Academician Nikolai

This is a personal blog. The text could be written in the interests of the author or third parties. The 7x7 editors are not involved in its creation and may not share the author’s opinion. The registration of blogs on 7x7 is open for authors of various views.

People I remember

Thoughts and heart of Nikolai Amosov

Amos - the Hebrew Prophet of the VIII century BC Exposure of officials, usurists, judges. Proceedings

Amos entered the Bible.

(World Encyclopedia)

On December 12, 2002, the heart of an outstanding surgeon, cybernetics and an amazing person, Nikolai Mikhayovich Amosov, stopped. He was 89 years old .

Health sermons recorded in books and pronounced aloud by academician Amosov read and listened to millions of people. As a true experimental scientist and great humanist, he conducted all the experiments exclusively on himself, tortured only his own body to exhaustion. And he never forgot to emphasize that every individual is the same unique copy as the patterns on human fingers and palms are unique. Therefore, it is impossible to unify him, Amosov, recommendations and reproduce literally the experience of healing the body, as a kind of axiom. Every reasonable person, wanting to be healthy and live long, is obliged to adjust the conclusions of the experimenter in relation to his individuality - to learn how to listen to his own body.

It is unfortunate that during the life of the scientist, the project of the first channel of Russian television “Good Health” performed by propagandists of a healthy lifestyle, unique folk healers and designed for a multimillional audience was not opened. I think that this illiterate farce promoted, caring for the health of gullible old women, would be convicted by Nikolai Mikhailovich, as a phenomenon that has nothing to do with medicine in general and folk healing, in particular.

One of the largest surgeons of the twentieth century, Amosov held in his hands an unadcounted number of small human engines of internal combustion, and cut them, and sewed, and saved from an untimely stop. Whenever his heart was dying, he was dying with his departed soul, and all his life he dreamed of creating an artificial apparatus that did not know wear.

Nikolai Mikhailovich proved himself not only to a jewelry operator. He was a certified engineer-inventor, the discoverer of a completely new branch of science-medical cybernetics, and unearthly led the department of this complicated, obscure discipline.

Among other things, Amosov was an excellent writer, the author of numerous books of documentary and artistic prose and popular science research, expressed by the language, understandable to any competent reader. When the surgeon changed the scalpel to the writer's feather, he did not have the need to invent and fantasize something: he laid out a living life on paper, which he knew thoroughly.

I was lucky to communicate with this amazing person in whom a sanitary scientist and a world -famous surgeon did not appear. The celebrity and a high position did not corrupt the academician, did not make an unattainable nobleman. On the contrary: the nondescript Vologda peasant has survived in it to the end - in the simplicity of communication and in the characteristic "bark" of the nee northerner. Many did not understand him tough demanding in relations with subordinates. Nikolai Mikhailovich was a workaholic, at all could not be idle and demanded the same from employees and domestic ones. He wanted everyone to rise to the level of his ability to work and productivity in the service of the chosen case. Suffice it to say that the only daughter, Katya, graduated from school at the age of 15 and entered the Medical Institute.

There are people who are very difficult to write about even to the most experienced journalist. And it’s not because it is difficult that you know little about your hero. But because you know too much about him. In this outstanding scientist and extraordinary man, I learned to learn the truth of life and defend this truth by all available means.

N.M. AMOSOV:

“... in the fall of 1932 I arrived in Arkhangelsk consisting of six graduates of the Cherepovets forestry technical school. I was eighteen years old. In his pocket lay a diploma of heating equipment. And Napoleonic plans crowded in my head. I was assigned a replaceable mechanic to a power station, which provided electricity to forest plants No. 14 and 15. Thirty people turned out to be subordinate. This forced to immediately grow up and feel responsibility.

All of us were settled in the same room. They lived poorly, but very saturated. Jimmy's boots, bought on a coupon in the Iteer store, were my pride. But they did not miss a single performance in the theater, they read all the news of fiction. And I, in addition, became interested in technical literature. As far as I remember, I was owned by the indefatigable passion for various design. Even during student practice, a stack, who, to my greatest surprise, did not find application at one of the forest plants of the Vologda region, did not find application. However, the passion for invention did not fade away. On the contrary, the claims became larger: I planned to create an airplane with a steam system. Therefore, I had to calculate not only the energy part, but also the design of the aircraft. As soon as the time was issued from work, I went to the city library and sat in the reading room until the very closure of physics textbooks, aerodynamics, airfalling. I was literally bursting with impatience. I stood on the threshold of the great discovery, and seemed incredible to tighten his triumph. Therefore, in the hostel he covered the lamp with a newspaper and continued to work. In the middle of the night, one of our six creaked with springs of a narrow bed and, turning from side by side, muttered with displeasure: “Kolka, because you will get rid of it, the devil ...” This inspired me even more, and I began to fiercely move the slides of the logarithm line ...

Next to our room was a girl, where graduates of the Vologda merchant college lived. In 1934, we all got married on our neighbors. In that year, my wife, Galya, entered the Medical Institute. Are I worse? And the documents flew to the Moscow Polytechnic. I was allowed to take exams without interruption from production at the Arkhangelsk Forestry Institute.

I studied easily. For a year, without much stress, I defeated one and a half course. I remember once I passed exams from ten in the morning to ten in the evening. I passed the entire course of higher mathematics, physics and something else. Then one friend at the institute said: “Listen, Amosov, a curious professor appeared in Arkhangelsk. His surname Loshkarev. They say he composed the theory of electron diffraction. Would you show him your inventions. ”

Frankly, at that time I did not hear anything about the diffraction of electrons. And he missed the words of a friend past his ears. I was occupied by another problem: in the village near Cherepovets, my mother died, which I loved endlessly. She worked as a rural midwife. It was a woman of rare honesty and kindness. I helped her with what I could: monthly I sent at least a third of my rather solid salary (I received 150 rubles; at that time it was serious money). He wrote gentle letters. In order not to worry her, he hid his early marriage.

And then mom did not. The world has faded. It was impossible to agree that such beautiful people leave lifelessly. Can't you come up with anything? I saw the solution of the problem in biological science. And he decided to enter the university, become a biologist of a wide profile and engage in the construction of an artificial heart.

During the summer vacation, we went with Galya to Leningrad. But, unfortunately, they were late for entrance exams at the university. Upon returning to Arkhangelsk, Galya said: “Why don't you go to our institute. After all, biology and medicine are very close ... "

And I did. Now we were both students of AGMI.

Since there are no correspondence faculties in medical institutes, I had to quit work and leave the hostel - I now had nothing to do with forestry and power plants.

At first they settled in an “Anatomichka”, where there were vans for storing corpses. It was scary. But soon they are used to it. And after a while they found a private room. Two months later, I got bored: the load at the institute was lower than my capabilities and desires. And suddenly the Stakhanov movement arose. And in my head a "cunning" plan was born. Classes took place in two shifts - there were lacked audiences and teachers. So why not study in the morning in the first year, and after lunch - on the second? Firstly, I will catch up with my wife, and secondly, and this is the main thing, I will catch up with myself. And I went to the rector with a proposal to study the Stakhanov method. Let him only try not to allow, I thought, I can accuse him of political myopia, of unwillingness to support the All -Union movement.

However, Mikhail Yuryevich Krivitsky was not a timid dozen. It was said that he ended the civil war commissar. And then he studied at the medical faculty of Moscow University. He took my initiative with an ironic smile, they say, no matter how the child was amused. But, in order not to get into the “politically short -sighted”, he said: “I do not mind, but on condition that you will receive the consent of the vice -rector, the leaders of all departments and pass the session for both courses“ excellent ”. After all, the Stakhanovets does not have the right to stretch on the "trias".

I took the condition seriously and went to the vice -rector. Modest Fedorovich Sedov met my idea with understanding: he signed a statement and even expressed confidence that a patriotic undertaking would have followers at the institute. Of course, after the vice, the leaders of the departments gave their consent. True, the head of the Department of Physics, Professor Loshkarev, was strangely treated to me. I fell in love with his lectures right away. And at a convenient case, he shared the idea of ​​creating an artificial heart.

In those years, neither I nor my comrades could assume that our teacher was an outstanding physicist, an academician, later - the organizer and permanent head of the Kyiv Institute of Semiconductions. With his outstanding works, I will meet after a quarter of a century, when I will come to work in Kyiv and get carried away there with medical cybernetics, which, like any other cybernetics, would be unthinkable without the existence of semiconductors created by my Arkhangelsk professor. And in his student years, we did not even suspect that science with such a sonorous name and an extraordinary creature would bake from physics ... ”

Author's remark. In the post -war years, my classmates and close friends were - Valya Romanov and Alik Dykhne - future scientists of celebrities. But it always seemed to me that these guys knew about their mission from creeping age. Both, not an example to me, nee humanistaria, mastered the exact sciences easily, as if clicking seeds. Without much tension, they received gold medals. The class of post -war excesses was very strong: everyone knew what he wanted and clearly imagined his path in life. It was the fifth post -war production of our beautiful school.

Valya Romanov entered Kiev University for a physical education, where, after an unlimited Arkhangelsk exile (as a “unreliable rotten intellectual”), Professor Loshkarev headed the Department of Physics. He was released freely after exposing the cult of the personality of Stalin. Under the leadership of the professor, the future doctor of sciences and many years of scientific secretary of the Kyiv Institute of Semic States, Valya Romanov in the second year of the university discovered and patented a new property of the chemical element of Germany.

This kindest person with an enduring childish smile suffered from a severe form of diabetes, but the disease did not prevent him from overcoming the peaks of knowledge, and then selflessly serve the new branch of science and practice created under the leadership of the teacher. We met almost annually during my holidays and visits to our native city. From common friends, I learned that in the last years of my life, the daily amount of insulin injections reached a dozen. But my friend never complained about his ailment; He suffered from them since childhood ...

About Alexander Dykhn - Academician of the Russian Academy of Sciences, world -class physics, a man of an incredible scientific horizons - I told in another essay ...

N.M. AMOSOV:

“... So far, it was necessary to complete the nearest task. And I completed it: over the year I graduated from two courses for “excellent” - caught up with Galya, caught up with himself. I was awarded with a nominal clock. It inspired. I also wanted to go through the next two courses in one year, but here the rector muffled all my tirads about the Stakhanov movement immediately. The clinic went, she needs to be engaged in without jumps. Then I remembered the “reserve option” - the Moscow Polytechnic, where the study was interrupted. I wrote a letter asking for restoring among the students. Restored. Now there were not two courses, but two universities. I had to take exams ahead of schedule in the medical way to catch the session in Moscow ...

In the summer of 1939, I was solemnly awarded the AGMI diploma with honors. By this time, I finished a complete set of drawings of a pass -lump engine and presented it to the state commission as a thesis. The power plant corresponded to the university profile. But the aircraft! .. There were no competent specialists in aircraft manufacturing at the institute. In some drug addict they found an old specialist who agreed to see my science fiction and suddenly praised her. And although the test was lacking in excellent assessments, the state commission decided to give me a diploma with honors. For the originality of the project!

I returned to Arkhangelsk on the wings of good luck (with a steamer engine). At that time, the rector of the institute was an experienced surgeon Pavel Lvovich Rappoport. He led a course of military field surgery and formed groups of pupils of the institute for studying in the newly created Leningrad Naval Academy. I was also offered, but I refused. I wanted to engage in science. But which one? Frankly, medicine in its pure form did not worry. The idea of ​​an artificial heart continued to excite the idea of ​​an artificial heart. To do this, it was necessary to somehow combine medicine, mechanics, biology and many more sciences. How to do this, I did not know.

Nevertheless, Pavel Lvovich persuaded me to stay in graduate school and engage in military field surgery. For a year, I changed three departments. I didn't like graduate school. I left classes, left for Cherepovets, entered the city hospital for the post of resident and came close to the construction of an artificial heart. This was seen in the main goal of life. But soon this goal has moved far and for a long time. A lot of urgent work has appeared. The Great Patriotic War began. In the early days of the popular tragedy, I stood to the operating table and stood at this bloody table until Victory Day. Often - twenty hours a day. In the incredibly difficult conditions of a hiking field hospital. I described my life at the front in the book "PPG2266" ...

Author's remark. In life, everything is twisted, in an incredible way, known and accessible to God alone. But sooner or later, events and people return to where they came from, changing the place and the time of action. To do this, a person must be in continuous movement, act on the motto of the heroes of Veniamin Kaverin: "Fight and search, find and not give up."

I carefully hid my ailment from my family and friends. It was thought: it would take and stop. It was so long. But in December 1962, it was only possible to get sick. He called his friend Alexander Kimel - the head of the second surgery of Vorkuta. Under this false sign, a oncological dispensary was hidden from the townspeople for a long time. At that time, it was considered openly talking about a terrible disease, almost the disclosure of medical secrets. A friend had been watching me for a long time and advised me to operate, and I pulled time. Now he ordered to take a toothbrush and come to “give up” in the morning.

In the reception department, I was met by the older sister of Lucia, who looked like a face and figure to the Sholokhov Don Cossack. She quickly and clearly carried out all the preliminary procedures, changed into hospital pajamas and led the head physician to the office. But at the table of Kimel, for some reason, was not the owner of the office, but the young surgeon Onoshko. Viktor Mikhailovich immediately dumbfounded me with a message that on the eve of the evenings, Alexander Maksimovich suddenly flew to Moscow and return a few days later. But the operation is not canceled. He will do this under the assistant Alexei Mikhailovich. I was familiar with brand new doctors. Two years ago, they, together here, arrived in the city on the distribution of the Arkhangelsk Medical Institute. The turn was unexpected. But I remembered Kimel’s characteristics that these handy guys were born surgeons. And calmed down.

The next morning, Onoshko and Vold surrounded me. Everything worked out perfectly. I quickly got better. On the eve of the discharge, the same “Sholokhovskaya Cossack” with some kind of informal folio under his arm entered the ward.

The team asks you to write gratitude to the book of reviews, ”said Lucy, holding out a folio .

I was amazed that there are such books in hospitals. But this aroused creative forces: during the night I rolled the poem "Book of reviews." The editors and readers liked the poems so much that I published them in the newspaper, then put them in poetic collections twice, and Sasha Kimim, in the role of a constant leading mining ensemble of songs and dances, read the poem “Ur with a bang” from the stage. He was not only an excellent surgeon and a quite professional actor, but the universal favorite of the female part of the polar city. Now they would say - sex symbol. К сожалению, он рано ушёл из жизни именно по этой причине.

После операции я подружился с молодыми хирургами. И стал к ним внимательно присматриваться с профессиональной точки зрения. Они покоряли не только своей могучей внешностью, но завидной скромностью, удивительной простотой и лёгкостью общения.

Будучи собкором республиканской газеты «Красное Знамя» по Печорскому бассейну, я часто летал, ездил и плавал по глухоманным местам, где специально и неназойливо знакомился с выпускниками Архангельского мединститута. Их много встречалось по «медвежьим углам» русского Севера. Как правило, это были мужественные люди, настоящие специалисты, преданные делу врачи. Иногда они казались мне Гулливерами, от которых исходила профессиональная уверенность и душевная доброта в сочетании с глубинной духовностью. Чувствовалась ШКОЛА.

Выбрав удобное время, я решил познакомиться с создателями и хранителями этой школы. И полетел в Архангельск. В ту поездку подружился с ректором института Николаем Бычихиным, профессорами Александром Кировым, Татьяной Ивановой, Виталием Бедило – другом и сподвижником Святослава Федорова, которых выперли из Чебоксар за «крамольную» попытку вживления искусственного хрусталика слепой пациентке. В Архангельске Святослав Фёдоров возглавил кафедру глазных болезней, а Виталий Бедило стал его заместителем. Здесь они получили докторские степени и профессорские звания, реализовали свою идею замены помутневшего глазного хрусталика – пластиковым аналогом. Когда Фёдоров приобрёл мировую известность и уехал в Москву создавать свой знаменитый концерн, кафедру принял Виталий Яковлевич Бедило.

В Архангельске я познакомился с удивительным врачом – главным хирургом бассейновой больницы Георгием Андреевичем Орловым. Он был учителем Амосова. А во время войны, заведуя кафедрой оперативной хирургии, профессор Орлов стал главным хирургом отдела архангельских госпиталей. Ему принадлежит мировая пальма первенства в изобретении методики лечения переохлаждённых конечностей в морской воде. Он открыл специальный госпиталь, в котором лечил иностранных моряков с погибших конвоев, шедших в Архангельск и Мурманск с гуманитарной помощью. В частности, массовое охлаждение моряков погибших конвоев PQ -17 и 18.

Читатель, конечно, знает и помнит, что в мире всё закольцовано, если человек не сидит на месте и следует девизу героев В.Каверина. При этом условии жизнь не знает расстояний и границ. Моя любимая невестка Елена работала в одном из крупных новозеландских госпиталей «North Shore» - главном лечебном учреждении северного Окленда. (Читай очерк «Саркома»). Не склонная к эмоциональным всплескам, однажды она приехала с работы явно возбуждённая и рассказала, что минувшей ночью в её палату положили любопытного дедушку, почти что земляка…

I asked:

-Что, из иммигрантов первой волны? Наверное, очень древний?..

-Нет, коренной новозеландец. И по здешним стандартам - совсем не древний – чуть за 80. Поступил с желудочными коликами, но уже подправился и довольно бодро, даже с самоиронией, ответил на все мои вопросы. Затем говорит:

- Я вижу, ты русская…

-Вы определили это по акценту?

-Не только…У русских женщин есть…(он произнёс два слова, которых я никогда не слышала в английском и, к сожалению, не запомнила, чтобы посмотреть в словаре). - Меня выхаживали русские сёстры, когда я лежал в госпитале. Это было в 42-ом году. Мы шли конвоем Р Q 17-18 и немцы разбомбили нас, а русские моряки вылавливали в ледяной воде остатки команды и отправляли в госпиталь…

-А где находился госпиталь?

-Ты, наверное, не знаешь… Россия очень большая страна, а это был маленький северный городок, где всё построено из брёвен: дома, тротуары и даже мостовые - всё деревянное…Называется Архангельск…

-Случайно я этот городок очень хорошо знаю, - сказала Лена. - Я там родилась, выросла, закончила школу, медицинский институт, вышла замуж и родила первого сына… Все мои ближайшие родственники - коренные поморы и жители этого городка. Он уже давно не вполне деревянный…

Старик обрадовался так, будто встретил родную дочь, которую не видел с рождения. Он высвободил из-под простыни ноги и показал обезображенные конечности - без единого пальца. Затем по-отцовски взял Ленину руку и доверительно сообщил:

-Я должен был умереть совсем молодым, двадцатилетним…Но мне попался замечательный доктор, который отрезал только эту мелочь и сохранил главное - жизнь…

-Это было очень давно и, вероятно, вы забыли имя доктора? - спросила Лена, тайно надеясь, что старик назовёт знакомое имя кого-нибудь архангельских врачей.

-What you?!. Разве человек может забыть своего Спасителя?!. Того парня звали Жорж Орлофф…

-В таком случае, мистер Питерс, должна сказать вам, что профессор Георгий Андреевич Орлов был моим институтским учителем и учителем моего мужа по кафедре госпитальной хирургии…

- That cannot be … That ` s impossible …(Не может быть…Невозможно…) - повторял старик, всё крепче сжимая Ленину руку своей костлявой пятернёй, изуродованной фиолетовыми рубцами. В выцветших глазах Эдварда Питерса появились слёзы…

-Всё может быть, - сказала Лена. Она была взволнована этим невероятным знакомством. - Мой отец тоже моряк, 40 лет бороздил мировой океан, побывал почти во всех странах мира, вышел на пенсию и живёт в Архангельске. Так что я многое знаю о людях этой профессии. Правда, мой отец моложе вас. Немного моложе…Всего на несколько лет… А сейчас, мистер Эдвард, вам надо отдыхать. Даже положительные эмоции хороши в меру. - И она покинула палату…

Выслушав удивительный рассказ невестки, я сказал:

-Теперь старику Питерсу необходимо присвоить звание адмирала новозеландского флота (в отставке), назначить командиром подводной лодки и отправить на разведку алмазов в район деревни Миндюкино, предварительно напоив спиртом её граждан. Затем при посредстве перископа обнаружить собственного чернокожего внука и далее - всё по сценарию Михаила Евдокимова…

Дело в том, что несколькими неделями раньше мы получили из Архангельска (от Лениного брата, тоже врача) бандероль с видеокассетой трагикомедии Михаила Евдокимова «Не валяй дурака», так что я еще пребывал под свежим впечатлением от фильма. А Лена рассказала о конкретном человеке, добровольце из далёкой Новой Зеландии, который в страшные годы лихолетья помогал моей родине сражаться с фашизмом и заглянул в глаза смерти. Многие его товарищи, такие же добровольцы, положили свои жизни на алтарь всеобщей Победы...

Это был пятничный вечер. Впереди - два выходных, в течение которых я надеялся договориться с невесткой об организации встречи с Эдвардом Питерсом. Лена легко согласилась на такой контакт и предложила устроить встречу прямо в госпитале, предварительно испросив согласие старика на интервью. Сделать это можно будет уже в понедельник, после утреннего врачебного обхода, поскольку таких больных долго в стационаре не держат.

Я, конечно, обрадовался редкой возможности, хотя ещё совершенно не представлял, о чём буду говорить с человеком, который более шестидесяти лет назад лежал в советском госпитале, предельно переохлаждённый беломорской водой, а тридцатилетний хирург Георгий Орлов лихорадочно искал методы спасения моряков с погибших английских конвоев…

* * *

Осенью 1976 года я опубликовал в журнале «Север» документальную повесть «Архангелы в белом», посвящённую выпускникам и преподавателям Архангельского медицинского института. Я во множестве встречал воспитанников этого вуза в глухомани северных и арктических широт, куда только вертолётом можно долететь. И то – в хорошую погоду. Как правило, это были люди особого склада, одержимые профессией и безгранично преданные клятве Гиппократа. Работая над повестью, я несколько раз встречался с профессором Орловым, даже бывал у него на операции в бассейновой клинике водников имени Семашко, где Георгий Андреевич возглавлял хирургическую службу. Во время продолжительных бесед он посвящал меня в детали трагической истории спасения иностранных моряков в специально оборудованном для этого госпитале. Но Георгий Андреевич не упоминал, что среди пострадавших были новозеландцы. Для врача такие детали не имеют значения. Будучи начальником отдела всех эвакогоспиталей, расположенных в северном городе (а их было очень много), Орлов не только ежедневно оперировал раненых, но ещё руководил кафедрой оперативной хирургии медицинского института, в котором за годы войны было подготовлено более 900 врачей. При этом он не прерывал научной работы и защитил докторскую диссертацию.

Большой заслугой профессора отечественная хирургия считает разработку и внедрение классической методики лечения переохлажденных конечностей в морской воде. И сегодня метод Орлова считается непревзойдённым.

Разве не символично, что моя рука неоднократно касалась руки человека, спасшего мистеру Питерсу жизнь? Я расскажу ему, что в числе довоенных учеников Орлова был будущий академик - один из крупнейших хирургов ХХ века Николай Михайлович Амосов, с которым мне посчастливилось встречаться и писать о нём. И хотя Георгия Андреевича уже давно нет в живых, люди, спасённые им, ещё существуют в далёких странах и помнят своего Спасителя.

Более того, поразительность жизненных сплетений на нашей планете я продемонстрирую своему новому знакомому ещё одним парадоксальным стечением обстоятельств. Мой сват - Валентин Петрович Есаулов, отец Лены, будучи четырнадцатилетним мальчишкой, добился зачисления в Соловецкую школу юнг, где сидел за одной партой с таким же юнгой и тёзкой своим - Валентином Пикулем - будущим знаменитым писателем, автором трагического романа «Реквием по PQ 17—18»…

И ещё расскажу мистеру Питерсу о том, что после Воркуты я пять лет жил в Архангельске на улице Тимме. Моя квартира находилась в многоэтажном доме, расположенном внутри квартала. Из окон восьмого этажа хорошо просматривалось старое Кузнечёвское кладбище, давно закрытое для новых погребений. С незапамятных времён кладбище занимало довольно обширную территорию на северо-восточной окраине города, где зыбкие грунты считались непригодными для капитальной застройки. Но, начиная с шестидесятых годов, современные строительные технологи двинули многоэтажки именно в этом направлении, и кладбище оказалось в центре города, хотя традиционный центр со всеми областными учреждениями по-прежнему тянется по берегу Северной Двины…

В хорошую погоду я ходил в центр города по тропинке, петлявшей вдоль старого кладбища, и невольно обращал внимание на обилие захоронений с иностранными фамилиями. Поэт Вадим Беднов - коренной архангелогородец - рассказал мне, что это могилы английских моряков, погибших при сопровождении конвоев с оружием и продовольствием, направляемых в Советский Союз странами антигитлеровской коалиции.

Всякий раз, проходя мимо этих захоронений, я невольно вспоминал прекрасную повесть Константина Паустовского «Судьба Шарля Лонсевиля» и рассказ писателя об истории её создания. Я многократно перечитывал повесть и по-хорошему завидовал большому русскому художнику, который сумел оттолкнуться от заброшенной могилы наполеоновского артиллериста и превратить врага - в полезного для России человека, а литературный текст - в образец высокой художественной достоверности…

Конечно, ни тогда, ни значительно позже я не мог представить себе, что через три десятилетия после отъезда из Архангельска окажусь на другом конце Земли, у Южного Полюса, и появится почти фантастическая возможность поговорить с одним из тех, чьи товарищи навсегда остались лежать в холодной земле русского Севера…

Мы договорились с Леной, что она позвонит мне в понедельник после полудня и скажет, когда я смогу подъехать в госпиталь. Да и вообще: согласится ли больной человек встретиться с бывшим русским журналистом. Ведь Лена ничего не сказала ему обо мне, а у англичан являться без приглашения или без предварительного согласования даже к близким людям - признак дурного тона…

Я не мог понять, отчего так велико было моё волнение в ожидании встречи? Ведь случалось брать интервью у людей очень знаменитых, порой труднодоступных для журналистов, не имеющих соответствующих рангов и аккредитаций. К тому же я почти наверняка знал, что «Судьбу Эдварта Питерса» не напишу, потому хотя бы, что трагическая судьба конвоя PQ 17 - 18 прекрасно описана Валентином Пикулем…

Отчего же я так заблаговременно собрался и не отхожу от телефона? И машину давно выгнал из гаража, чтобы, не дай Бог, не замешкаться, не опоздать, хотя езды до госпиталя каких-нибудь 15 минут. Предчувствие чего-то неожиданного?.. Вероятно. Ведь в моей жизни было много случаев, в реальность которых трудно поверить. Но я-то знаю, что они были. И вот очередная судьба…

Я вспомнил информацию в Интернете о том, что 1 сентября 2001 года в Архангельске состоялась встреча российских ветеранов войны и общественности города с английскими моряками-ветеранами. Событие посвящалось 60-летию со дня прибытия в северный порт первого конвоя с оружием и продовольствием. Всего за годы войны их было около сорока. Но не всем, к сожалению, удалось достигнуть цели.

На кладбище английских моряков состоялся траурный митинг…

Лена позвонила задолго до оговоренного времени и полушепотом произнесла в трубку, что свидание невозможно: час назад Эдвард Питерс скончался от острой сердечной недостаточности…

* * *

В результате многочисленных знакомств, бесед, застолий с выпускниками и преподавателями Архангельского мединститута родилась документальная повесть "Архангелы в белом» (Журнал "Север"№10, 1976г.)

Конечно же, я узнал, что самым знаменитым выпускником института был Николай Михайлович Амосов. Ещё бы не узнать, когда стены буквально дышали его присутствием. Но в той публикации я только упомянул о нём с чужих слов. А чтобы серьёзно писать о выдающемся хирурге и кибернетике, необходимо было личное знакомство. И тут снова проявился закон всемирного кольцевания…

Через 40 лет после окончания АГМИ Николаем Амосовым, этот же институт закончили мои дети. Теперь они проходили двухгодичную интернатуру. Чуть раньше мы с женой переехал из Воркуты в Архангельск по рекомендации врачей, которые опасались за её жизнь после очень тяжёлого инфаркта.

Было начало лета. Мы собирались везти внука на киевскую дачу. Но вдруг позвонил Бычихин и попросил зайти по срочному делу. Естественно, я тут же собрался и поехал.

Николай Прокопьевич – очень уравновешенный вологодский мужик, прошел путь от фельдшера в интернате инвалидов войны до классного хирурга, профессора и ректора института, причем путь этот был без поддержки всяких «волосатых рук». В тот раз он взял с полки и положил передо мной кипу бумаг – в папках и россыпью.

-Вы, конечно, знаете, что мы собираемся широко отметить 50-летний юбилей института. Ректорат, партийная, профсоюзная и комсомольская организации обращаются к вам с просьбой: из этой стопы докладов, рефератов и воспоминаний ветеранов сделать удобоваримую книгу разумного объёма…

Of course, I agreed. А двое приглашённых студентов помогли упаковать этот «первоисточник» в картонную коробку и отвезти домой на машине хозчасти. Через несколько дней я улетел в Киев, намереваясь начать работу над книгой с посещения клиники Николая Амосова. Тем более, что Бычихин собирался ему позвонить и договориться о моём посещении.

По телефону мы условились с Николаем Михайловичем встретиться в его клинике на Спуске Степана Разина. Эту известную в мире клинику Амосов создал с нуля и много лет руководил ею. Признаться, я вошёл в храм медицины, трепеща от предстоящей встречи. В вестибюле висел плакат:

"ПРОСЬБА К РОДСТВЕННИКАМ И ПОСЕТИТЕЛЯМ - ВЗЯТОК ОБСЛУЖИВАЮЩЕМУ ПЕРСОНАЛУ НЕ ПРЕДЛАГАТЬ".

Это было в стиле жизненных устоев Амосова, его нерушимое кредо – всегда и во всём. Он работал, как чёрный вол, в двух институтах, но получал одну зарплату. В приёмной я назвался секретарше - молодой, симпатичной, гладко причёсанной женщине в госпитальной одежде. Она поднялась навстречу, сказала, что Николай Михайлович ждёт меня, и проводила до начальственной двери. Кабинет оказался большой и очень скромно обставленный – никаких посторонних вещей и портретов.

Маленький человечек в белом халате и колпаке сидел за письменным столом в глубоком кресле, подобрав под себя ноги. Академик чистил яблоко, резал его на дольки и бросал в больную чашку с дымящимся чаем. Он даже не пошевелился навстречу журналисту. Только слегка кивнул, не отрываясь от чайного дела.

-Вы с магнитофоном, - спросил хозяин кабинета, и отхлебнул из чашки. Затем выловил ложечкой яблочную дольку и отправил её в рот.

Собираясь на это непростое интервью, я не мог определиться с магнитофоном: брать – не брать? Многие высокопоставленные люди не любят, когда ведутся записи, и просят выключить аппаратуру. Почему-то мне казалось, что это в полной мере относится к Амосову. В моём сознании превалировала информация о жёсткости Амосова.

Был жаркий июльский день, но я надел костюмный пиджак и положил в боковой карман диктофон «Грюндиг» с трёхчасовой кассетой. Перед входной дверью незаметно включил его.

-Нет, - соврал я. – Только блокнот и ручка.

-Напрасно, - покачал головой Николай Михайлович. - Потеряете много информации. – Давно из Архангельска?

-Два дня…

-Колбаса там появилась?

-Not yet…

- Ну, довели Россию…Ну, довели…

Хотелось рассмеяться. Но я подумал, что академик разыгрывает, пытаясь выведать мою политическую ориентацию. А «Грюндиг» писал. Я представил себе, что если когда-нибудь удастся опубликовать это интервью в полном объёме, то мне никто не поверит без подтверждения голоса автора. Но я тут же усомнился, что такое время наступит. (Было лето 1982 года). Амосов пристально посмотрел на меня, улыбнулся одними уголками губ и спросил:

-Вы партийный?

-Yes. Я долго работал в партийной печати. Был представителем Коми обкома, собкором газеты «Красное знамя» в воркутинском промышленном районе, а беспартийных на эту должность не берут. Членом КПСС стал поздно – в тридцать четыре года.

-А моя партийность не пошла дальше пионерского отряда. Когда во время коллективизации у моего дяди отобрали лошадь и корову, я понял: с этой бандой мне не по пути…

Я дипломатично промолчал, не зная, как вести себя с этим выдающимся человеком, откровенно презирающим систему и политический строй, при котором жил и отважно работал…

-Удивительно порой переплетаются человеческие судьбы, - говорил Николай Михайлович, попивая чай из большой керамической чашки. - Академик Лошкарёв уже работал в освобождённом Киеве, создавал свой институт, формировал новую науку кибернетику, о которой я ничего не знал. Как не знал, что Киев станет для меня родным городом, изберёт своим академиком, создаст условия для реализации многих мечтаний юности. Путь к этому лежал через мучительные искания, огорчения и радости, через всё, что должен познать и пережить человек, посвятивший себя науке. Я не изобрёл искусственное сердце, но научился капитально ремонтировать живые человеческие сердца. Механику этого дела я описал в книге «Мысли и сердце». Теперь руковожу отделом медицинской кибернетики и занимаюсь мудрствованиями, которые волновали меня ещё в Череповце. Я пытаюсь создать модель личности. Мне кажется, что есть возможность при помощи кибернетики разложить по полочкам самые сложные проявления интеллекта – и даже с перспективой на его развитие выше уровня человеческого разума. К сожалению, мне очень трудно убедить скептиков. Для этого нужно воспроизвести интеллект - в программах. На этом пути стоят огромные трудности. Предмет исключительно сложен для понимания, поскольку лежит на стыке физиологии, психологии, техники и даже философии. Боюсь, что мне не хватит оставшейся жизни, которую я всячески стремлюсь продлить, чтобы осилить хотя бы полдороги к достижению цели. Остальное доделают мои соратники и ученики. Непременно доделают…

Расставаясь, Николай Михайлович подарил мне свою книгу «За пределами разума», только что вышедшую из печати. Другие его умные книги и газетно-журнальные публикации я ревностно собирал многие годы, как одержимые нумизматы и филателисты собирают бесценные раритеты. Заглавным экспонатом в моей картотеке была популярная журнальная статья «Бег от инфаркта». С этой публикации началось мое заочное знакомство и преклонение перед удивительным гражданином нашего смутного времени.

К сожалению, жизнь не предоставила мне возможности продуктивно использовать рекомендации академика – слишком напряжённым оказался ритм, а сердцу не хватило запаса прочности и степени свободы. Маленькое и беззащитное перед огромностью жизни, оно многократно давало сбои и даже сходило с дистанции…

С того июльского дня в клинике на киевском Спуске Степана Разина берут начало наши встречи. Не очень частые, но перевернувшие все мои понятия о предназначении человека на земле. Не говоря об этом ни слова, Николай Михайлович учил меня гражданскому мужеству. Учил личным примером скромнейшего человека, выдающегося учёного и неутомимого труженика. Он основательно внедрил в моё сознание эту непростую науку. Вечная ему память и неистребимая благодарность.

Общение с неординарным вологжанином было одной из главных причин, по которой мне никак не хотелось покидать родину. Даже временно. Но, оказалось, - навсегда. Поскольку советская власть незаконно лишила меня российского гражданства. Пусть этот позорный факт останется на предательской совести её вассалов.…

* * *