Причина смерти — прочерк

Мы не обращались в Страсбургский суд, посчитав, что мы счастливые люди и мой ребенок вернулся домой. Спустя десять лет я думаю, что может быть, это было не совсем верно. Но у некоторых погибли близкие, и мы решили, что они имеют моральное право обращаться в суд. Правда, не особенно видно, что ведется расследование или предпринимаются попытки что-то установить. И нет никакой уверенности, что изменится что-то. Дело то открывают, то закрывают на протяжении десяти лет. Нет никакой уверенности в том, что дело сдвинется.

Иногда я слышу от людей, что негоже и нехорошо со стороны родственников наживаться и зарабатывать на гибели близких. Я слышу эту уже на протяжении десяти лет и считаю, что эти высказывания подловатые. У некоторых погибли все, но основная масса людей подавали иски не столько в целях срубить с родимого государства денежки. Это была возможность заставить государство, заставить правительство заниматься расследованием этого дела. Люди понимают, что если бы ребенку ввели антидот, он был бы жив, все было бы нормально. Я понимаю людей, которые это пережили и вышли живыми. В принципе, теперь они живут нормальной полноценной жизнью. Все эти иски — попытка людей добиться правды. Люди живут с этой болью.

Очень страшно смотреть, как люди хоронят своих детей. Более страшных похорон я в своей жизни не видела никогда. Я знаю много людей, которые не собираются сдаваться. Мы будем требовать, чтобы нам рассказали, что произошло. Никто же не просит вывесить формулу ядовитого газа в соцсетях, просто расскажите врачам, от чего лечить людей. Я думаю, что скрывать — это просто преступно. Чье-то пошатнувшееся здоровье — на совести людей. Они выжили и были спасены, а дальше их оставили погибать.

Все эти отписки и отговорки, которые получали пострадавшие при Норд-Осте, не выдерживают никакой критики. Каждый имеет право узнать, как погиб его ребенок или родители. Но до сих пор у многих погибших в графе "Причина смерти" стоит прочерк.

В первые дни в суматохе, когда забирали тела из моргов, у кого-то было написано "пулевое ранение" или "смерть от воздействия неизвестного газа". А потом вся эта информация просто была вычищена. Когда мы забирали Сашку из больницы, у нас была выписка, но без результатов анализов. Нам просто сказали, что анализы не готовы.

Я не хочу клеймить врачей. Я знаю, какому страшному давлению подвергались врачи и заведующие больниц. Они в истерике пытались дозвониться 26 октября 2002 года хоть куда-то, кому-то в Минздрав, чтобы узнать, чем лечить людей. Врачам никто им не отвечал или просили больше не звонить. Представьте, людей привозят живыми, а в больницах они умирают.

Я ни секунды не сомневаюсь в профессионализме спецназовцев. Каждый из них не может быть уверен, что вернется к жене и ребенку вечером. У меня к ним нет претензий и вопросов, только благодарность.

Заводить уголовное дело на сотрудников спасения — дохлый номер. Отвечать за это должен кто-то из высоких чинов. Наверняка, когда приняли решение о штурме, были несогласные, которые просто не смогли сопротивляться решению, которое считали неправильным. Понятно, что штурм готовился заранее, но, видимо, операция по спасению готовилась не с такой тщательностью. Очевидно, что спасенных могло быть больше.

В этом году десятилетняя годовщина. В будущем году про Норд-Ост тоже вспомнят, но будет меньше публикаций, потому что дата будет не очень круглая. Сегодня много публикаций с воспоминаниями, но форме, интересной для зрителей передачи "Пусть говорят". А хочется другой передачи, с другими вопросами. Хочется более глубокого расследования. Наверное, нам надо ждать, когда что-то изменится в стране. Надеюсь, что на это нужно не десять лет.

Комментарий взят по телефону

Норд-Ост. 10 лет назад. Прямой репортаж с места событий

PublicPost следит в прямом эфире за событиями 2002 года — от захвата заложников в здании Театрального центра 23 октября до поиска и опознания жертв. >>>