник криминальной полиции, не способный выражаться иначе, чем на воровском жаргоне, даже тогда, когда он пытается отрицать факт проникновения «воров в законе» в управление областью, не способен строго различить в своей речи воров в законе и представителей государственной власти.

Следствием такой социальной организации становится подмена политики личными отношениями между главарями: начальниками отраслей промышленности, предприятий, ректорами Вузов. Нищета публичной политики, безлюдность публичного пространства, поскольку все значимые политические решения, которые пока еще санкционируются публичными жестами, разного рода «коллективными органами», сообщениями в «прирученных» средствах массовой информации, достигаются в результате личного компромисса глав кланов – таково ее другое очевидное следствие.

Понятие традиции абсолютно неприменимо к готическому обществу, поскольку все его практики носят сугубо индивидуалистический характер, что означает отсутствие у этих практик общих черт и социальных функций. Отказ от традиции и отрицание традиции, как и культуры в целом, опирается на способ выдвижения – «близость к телу», отсутствие обязательных компетенций для занятия лидирующей позиции, случайность обстоятельств, ведущих «наверх». Случайность как категория, отрицающая идею как «законности», так и «честной конкуренции», выступает важным принципом организации готического общества.

В результате постсоветское общество постепенно превращается в сообщество. Это слово не было популярно в разговорном русском еще 5-6 лет назад. Сегодня «сообщество», дословно обозначающее, что в него входят сообщники, готовые считаться друг с другом, но больше ни с кем, означает, прежде всего, среду «криминальных авторитетов». Казалось бы, что это говорит об обществе в целом? Но ведь сообществом называет себя также сообщество бизнесменов. И современные российские интеллектуалы тоже именуют свой круг, академическую среду, сообществом. В чем значение этой языковой замены? В том, что мы наблюдаем распад самой идеи общества, которое раньше по крайней мере пытались мыслить как единое целое. Теперь общество рассыпалось на ряд закрытых сообществ, существующих по своим собственным правилам, непроходимой стеной отделяющих отдельные сообщества от окружающего мира. Что является его моделью – банда или «клуб»?

Андрей Илларионов очень точно описывает этот новый аспект российского общества:

«“Своизм” – это идеология защиты “наших” не потому, что они правы, а потому, что они “свои”. “Нашизм” - это идеология агрессии по отношению к чужим. Не потому, что они неправы, а потому, что они “чужие”. (...) “Нашизм” - это уход от цивилизации. This is a return to barbarism. These are assault detachments. Это “рамзанизация” России [39] ».

Несмотря на глубоко субъективный характер своих практик, готическое общество не испытывает никакого уважения к личности, индивидуальности, приватности и прямо противоречит идее демократии и прав человека.

Notes:

[1] Д. Добродеев. «Снятие Ю. Лужкова и преодоление феодализма в России» (последнее посещение 23/04/2012)

[2] «Феодальная Россия» (последнее посещение 23/04/2012), «Демократии в России нет! Россия – страна феодальная!» , «Россия страна феодальная. Обсуджаем» (последнее посещение 23/04/2012)

[3] http://www.echo.msk.ru/blog/ddobrodeev/714539-echo/

[4] http://www.kasparov.ru/material.php?id=4B320194A565C

[5] Сергей Белановский, Михаил Дмитриев. Политический кризис в России и возможные механизмы его развития. Москва, Центр стратегических исследований. 2011

[6] Xavier Monnier. «La Russie est un Etat feodal» , 5 mai 2011

[7] http://www.kp.ru/daily/24572.5/744439/

[8] «Если посмотреть, что там написано, то сразу станет ясно, что она разрешает всем предпринимать любые действия в отношении суверенного государства. Вообще, все это мне напоминает средневековый призыв к крестовому походу» .

[9] http://finam.fm/archive-view/5012/

[10] Р. Г. Скрынникова. «Иван Грозный» (М.: Наука, 1975. 247 с.) и В. Б. Кобрин «Иван Грозный» (М.: Моск. рабочий, 1989. 175 с.)

[11] M. Perrie. The Cult of Ivan the Terrible in Stalin's Russia (Basingstoke, 2001); KMF Platt, Terror and Greatness: Ivan and Peter as Russian Myths (Ithaca, NY, 2011)

[12] А. Толстой. Родина (1941) Собр. Соч., М., 1972, т. 6, с. 449.

[13] Интервью газеты «Аргументы и факты» с В. Сорокиным

[14] В. Пелевин. Священная книга оборотня. М, 2005, с. 87

[15] Историю спора о варягах см в Клейн Л.С. Спор о варяганх. Спб.: Евразия, 2009

[16] «Шевчук и Путин: полная стенограмма встречи» .

[17] «Никита Михалков, актер и кинорежиссер: “Барином меня зовут лишь холопы”» , 23 июня 2011

[18] Борис Вишневский . «Государевы люди» «Новая Газета», 25-27/04 2011

[19] «Губернаторы – люди государевы» , 09.08.2005

[20] «У многих корпораций пока еще есть шанс войти в президентские проекты и тем самым оказаться в привилегированном положении “государевых людей”»

[21] Генри Мейер и Илья Архипов. «Отцы, дети и российские игрища в борьбе за власть» , Инопресса, 20/05/2011

[22] «Newsweek о "новом феодализме" Путина: средневековый уровень взяток и кумовства» , Newsweek, 16/10/2006

[23] Симон Кордонский. «Административный торг как форма согласования интересов в сословном обществе, коррупция и дефицит». Журнал «Гуманитарный контекст», 2009 №1;

[24] Н. Зея . «Милиция не социальная группа» Газета.ру 11/10/2011

Аналогичное обвинение по статье о возбуждении национальной, расовой или религиозной вражды было предъявлено С. Терентьеву за негативное высказывание в адрес сотрудников правоохранительных органов .

[25] П. Салин . «Россия становиться сословным обществом» .

[26] Николай Бердяев написал в 1924 г. трактат «Новое Средневековье: размышление о судьбе России», в котором он приветствовал наступление нового Средневековья как сословно-религиозного общества.

[27] Полемику с ними см в Д. Хапаева. «Новорусское Средневековье» ; «Холоп ли гражданин?»

[28] Об изменениях в советском русском и постперестроечном русском см.: Мариэтта Чудакова. « Был Август или только еще будет? » Знамя , 2006, № 8. См. также Толковый словарь русского общего жаргона О.П. Ермаковой, Е.А. Земской и Р.И. Розиной: "Слова, с которыми мы все встречались". М., 1999). Крысин Л.П. Русский литературный язык на рубеже веков // Русская речь. — 2000. — №1. — С.28-40. См. Крысин Л.П. О русском языке наших дней // www.philology.ru ; Margarita Nadel-Czerwinska. «Русская „феня“ как активный словарь манипуляций и подавления личности (маргинальное сознание и вербализация статусных отношений)» http://uisrussia.msu.ru/linguist/_A1_5_1_slang.jsp

[29] Anne Appelbaum. Gulag: A History. Doubleday, 2003.

[30] Варлам Шаламов. Колымские рассказы . Вагриус, 1998, т. 1, с. 138

[31] Жак Росси. Справочник по ГУЛАГу. — М.: Просвет, 1991

[32] Лев Самойлов . Перевернутый мир. СПб: ФАРН, 1993

[33] Ann Appelbaum , Там же, p. 532

[34] Цифры за 2003 г в каком-то смысле более показательны потому, что амнистии предвыборного 2010 года уменьшили количество зэков на четверть, что свидетельствует, конечно, о расширении социальной базы голосующих за «ЕДИНУЮ РОССИЮ». «Количество зэков в России за год уменьшилось на четверть» : «Известия», 21/09/2011.

[35] «Бойцы спецназа внутренних войск задержаны за участие в криминальной разборке»

[36] Здесь и далее ссылаюсь на текст его речи в : Валерий Зорькин. Конституция против криминала . «Российская газета» - Федеральный выпуск №5359 (280) от 10 декабря 2010 г.

[37] Там же.

[38] http://www.newkaliningrad.ru/news/community/k1226498.html

[39] А. Илларионов. «Другая страна» / Коммерсантъ. 23.01.06 .