Вера и догма

Практически все наблюдатели из числа следящих за событиями в России, независимо от своих политических взглядов, были как минимум озадачены, узнав, что московская студентка вполне славянского экстерьера, Варвара Караулова, приняла решение бежать в ИГИЛ. Все, естественно, кинулись к экспертам, в первую очередь к психологам, за разъяснениями; эксперты дали глубокомысленные ответы, ничуть не развеивая сомнений. О вдумчивости ответов и квалификации специалистов свидетельствует хотя бы один из предложенных способов распознания завербованных и распропагандированных: у них «рассеянный взгляд, глаза будто стеклянные».

Никто почему-то не задается действительно осмысленным вопросом: а куда, собственно, этим студенткам сегодня бежать?

Гимназисты до революции бежали в Америку, но сегодня и Америка не та, и путь в нее открыт разве что для солидных господ. Если подняться на уровень выше подросткового, века полтора назад у ровесниц Карауловой был другой путь: в народ. В народе на них, как правило, доносили полиции, их забирали в кутузку, а там ждала развилка: либо, для большинства, разочарование и возвращение в буржуазный истеблишмент, либо дальнейшая радикализация на пересылках и в тюрьмах, бомбы и террор, а это уже не так далеко от идеалов ИГИЛ.

Сегодня народа в любом случае нет: то, что раньше этим словом обозначали, сидит у телевизора. Не прибегая к экспертам, можно легко догадаться, что унылая телепропаганда не кажется убедительной с позиций юношеского максимализма. С одной стороны, она предлагает прошлую войну с немцами, где-то между татаро-монгольским игом и Куликовской битвой, какую-то тщетно гальванизируемую бородинскую панораму. С другой — якобы стонущих под фашистским игом соотечественников из ДНР, ради которых и гальванизируем. Но враг — это по определению чужой, немца мы тогда не видели и верили, что он страшный, а украинца видели все, у самих дядя украинец и гостили у него на Полтавщине.

Ситуация, порождающая замыслы вроде того, который попыталась реализовать Варвара Караулова, кое в чем напоминает времена моей собственной юности, хотя и с существенными отличиями. Телевизор был меньшим соблазном, но пропаганда, пусть обленившаяся и заштампованная, была тотальной, и мы ей инстинктивно не верили. Каждый замышлял свой план побега, хотя вариантов было мало. С другой стороны, Запад в тогдашнем противостоянии тяжеловооруженных идеологий предпринимал кое-какие меры отпора, и мы слушали «голоса», которые в ту пору, что скрывать, были тоже вполне пропагандистскими, с приведением ставок заработной платы и цен на огурцы, а у нас огурцов вообще не было в продаже по полгода.

Не в огурцах, конечно, дело — дело в идеологии, которая с известных пор служит заменой религии или даже сливается с ней. Идеология есть способ получить мгновенный эффект в области приобретения убеждений: не последовательность визитов к портному со множеством примерок и последующих поправок, а магазин готового платья, и молодежь предпочитает модели поярче. При этом желание окончательно и полностью осчастливить мир, даже ценой кровавых жертв, в конечном счете лишь оборотная сторона желания осчастливить себя, обрести героическую позу, для которой скудная на подвиги реальность дает все меньше поводов. В идеологии не было никакой нужды, пока духовная сфера была полностью оккупирована религией, то есть приблизительно до эпохи Просвещения — именно к ней восходит ныне уже давшее сильную трещину разделение на левых и правых.

Каждый проект перестройки мира, неважно в какую сторону, является на свет с готовой идеологией, как это было с французской революцией.

Рабовладельческий строй не был таким проектом, смешно считать идеологией неуклюжие попытки Аристотеля оправдать рабство, на которые никто в оправдание рабства не ссылался, и точно так же обстояли дела с феодализмом. Проблема возникла с зарождением капитализма, очень скоро отвергнувшего религию в качестве обязательной присяги на верность и отпустившего население, хотя и не всех сразу, на вольный выпас. Дэниэл Белл, один из ведущих социологов прошлого столетия, отмечал, что капитализм как таковой не порождает собственной идеологии, в том числе религиозной. Это не значит, что он не порождает идеологий вообще, — освободившееся личное пространство, напротив, этому способствует, — но большинство этих идеологий капитализму враждебны: именно в его недрах зародился марксизм. И когда, по окончании Второй мировой войны, Западной Европе угрожал соблазн коммунизма, ЦРУ за неимением собственного идеологического проекта не придумало ничего лучше, чем пропагандировать там авангардное искусство и музыку и тайно финансировать один из ведущих интеллектуальных журналов того времени, Encounter.

Будь кругозор российских психологов пошире, они бы заметили, что побег под знамена ИГИЛ — весьма распространенное средство катапультирования из мещанского благоустройства на Западе, очень часто даже для юношей и девушек, которые никакого контакта с исламом в любых его формах дома не имели, в том числе евреев. Более того, во многих случаях для этого не требуется никаких усилий со стороны исламистов: обращение происходит в результате собственного поиска и контакта. Религия в большинстве случаев передается из поколения в поколение в семье, но при этом ее надежность в качестве духовного якоря сравнительно невелика, тогда как сознательное обращение в религию, тем более в не очень зрелом возрасте, — это игра ва-банк, полное спасение или полная гибель. «Вера — это то, за что я умираю, догма — это то, за что я убиваю» — гласит изречение, атрибуция которого утрачена, и оно вполне подходит к экстремистским религиям и идеологиям, неразличимым в этом пункте. Напомню, кстати, что метод террора путем самоубийства введен в массовое употребление не исламистами, а тамильскими националистами Шри-Ланки, так называемыми «Тиграми освобождения Тамил-Илама», которым их индуистская религия никаких чудес в раю за это не сулила.

В принципе покончить с собой можно даже со скуки, о чем свидетельствует известная частушка Козьмы Пруткова о юнкере Шмидте, но в данном случае речь явно идет не о способе уйти из жизни, а о попытке убежать от фальши, и пресловутый российский телевизор тут неизбежно в фокусе внимания. Несмотря на то, что нынешний капитализм в России — всего лишь муляж, закон Белла срабатывает и в этих условиях, потому что прежняя идеология обрушилась еще раньше империи, а идеологические конструкции, которые судорожно возводятся на этих руинах, — на поверку такие же муляжи. Совместные выпивки и братания фашиствующих патриотов и системных либералов (и даже таких, которые строят из себя не очень системных), запечатленные на облетевших интернет фотографиях, обличают на обоих флангах варианты карго-культа — сравним это хотя бы с ситуацией в США, где, в обстановке растущей идеологической поляризации, сегодня довольно трудно поймать в один кадр республиканцев и демократов. Попытка идеологической кооптации насквозь коррумпированной церкви лишь сгущает атмосферу карго: власяница и вериги Охлобыстина — слабый соблазн.

В этом от начала до конца вымышленном телепространстве не за что умирать, кроме как понарошку, и не за что убивать — кроме как по заказу.

И как быть с убийствами, со всеми этими массовыми захоронениями и отрубленными головами — в конце концов не в медсестры же и не в очаг стихийного бедствия бежала Караулова? Возмущение зверствами ИГИЛ в России, в той мере, в какой оно вообще присутствует в телепространстве, тоже часть карго-культа — почему у той же Карауловой это должно вызывать шок, если аналогичные подвиги ВЧК (славного советского воинства, братолюбивых донецких ополченцев — нужное вписать) по-прежнему окутаны славой, даже если подробностей этих подвигов она толком не знает? Вспомним, что ВЧК, по крайней мере поначалу, как раз и была прибежищем идеалистов. В этой системе ценностей плохих убивать можно, надо только решить, во имя чего, и кто плохие. И это решение, если утрачена вера телевизору, приходится принимать самостоятельно.

Как я уже отмечал, участившиеся побеги в стан головорезов — проблема не только России, над ней уже давно ломают головы на Западе, изыскивая контрмеры. И если взглянуть на диаграмму численности таких побегов в процентном отношении к населению, легко увидеть, что она острее там, где у иммигрантов из мусульманских стран больше всего проблем с ассимиляцией (в США, например, их сравнительно немного). Вот только никаких проблем с ассимиляцией у Карауловой как раз не было. Показательно, между тем, отсутствие в этом списке России, по которой статистики просто не собрать. И это в стране, где «пора валить» сегодня стало чем-то вроде неофициального национального лозунга. Видимо, чувство, что пора, распространено не только в среде пресловутых «креаклов», вот только адреса разные — у кого по необходимости, у кого по выбору. Тех, кто оккупировал телевизор, этот рукав оттока явно сегодня не интересует: незаметные единомышленники Карауловой просто никому не нужны. Но внимание может обостриться, когда они решат, что пора возвращаться.