ТЕРРОРИСТ № 0

Рисунок С. Аруханова

38 лет подряд он лечил людей. А себя решил сжечь живьем у здания Конституционного суда

Ядумаю об этом человеке с весны, точнее с мая, с того самого момента, когда мне в редакции вручили его письмо. Там все глаголы, как наказанные, были поставлены в прошедшее время: «...я с большим удовольствием читал вашу газету, подписчиком не был, так как я врач и вынужден был работать в трех местах, времени для регулярного чтения не было...» И только в самом конце суть или, точнее, цель обращения в редакцию:«Письмо мое к президенту РФ прошу опубликовать после моего самосожжения. Вместе с тем прошу не печатать в письме мою фамилию и адрес, дабы не доставлять огорчения многочисленным больным, которых у меня было много за 38 лет моей врачебной деятельности. Не судите меня строго. И дай Бог, не попадайте в мое положение. Будьте здоровы». И подпись: Шумской Степан Борисович.

«...Я сделал копии с письма президенту и разослал их в несколько инстанций. Отовсюду пришли отписки, все их пересылали друг другу. А через пару недель меня вызвали в отделение милиции по месту жительства. Капитан там вел со мной беседу, что, мол, за дурацкая идея — гореть на людном месте, когда можно вот в лесок сходить. Облиться бензинчиком, раз уж так решил. Да и... Умный капитан надолго вышел из кабинета, оставив на столе бумагу из Конституционного суда, как бы ненароком повернув ее ко мне. Там было написано, что необходимо сделать все для того, чтобы самосожжение не состоялось перед зданием Конституционного суда».(Из разговора с доктором Шумским.)

Конечно же, я сразу заглянула в письмо, обращенное к президенту. Даже прочитала его, правда, с трудом — слишком много аббревиатур, цифр, процентов, дат. Обманутый вкладчик. Сколько же лет все это длится, скука смертная.

Смертельная?

Но... недостойно же — вот так вот пытаться вернуть свои деньги. Шантаж, вымогательство?

Но... если он всерьез?

— Опасность в том, что человек может заиграться, и в итоге ему действительно придется свою угрозу осуществить. Демонстрационный мотив иногда оказывается сильнее разума, — сказала мне по телефону знакомая врач-психоаналитик.

— И что же делать? — спросила я.

— Позвоните, поговорите спокойно, скажите, что вы его вопросом занимаетесь и просите, чтобы он ничего не предпринимал до встречи с вами.

Потом острота пройдет, и у него произойдет принятие ситуации, готовность к какому-то компромиссу. Важно сейчас дать ему оправдание для самого себя. Если это человек нормальный, то ему не может всерьез хотеться осуществлять свою угрозу, но и уважительной причины у него нет для того, чтобы не сделать то, о чем он, видно, уже многим прокричал.

Так я стала уважительной причиной для жизни доктора Шумского.

«... Основные положения государственной идеологии банковской системы России и ее вывода из системного кризиса после августа 1998 года изложены... в принятом Президиумом Правительства РФ 21 ноября 1998 года документе «О мерах по реструктуризации банковской системы РФ». Одной из заявленных целей этой идеологии являлось «восстановление доверия к банкам со стороны частных вкладчиков, кредиторов и клиентов, в том числе иностранных партнеров»... Главным инструментом реструктуризации всей банковской системы страны на базе вышеизложенных принципов должно было стать Агентство по реструктуризации кредитных организаций (АРКО). Закон... ограничился тем, что во главу угла поставил вопрос о правовом статусе этого органа, наделив его чрезмерными государственно-властными полномочиями при минимизации контроля за его деятельностью и полном отсутствии ответственности за ее результаты. Создан опасный прецедент изменения федерального законодательства под единственного (отдельно взятого) участника гражданского оборота, статус которого не закреплен в Конституции РФ и ФЗ «О банках и банковской деятельности». Затронутыми оказались основополагающие принципы, категории и понятия не только конституционного, но и других отраслей российского права, что позволяет говорить о том, что обжалуемый закон вызвал глубокую деформацию правовой системы России…»(Из заключения Уполномоченного по правам человека в РФ Олега Миронова по запросу судьи Конституционного суда РФ.)По телефону, указанному в письме, не отвечали долго, несколько вечеров подряд длинные гудки. Не то чтобы я все время думала только об этом, но... я об этом все время думала. Рука автоматически набирала номер даже в моменты очень важных разговоров. Когда в конце концов трубку сняли, не поверила, решила, что ошиблась.

— Здравствуйте, мне бы Степана Борисовича...

— Да, — голос раздраженный.

— Здравствуйте, — снова почему-то поздоровалась я, — это из «Новой газеты». Ваше письмо у меня, я занимаюсь вашей проблемой. Давайте встретимся недели через две.

— Недели через две...— эхом, с моей же интонацией.

— Проблема сложная, мне нужно время. У меня к вам просьба.

— Пожалуйста, не предпринимайте ничего до нашей с вами встречи. Хорошо?

Через паузу:

— Хорошо...

…Канистра с бензином в полиэтиленовом пакетике. Конверты для уже написанных прощальных писем — все у него к этому моменту было припасено. Даже больные, из тех, кто не просто обследовался или лечился, а буквально молился на доктора Шумского, как на Бога, были предусмотрительно отпущены под благовидным предлогом. Те же, кто еще нуждался в наблюдении, познакомлены загодя с другими врачами-коллегами. Выведены из-под возможного шока, если и узнают, то позже, потом. Чтоб не наотмашь. Чтоб самортизировать удар.

— Я как чувствовал, — скажет он мне уже при встрече,— потому и не подходил несколько дней к телефону, боялся: подниму трубку, и тот, кто звонит, собьет меня каким-то образом с уже назначенной твердой даты... Так и вышло... Когда я вам все же ответил, уж слишком вы настойчиво звонили, пришлось жить дальше, ожидая этой встречи.

— Послушайте, но вы вот сами не ощущаете какого-то шантажного оттенка в том, о чем говорите?

— Нет, — ответил мрачно и ни на секунду не задумываясь,— это не шантаж. Это будет акт терроризма. В ответ на террор государства.

— То есть если человек решает сжечь самого себя, это называется актом терроризма?

— В знак протеста против открытого глумления со стороны государственной структуры АРКО — Агентства по реструктуризации кредитных организаций, их издевательского мирового соглашения, которое является для меня смертным приговором, я предпринимаю акт публичного самосожжения перед зданием Конституционного суда под лозунгом «Государство — убийца». Это — терроризм, — говорит монотонно, без какого бы то ни было выражения.

— Но вы же сами себе противоречите: в знак протеста против, как вы говорите, смертного приговора собираетесь сами приводить в силу этот приговор. Что ж так послушно?

— Нет, — поднимает голову и смотрит так, будто ездил всю жизнь одной дорогой и отлично знал, что тут есть выезд,— и вдруг тупик. — Нет... не так.

Это уже было лето. Середина июня, обморочная духота. Обморочный разговор.

«... положения Федерального закона «О реструктуризации кредитных организаций» самым очевидным образом в подавляющем большинстве случаев не учитывают, а во многих случаях направлены против интересов кредиторов (вкладчиков) и учредителей (участников) кредитных организаций. В то же время в законе нет ни одного положения, не учитывающего интересы АРКО, и насчитывается всего четыре нейтральных к его интересам нормы. Изложенное неопровержимо подводит к выводу, что целью принятия Федерального закона «О реструктуризации...» является обеспечение интересов собственно АРКО за счет ущемления законных прав кредиторов (вкладчиков) и учредителей (участников) кредитных организаций, а значит, и общества, и государства...»(Из книги доктора юридических наук Г. Тосуняна и кандидата юридических наук А. Викулина.)...Я смотрю на часы, стараясь сделать это незаметно. Пошел третий час нашей беседы с доктором Шумским. Я все еще пытаюсь держать улыбку — в первый час она была у меня искренней. Но теперь мы уже обсудили с ним уход из жизни Хемингуэя.

— Нет творчества — нет жизни, понимаете? — сказал мне собеседник.

Еще обсудили его коллегу, выдающегося эндокринолога, члена-корреспондента АН, повесившегося в 70-х.

— Крупный специалист, сам создал лабораторию по радиационной эндокринологии, всю свою жизнь в нее вложил, и ее у него отняли самодуры. Забрали смысл,— сказал мне собеседник.

Еще, подумав, добавил:

— Нельзя держаться за жизнь любой ценой. Я работал онкологом, видел людей, терпевших непереносимые боли. Вот эвтаназия, когда другого выхода нет — это достойный выход. Понимаете? Не понимаете... Вы и не можете понять. А мне 61 год. И я живу в коммуналке с двумя взрослыми детьми. У обоих высшее образование, а зарплаты небольшие. Они не могут устроить свою жизнь, не имея стартовых условий, собственного жилья, и я на это заработал. Крутился, мотался, оперировал, консультировал, ездил на частные вызовы. Я, кандидат медицинских наук, не отказывался ни от чего — по своей профессии, разумеется.

— А на какую тему была ваша кандидатская? — Я все еще не оставляю надежд перевести беседу в более спокойный тон, но он отмахивается.

— Тема? Лучевые повреждения... Там были обобщены результаты моей работы в Обнинске. После Обнинска уехал создавать онкоурологию в Сибири — в Томске. А вот уже после сорока вернулся в Москву, дали комнатку в коммуналке в подмосковном городке... И я крутился как мог. И я думал, что выкрутился: смог отложить, накопить сумму, которой бы хватило на квартиру. Тогда впервые за последние пять лет позволил себе отпуск. Потому и положил 6 августа 1998 года по договору срочного вклада на один месяц деньги в АКБ «СБС АГРО» — около 30 тысяч долларов. Отдал еще дочери 12 тысяч, чтобы она положила их в тот же банк. Через 10 дней объявили дефолт, и банк прекратил выдачу денег по вкладам. Прошло три года... Все банки, пусть не сразу, но как-то расплатились со своими клиентами. Все, кроме тех, что попали в управление АРКО.

— Когда вы произносите эту аббревиатуру, ощущение такое, будто где-то рядом монстр щелкнул зубами, — думала, улыбнется.

— Монстр, правильно. — Где уж там улыбке, напряжение только по нарастающей. — Можно еще сказать — оборотень. Они пришли как реанимационная команда для умирающих банков. А сами занялись изъятием еще пригодных для жизни органов — вкладов! Не предлагают, а диктуют мировые соглашения, подпишу ли я их или нет — мне отдадут 20 тысяч рублей, то есть 2,3 процента моего вклада. На остальную сумму выдадут облигации со сроком погашения в 2007 году — то есть в отдельную квартиру я смогу въехать только на кладбище... Пролонгированная конфискация — вот как это называется, если вещи называть своими именами. Я уже не смогу крутиться так же, как раньше. Могу рассчитывать на пенсию свою да оклад в тысячу двести рублей. Так что ваш вывод неверен.

— Мой вывод?

— Я не буду послушно приводить в исполнение чей-то приговор. Меня уже казнили: обрекли на непереносимую, унизительнейшую, нищенскую жизнь. Мой акт самосожжения — это эвтаназия.

— Ну хорошо, эвтаназия, да, только это уже не акт террора.

— А слабо террористу уйти на войну?

— Через суды? Я их прошел. Суды боятся АРКО.

— Проведите собственное расследование.

— А вы опубликуете? — Резко, не монотонно, он вот так заговорил впервые за все время встречи. — Мне терять нечего, я напишу».

Все лето и прошедшую наполовину осень мы созванивались.

…Когда пытаешься тянуть время, время тянет в тупик. Никогда еще ни по одной теме у меня не скапливалось такого количества бумаг: документы по АРКО, материалы судов, расшифровки разговоров — комментариев специалистов, газетные материалы. Они умеют разговаривать друг с другом — эти бумаги.

Был момент, когда доктор Шумской имел реальный шанс получить свои деньги. Две тысячи вкладчиков банка «СБС АГРО» их получили... Шансов больше нет, но об этом позже.

P.S.Фамилия главного героя изменена

(Продолжение в ближайших номерах)