Поэт-девочка

Газеты должны печатать стихи. Потому что, если стихи настоящие, “услышанные”, они всегдаспециальный репортажиз того места, где читателю не посчастливиaх остальных, но большей частью и от самого его властелина. Да, современника нетипичного, дай бог, незаурядного, но именно такого рода мутации человечество, если не деградирует, закрепляет как видовой наследственный признак.

Поэтому Мандельштам говорил, что поэзия занимаетсясохранением вида. И, кстати, в развитие этой мысли он дал самое лаконичное и исчерпывающее определение интеллигента: интеллигент — это тот, кто читает стихи. Мы считаем наших читателей интеллигентами.

Сейчас, в отличие от начала девяностых, поэзии уделяется некоторое общественное и даже государственное внимание. Но касается оно в основном начинающих. Проводятся совещания и фестивали молодых. Функционирует широкомасштабная премия “Дебют”, поощряющая двадцатилетних, выпускается альманах “Илья”, печатающий их же.

Говорят, в некоторых региональных литературных журналах существуют “разнарядки” — чтобы было не меньше заданного процента тех, кто не старше определенного возраста. Даже президент намедни нашел возможность встретиться именно с молодыми писателями.

Забота о будущем — это, конечно, хорошо. Но у литературы должно быть настоящее. А оно все-таки в руках (или на кончиках пальцев, если вспомнить про компьютер) уже сформировавшихся писателей. Как правило, они постарше двадцати.

Очень бы хотелось, чтоб поэты могли докричаться до читателей не только в краткий период своей бурной молодости или после трагической гибели.

Что настоящее у русской поэзии все-таки есть, мы постараемся доказать, публикуя прежде всего тех поэтов, кто заявил о себе чем-то помимо самых ранних ярких стихов, но не настолько известен, как “дети Политехнического” — шестидесятники.

Это, в общем, очередное в русской литературе “потерянное поколение”.

Только что (№ 10, 12, 14) “Новая” напечатала цикл статей нашего обозревателя Станислава Рассадина “Поэты безвременья” — о Константине Случевском, Аполлоне Григорьеве и Иннокентии Анненском. Никак не сравнивая масштабы дарований, мы хотим познакомить читателей сдругимипоэтамидругогобезвременья, которое началось с брежневского застоя и длится, как представляется, по сей день — с коротким перерывом на перестроечные и августовские (1991 г.) надежды.

Эти поэты, так же как их великие предшественники, выживая совсем не в оранжерейных условиях, ищут способы прорваться сквозь вату времени и глухоту современников. Между прочим, происходит это здесь и сейчас. Ну а кому и что в конце концов удастся, покажет опять же время. Но мы, верю, можем ему хоть чуточку помочь…

Ее случай — один из самых типичных и в то же время трудных. Родилась в Москве — уже очень плохо для поэтической биографии. Причем сделала это вскоре после смерти Сталина и хрущевскую оттепель проскакала на скакалке.

Вместо того чтобы поехать на БАМ, окончила Институт иностранных языков им. М. Тореза и пошла работать сначала гидом-переводчиком, потом в школу — учителем английского. Дальше — путь многих и многих в советские времена, кто не добирался со своими стихами до печатного станка: занялась переводами.

И — отличница — стала первым лауреатом премии Британского совета “Лев и Единорог” за перевод современной английской прозы и поэзии. А еще Марина Бородицкая, как, например, Пастернак или тот же Анненский, переводит классику: Дж. Донна, Р. Бернса,

Т. Мура, Г. Честертона, Р. Киплинга…

Арсений Тарковский по сходному поводу воскликнул: “Ах, зачем я лучшие годы/ Разменял на чужие слова!..”. Марина Бородицкая пишет: “Как густеет в груди поэтический мед, / Как не хочет он литься в чужие сосуды…”.

Но у Марины была отдушина — детские стихи. (И книги ее детских стихов издавали.)

Почему на них было не жалко “поэтического меда”? Думаю, причина в том, что Марина Бородицкая — редчайший случай! —поэт-девочка!

Поэтов-женщин нам подарил безжалостный к ним ХХ век. Конечно, прежде всего это Ахматова, Цветаева, Крандиевская. Были и поэты-девушки: ранняя Цветаева, раняя Ахматова, ранняя Ахмадулина… Поэт-девочка (и вундеркинды здесь ни при чем — потому и вундеркинды, что пишут по-взрослому) у нас, кажется, первая: Марина Бородицкая. “Будьте как дети” — вон где сказано, так что звание всерьез высокое.

Интересно, что паспортный возраст не имеет к этому званию ровным счетом никакого отношения. Марина будет поэтом-девочкой и став бабушкой. Сама это прекрасно понимает и ради этого своего “душеобразующего” качества готова пренебречь предрассудками:

На семьдесят пятом году

Мальчишку себе заведу:

Чертенка из крови

Куда той соплюшке

И даже: “Ох, прячьте, подруженьки, внуков!”. В общем, форменное безобразие. И это при таких приличных поэтических учителях, как Валентин Берестов и Александр Кушнер!

Одно утешает: этих, как, впрочем, и других, “взрослых” стихов Бородицкой пуританский советский читатель видеть не мог. Первый сборник ее лирики “Я раздеваю солдата” (ну вот опять!) вышел только в 1994 году. А поскольку тиражи уже к тому времени стали мизерными, то и современный “продвинутый” читатель вряд ли развращен ее стихами.

Попытаемся восполнить пробел.

Кириллицы щербатая улыбка

Марина Бородицкая

Чего бы проще: с этакой страной

Расстаться? Да она и слез не стоит!

Пусть в метриках ей пишут:

Ребенок-даун, внешне монголоид,

Характер тихий, но порой вязать

Приходится. Лакает водку с чаем.

Протянешь руку — может облизать,

А может откусить. Необучаем».

Всего-то шаг до вольного житья:

Бумажку подписал — и прочь сомненья.

Глядишь, американская семья

Еще заплатит за усыновленье!

Но все нас тянет в эту маету,

Все верится: в диагнозе ошибка,

И нам сияет в аэропорту

Кириллицы щербатая улыбка.

Бабушка, видишь, я мою в передней пол.

У меня беспорядок,

но в общем довольно чисто.

Глажу белье, постелив одеяльце на стол,

И дети мои читают Оливер-Твиста.

Бабушка, видишь, я разбиваю яйцо,

Не перегрев сковородку, совсем как надо.

В мире, где Хаос дышит сивухой в лицо,

Я надуваю пузырь тишины и уклада.

Бабушка, видишь,

я отгоняю безумье и страх,

Я потери несу, отступаю к самому краю:

Рис еще промываю в семи водах,

А вот гречку уже почти не перебираю.

Бабушка, видишь, я в карауле стою

Над молоком, и мерцает непрочная

Вот отобьемся —

приду наконец на могилу твою,

Как к неизвестному воину,

бабушка Вера!

Уменье укладывать чемодан

Приходит с теченьем лет:

Рубашки в стопку, очки в карман,

На дно — обратный билет.

С годами все строже

багажный контроль,

Все меньше дозволенный вес:

Лишь самое нужное выбрать изволь,

Учись обходиться без.

Ведь очередь движется все равно

К той стойке — за пядью пядь —

Куда проносить не разрешено

Даже ручную кладь.

Перед небесной медкомиссией

стоит мой жалкий дух:

Зренье дрянь, неважно с мышцами,

на троечку слух.

Голый, взвешенный, измеренный —

дурак дураком,

На него глядит сощуренный

архангел-военком.

Сам воинственный, таинственный

святой Михаил

Задает вопрос единственный:

— Усердно ль служил?

— Я старался… всеми силами…

дудел… пробуждал…

Гавриила вон спросили бы —

награды не ждал…

— Ты слонялся, ты повесничал,

валял дурака,

Дрых на травке, лоботрясничал,

глазел в облака,

Высоты не взял завещанной,

не отнял у тьмы, —

Ты опять проснешься женщиной

в начале зимы.

Звуковое письмо

Здравствуй, Господи!

второстепенный поэт:

голос из хора,

сосенка с бора,

в школьном оркестре — кларнет.

Веришь ли, Господи,

так это сладко:

быть, Твоего не ломая порядка,

голосом в хоре,

рыбкою в море?

Страшен удел ледяной

тех, кто поставлен

первою скрипкой

или на горной вершине — сосной!

Нам же не в тягость годами и днями

гаммы гонять, закрепляться корнями,

ждать, что вот-вот дирижер

палочкой ткнет, освещенный, с престола –

и зазвенит благодарное соло,

слезы исторгнув из гор.