Что вслед за митингами?

Народ на митингах сказал свое слово. Власть его полностью проигнорировала. Партии, прошедшие в Думу, не стали раздувать из искры пламя, согласившись работать на условиях, предложенных властью. И впрямь, зачем им дальнейшая демократизация процесса? Ведь если настаивать на проведении настоящих выборов, придется допустить к ним «Парнас», нацболов, а также партии, которые создадут Михаил Прохоров и Алексей Навальный. Тогда, глядишь, результаты коммунистов, «эсеров» и жириков снова пойдут вниз.
Зимой по морозцу трудно будет собрать такие митинги, которые прошли в субботу. А если протестное движение пойдет на спад, власть тем более не станет откликаться на требования масс. Но нынешнее противостояние имеет большое значение.
Сегодня мы видим протест сытых. Тех людей, которые вышли на улицу не столько потому, что в стране плохо жить, сколько потому, что жить противно. Многие люди почувствовали себя оскорбленными и прямо заявили об этом.
Власть хорошо понимает, что нынешние оскорбленные не сметут путинского режима, поскольку не станут преступать закон. Сытым есть что терять. Они не станут подставлять свои головы под дубинки ОМОНа, не станут бесконечно мерзнуть на площадях, не станут менять стабильную работу на нестабильное существование профессионального революционера.
Вопрос в том, понимает ли власть другое. То, что сейчас в Европе уже началась вторая волна серьезного экономического кризиса. Как показал опыт первой волны, российская экономика от вируса, занесенного с Запада, страдает гораздо тяжелее, чем сам Запад. Одно лишь падение цен на нефть способно разом сделать нашу страну нищей. И в этой ситуации возможен уже не только бунт сытых, а еще и бунт голодных — тех, кому нечего терять, тех, кто готов идти до конца, тех, кто может смести все на своем пути.
Проблема бунта голодных обычно в том, что он нуждается в вожаке из лагеря сытых. Иначе говоря, пока элиты поддерживают режим, он, скорее всего, остается цел. Но оскорбленные элиты начинают вести себя прямо противоположным образом. Иррациональную ненависть широких масс они наделяют смыслом. Они рационально объясняют голодным, что их трудности — не случайность, а закономерное следствие существования нынешнего режима.
Бунт сытых может не иметь никакого значения, если экономическое положение страны улучшается. Однако подобное улучшение рано или поздно достигает предела. И тогда долго копившаяся ненависть сытых, соединяясь с внезапно возникшей ненавистью голодных, формирует страшную для правителей смесь. Ведь если голодные уважают свою власть, они готовы какое-то время терпеть трудности ради высших целей, но если они власть не уважают, падение режима становится практически неотвратимым.
На эту тему у Булата Окуджавы есть два мудрых четверостишия:

Вселенский опыт говорит,
Что погибают царства
Не оттого, что тяжек быт
Или страшны мытарства

А погибают оттого
(и тем больней, чем дольше),
Что люди царства своего
Не уважают больше.

При сочетании бунта сытых с бунтом голодных вероятность гибели царства чрезвычайно велика. Но что же возникнет на обломках?
Это уже зависит в основном от действий власти, от того, какие она ставит перед собой задачи.
Если задачей является продержаться как можно дольше, а «после нас хоть потоп» — вероятность смены авторитарного режима демократией невелика. И буйство митингов может лишь ускорить появление нового авторитарного режима во главе с каким-нибудь представителем бунта сытых.
Если же задачей является мягкая трансформация режима, с тем чтобы в дальнейшем избежать подобных катаклизмов, то власть может пойти навстречу элитам и совместными усилиями попытаться направить растущий протест на созидательные, а не разрушительные цели.
Иначе говоря, власть может пойти путем Гинденбурга, чтобы проложить дорогу новому Гитлеру, а может — путем Хуана Карлоса, трансформировавшего авторитарный режим Франко в демократию. Чрезвычайно важно, какое решение в нынешней ситуации выберет Путин. У него еще есть пока возможность исправить последствия своих самоуверенных действий.

Дмитрий ТРАВИН, научный руководитель Центра исследований модернизации Европейского университета в Санкт-Петербурге