СПОСОБ БОРЬБЫ С УДУШЬЕМ

28.01.11 – 15 лет, как умер Иосиф Бродский

Бродского я открыл для себя совсем недавно, всего лет десять-двенадцать назад. Как наивный молодой астроном-любитель – «беззаконную комету», рассматривая поэтический небосклон в самодельный телескоп.

Помню своё состояние, когда я бормотал эти строчки:

"Гражданин второсортной эпохи, гордо
признаю я товаром второго сорта
свои лучшие мысли, но дням грядущим
я дарю их как опыт борьбы с удушьем…"

Удивительно, но, занимаясь переводами поэзии (а переводил я с нескольких языков − английского, французского, словацкого, чешского, болгарского, новогреческого и даже с языка непали), я никогда не испытывал абсолютно никакого насилия. Ни внутреннего, ни внешнего. В переводы я окунулся как-то вдруг, но увлечённо и сознательно.

Внезапно обнаружилось, что строчки, написанные на чужом языке, волнуют и вдохновляют меня так же, как картины любимой сибирской природы, гималайские пейзажи или фрагменты нашей тусклой провинциальной действительности.
Нынешним «партии и правительству», которые когда-то настойчиво побуждали талантливых поэтов советской эпохи «уходить в переводы» (чтобы, значит, ничего не наворотили в своих собственных стишатах), сейчас, что называется, основательно не до того. То, чем вы занимаетесь в свободное от заботы о насущном куске время, становится лишь вашим собственным делом. Даже если бы вы и захотели, ощущая мазохистскую потребность в «героизации» личной творческой биографии, чтобы власть обратила на вас своё неблагосклонное/благосклонное (нужное подчеркнуть) внимание, с сожалением «пришлось бы констатировать», что «во времена тирании» институт цензуры всё же предполагал определённое качество рецепции художественных текстов. Большинство нынешних цензоров и идеологов надо бы гнать в шею со службы в связи с их полной профнепригодностью…

Увлечение поэзией Бродского пришло ко мне совершенно неожиданно. Словно бы в моей поэтической комнате, где в причудливом беспорядке были разбросаны старые книги в потёртых переплётах и с множеством закладок, где даже пыль лежала на привычных местах, кто-то вдруг взял и открыл окно.

Сквозняк похозяйничал в комнате так, что с тех пор я не могу найти многих вещей, ещё вчера казавшихся мне очень важными. Да честно сказать, я их и не ищу. Многие известные имена русской-советской поэзии, равно как и плохие переводы поэзии мировой, я с тех пор так ни разу и не открывал.

Стихи Бродского сразу потрясли меня прозрачностью и глубиной синтаксиса, безупречной ритмической организацией. Они были плотны, как солёная вода Мёртвого моря, и не давали проникнуть вовнутрь, оставляя ощущение их цельнорождённости, почти литья. На поэтической их ткани не проступало никаких швов, канвы, торчащих ниток (а все профессионалы знают, что огрехи в отделке текста всегда остаются на теле стихотворения как родимые пятна).
Томик стихов Иосифа Александровича долго путешествовал со мной по Непалу и Тибету (во время экспедиции команды сибирских альпинистов на Эверест). Так же, как томик Байрона сопровождал Одена в его исландской поездке. Именно там, в далёких и суровых Гималаях, пришло понимание масштабов поэзии Бродского. Его тексты оказались удивительно соразмерны высочайшим горным вершинам. Они дополняли и венчали планету современного русского языка, как венчают наш «земшар» (Хлебников) Эверест или Аннапурна.

Ничуть не слукавлю, если скажу, что переводить английские стихи Джозефа Бродски на его родной язык было занятием невероятно увлекательным и доставлявшим колоссальное удовольствие. Его мелодия и интонация, узнаваемые, как папиллярные линии на отпечатках пальцев, проявлялись в английских строчках, как проступают симпатические чернила на бумаге при нагревании. Но главное (что буквально бросалось в глаза) − дикция русского Бродского, выраженная в грамматических структурах и тонких речевых средствах чужого языка, оказывалась очень уместной, словно бы присущей английскому изначально. Тогда я впервые подумал о том, что ранний опыт чтения, изучения и перевода поэтов-елизаветинцев и Джона Донна оказал на Бродского колоссальное влияние, обогатив его поэтический генОм английским «метафизическим» гЕном. Его русская поэзия несла в себе видовые черты английских его стихов задолго до того, как он начал их писать…

Важнейшей составляющей гармонии стиха является целостный его характер. Наивысшей же формой выражения целостности, как представляется, является образ. Метафорически он напоминает мне вспышку блица в тёмной комнате. Вы заходите туда и сразу на что-то наталкиваетесь, чувствуете сквозняк, хлопанье штор, чьё-то шумное дыханье, запах сигарет, беглый аромат чьих-то духов и т. д.

Зрительный, звуковой, живописный ряд стихотворения − всё это пазл, которому в сознании поэта ещё только предстоит сложиться. Лишь образ, как вспышка света, собирает все эти разнообразные сигналы в единое целое. Именно стихи Иосифа Бродского, собрав воедино все видовые черты поэзии английской и русской, явили миру образец нового поэтического языка, чрезвычайно высокой плотности.

Вспоминаю, как я вдруг взялся переводить шекспировские «Сонеты». Я сделал это тотчас же после окончания работы над переводами английских стихов Бродского, составивших книжку «Письмо археологу…». Не могу сказать, что именно побудило меня тогда отложить в сторону незаконченный перевод поэмы Одена и книгу собственных стихов. Но я вдруг почему-то отчётливо осознал, что должен в первую очередь сделать именно это. Воскликнул «Эврика!» и взялся переводить Шекспира. Надо сказать, что драмам Шекспира повезло с переводчиками − на русском языке они живут в версиях признанных мастеров жанра, таких как М. Лозинский, В. Левик, Б. Пастернак… С сонетами всё не так. Но это другая история. Мне показалось, что интерпретировать Шекспира с помощью романтических штампов ХIХ века ни в малейшей степени не созвучно ни духу сегодняшнего времени, ни уровню культурных, технических и лингвистических метаморфоз, которые претерпел язык современной поэзии. Сейчас переводить, так же как и писать, как будто в литературе не было такого мощнейшего реформатора языка, как Бродский, абсолютно невозможно. Думаю, над этим вопросом должны поразмышлять все нынешние поэты и переводчики поэзии. Ведь нынешний читатель уже живёт в реальности «после Бродского».

Вглядываясь в это удивительное явление культуры, которое зародилось в недрах ХХ века, и носило имя Иосиф Бродский, я всё чаще думаю о том, какая же человеческая судьба стояла за ним, какой удивительный, поистине «шекспировский характер»…

Фото: images.yandex.ru

Великий поэт − в своём космическом одиночестве фигура всегда трагическая. Живущая в грядущем и это самое грядущее властно формирующая. Опыт его не пригодится никому, хотя важен всем. Да и что мы будем знать о нём достоверно? То, что он пожелал нам сообщить? Как и в случае с Шекспиром.

Всякий гений испытывает иллюзию, что он способен предвидеть будущее, т. к. ему дано получать знание о мире всеми возможными способами одновременно − аналитическим, интуитивным и посредством откровения.Гении знают всё о природе вещей и человека и устают от их предсказуемости. В результате они становятся частью будущего, но совсем не той, каковой они предполагали быть. Мифы, так тщательно создаваемые ими при жизни и оберегаемые после их смерти, рассеиваются как дым на ветру времени.
А великая поэзия всегда была и останется самым надёжным «способом борьбы с удушьем» и историческим беспамятством. Всегда.