Brahms Marxovich Dedmorozov

Memory of Peter Vile. The writer, traveler, culinary specialist, chief editor of the Russian Radio Service Service on September 29 would have turned 65 years old. The program sounds Vail's performances of different years

Ivan Tolstoy: Brahms Marxovich Dedmorous. Memory of Peter Vile. The writer, traveler, culinary specialist, chief editor of the Russian Radio Service Service on September 29 would have turned 65 years old. Even before this very modest date, he did not live, although it was difficult to find a person with such a bright vital force, such diverse interests. He looked like a whole fan of celebrities in mutually exclusive areas: to the poet Voloshin, the composer of Brahms, on Karl Marx and even without any dressings - to Santa Claus. And Peter Weil knew how to talk on topics. For that we loved him - for reliability, good advice in any business, for a thunderous joke in the middle of a working routine, for the ability to see common sense in everything and briefly. Today's program is a tribute to the memory of our friend and colleague, a small panorama made by him from the microphone of freedom. Peter Vile - about his native Riga. 2003.

Peter Vail: Previously, in Soviet times, it was still incomprehensible-either Western Russia or Eastern Europe, now there is no doubt that Europe, as once. However, in that my native Riga, during the years of childhood and youth, it was felt differently. Now, when I come, I’m experiencing a strange feeling: on the one hand, every stone is familiar here and politly port, on the other hand, these stones stand and look different.

Fortunately, in Old Riga, external changes are not subramarble, not like in Moscow, because they are held in the city context and do not transform, but rather complement the former appearance. Say, on the Town Hall Square near Daugava, the Black Love House arose - it was a brotherhood of unmarried merchants, whose patron was a black holy Mauritius, this is the most elaborate building of the city, destroyed by the war, now restored from scratch. Nearby stands a sullen parallelepiped, earlier it was a Museum of Latvian shooters, now it is a museum of occupation, more precisely, occupation - both of them. The Riga castle, built once for the master of the Livonian Order, then belonged to the Livonian General-Governor, with me he was the Palace of Pioneers, now the residence of the president of the republic. The monument to Anna Petrovna Kern was erected behind the Peter and Paul Church, the former garrison: her husband commanded the Riga garrison, Pushkin’s letters were sent here, many beer and cafes that did not seem new because they were opened in those or almost those places that we outlined in their fantasies with friends when they dangled in old Riga.

The current, that is, the former, the names of the streets do not interfere, they were known to me before: such a quiet form of dissent was found - to know the pre -Soviet history. We knew her. We were proud of our knowledge of all kinds of unwound corners, unknown even to guides, showed them to Moscow and St. Petersburg guests. Old Riga, you know, did not fail, she does not fail now. She easily throws another time. In that, it seems, the task, the super -task of the old city - to let you feel continuity, deprive historical loneliness, feel like a link in a chain.

Ivan Tolstoy: Recording 2003. Joseph Brodsky, from the first memorial program, January 96th.

Peter Vail: As in this poem - "there was a dispute twice." Brodsky’s disposal was more than twice, I mean, of course, heart operations. It all began for so long that everyone was already used to it. In my opinion, he himself was used to himself, although everyone, and first of all, of course, knew that Brodsky walks under the Damoclam sword, that his heart could stop at any moment. But somehow it was taken out of the brackets. I had the feeling that it became some kind of violation of etiquette, to remember this. Although Brodsky himself rather willingly spoke about his illness, he was generally a very open person and such as if inviting to a conversation. But everyone was silent, and he, as they say, was sitting out.

He was quite frankly afraid of the operation, talked about it and childishly rejoiced that once again he managed to escape from the doctors. He enjoyed his situation that he had a house in New York, and he taught the second half of the school year always in Massachusetts, in college Mount Holiok. And so he ran there. So he called it - "I run away." And by the way, this time he also wanted to escape from the doctors. Just on Sunday, January 28, he was going to leave New York to Massachusetts. And when I talked with his friend Aleshkovsky, he told me: “The cutlets are standing on the table in the kitchen, I prepared for Joseph, he had to pick up on the way to college. We’ll eat at the wake,” Yuz said.

This existence all the time on the verge became almost organic for Brodsky, although even scary, of course, to say about it, and at times he suffered very much. In winter more than in summer, in the evening more than in the morning. And it happened, the conversation with him was sustained in some incredibly funny, optimistic colors, with jokes, jokes, stories, and in the evening he spoke briefly, dryly, apologized and put the phone if this conversation was on the phone.

As for our last conversation, and it took place on Friday, that is, two days before the death of Joseph, then he was unusually cheerful. This was the same case of the exchange of some kind of puns, jokes. Indeed, these are not common words, we told each other two, or something, a joke. He laughed, said, I repeat that he would leave in Massachusetts. And the day before, he sent me on fax here to Prague his new verses. When I spoke about one poem "Cornelius Dolabelli", Brodsky said: "They paid attention to the last line -" Marble narrows my aorta "? This is a rather accurate description of what is happening to me." His blood arteries narrowed, he knew this. He knew that the operation was needed, but deliberately left it.

Ivan Tolstoy: Record about Brodsky, January 96th. Reflections on the cinema. From the program of Sergei Yuryenen "Kinodvykhni Radio Liberty." "New times". 95th year.

Peter Vail: "New times" is a philosophical and providential film, this is his greatness, in addition to cinema virtues. But he is still unusually touching, he signs his heart, like no other Chaplinsky picture, with the exception of, perhaps, “baby” and “gold fever”. Charlie here is a victim, a clear and undoubted victim of all sorts of socio-mechanical injustices. What is the only scene of automatic feeding or an episode with a giant machine. But even here Charlie is faithful to himself - he gives change, not to the offender, so to the one who comes to hand. This is generally his manner, his style, his, perhaps, a worldview. The little man Chaplin is not at all Akaki Akakievich, he is small only due to circumstances, but not in spirit. In spirit, he is just an anti-male person.

The virtuoso skill with which Charlie gives out a bargain throughout his film career, most annoying indidestibility convinces that this is not just a comedy trick. Moreover, he strives to give out a slap in a preventive manner, often without waiting for him to be offended.

Here it is necessary to say important, to recall where the cinema arose and developed. This is California, the American West. If the will of fate, cinema settled in New England, he would be completely different. But, apparently, this could not be - the Puritans did not respond to acting, and this in the east of the United States came up with laws, by virtue of which American television and press to this day to this day, the most chaste in the entire Western world, have nothing to say about Russia. One way or another, the spirit of California, the spirit of the West determined the dominant - no, not a genre, but a way of thinking of cinema, its worldview, because Western, in fact, is a position. The poetics of Western is universal for American cinema of any genre, because it is organic for a person who came to the west for a quick and great success - as this happened to Charlie Chaplin himself. It is the most influential representative of the Far West-cheerful, rapid, ruthless, illegible in funds, which itself establishes laws for itself.

Approaching his hero with the presumption of sympathy, somehow you do not immediately notice that he beats not only ham and rich. There are no visible reasons why he gives the kinks to the cleaner of the boots and the cleaner in the film “Bank”, terrorizes the whole film studio in the film “His New Work”, in the pitchfork of the farmer who sheltered him in the “tramp”, vilely puts the horseshoe in the boxing glove in the “champion”, and hits the sore leg of a potential, just potential, rifle in short metering. "Treatment". And when Charlie fights for human dignity, the crunch of bones is heard even in silent films. And the feeling of dignity is so aggravated that he hits the first.

It is aggressive and ferocious even in what can be called Chaplinsky pure art-it may be the best that early Chaplin has-in ballet films, as critics immediately called it, comparing Charlie with Nizhinsky. But even in the exemplary film-playing suite "by the sea" we observe the beating of a random passerby, that is, a crime that would now be called unmotivated. And there is only one motive - daring, dashing, self -affirmation.

Along the way, I will express a seditious thought: maybe one of the sources of today's cruelty on the screen, the very one that is so fighting now, is just Chaplin, given his exceptional role for the development of world cinema. He is a universal favorite Charlie, a little man in a pot, evil, like a mouse king.

The curious memoirs of the Soviet-Sniper girl Lyudmila Pavlichenko were published, who in the 42nd year arrived in the United States and was adopted by the allies as a hero. She visited Hollywood, and in particular she was at Chaplin's reception:

“I myself was amazed when Chaplin, an elderly man, was already a man, walking in his arms to a basket with drinks, brought a bottle of champagne in my teeth. And I was even more surprised when he was carefully put me on the sofa and began to kiss my fingers.“ It’s just incredibly, ”he said,“ that this handle killed, mowed them with hundreds, in the hundreds. The emphasis began to take pictures of my hand close -up, in the diaphragm, then after a while I saw this picture in many American newspapers. Then I did not understand what I deserved to have such a good location for myself, why he was so attentive and affectionate. In fact, so much charming women were in the living room, so many Hollywood beauties gave him their dazzling smiles, but he was not. I paid any attention to them and was only my modest one.

When you read about Chaplin’s so excited interest in a woman who killed 309 people (enemies, of course, enemies), does not leave the idea that everything can hardly be explained by anti -fascism.

And yet, Chaplin was likely to attract the discrepancy between the appearance of the essence, so important in understanding his own image. Charlie's aggressiveness is not always and not immediately distinguishable behind a chicken jacket and a seeding gait. Pity, of course, is knowledgeable to him, but pity is selected. In the film "Quiet Street" Charlie easily turns from a tramp into a policeman, terrifying the townsfolk and turning all the accepted ideas about mercy for the fallen.

In general, traditional, which is commonly called Russian, the interpretation of a little man at Charles Chaplin himself raises great doubts. He wrote: "I do not find Edgar in (my beloved writer) not a hint of love for destitute. And Shakespeare with his eternal unbearable ridicule of a simple person?"

“Cruelty is an integral part of the comedy,” Chaplin formulated, insisting that “the purpose of the movie is to cause laughter.” That is why he did not like psychologism, avoiding close -ups, because he rebelled from the appearance of sound: "The screen is most important on the plastic beauty. My hero is not a real person, but a humorous idea, a comic abstraction. For me, the expression of arms and legs is no less important than an expression on my face." It is clear that in this understanding of your business there is no place for the tradition of "overcoat" and "poor people." And by the way, it was behind the Russians that Chaplin knew the ability to find a deep humanistic idea under any scammers. He wrote: "Their (Russians) least of all attracts funny to me." Sentimentality only shakes laughter, making it more sincere - this is the role of pity in Chaplin.

He spoke of his comedies: "They are elementary as life itself, and are generated by everyday necessity." And life, giving you banality, is cruel, and the greatest actor was honestly cruel, as in life.

So, having taken into account all this, we may have the right to see in “new times” the times are always, eternal, endless, in which life goes along the unfair, but the only existing rules of the game.

Ivan Tolstoy: In order to confirm Vaylev’s versatility, I will give a performance on a theater theme, early performance, 1986, when the freedom was still completely jammed and except the deer and Taishetic shepherds could get acquainted with the performance of Peter Lvovich. I can’t help but note that Vail spoke under the pseudonym Andrei Dvinsky, under which, six years before he printed some articles in the newspaper "New American" together with Alexander Genis. If you do not know that this is Vail, you will not guess the voice.

Peter Vail: More than a hundred years ago, in the 70s of the 19th century, Saltykov-Shchedrin in the article "among moderation and accuracy" introduced the expression "Kukish in the pocket" into the use of the Russian language. It was a time of stormy boiling of civil passions, active public life, and the time for the change of landmarks. It was then that Saltykov-Shchedrin defined the whole group, speaking in a modern way, creative intelligentsia as people who, according to him, developed a whole system of cuckoo shown in the pocket. What does this expression mean, it is unlikely that you need to explain. This is pseudo -sustained, timid bravado within the framework of the permitted, uncompromising behind his back and eyes. The recent Literary Gazeta enthusiastically writes about the play by Alexander Gelman “Feedback”: “A. Helman boldly brought the drama to the platforms, which seemed to be little equipped for theatrical action - the cabinets of leaders of various ranks, their adoptive ones. Has for the heroes to manifest themselves at meetings, in constant telephone conversations, in an insufficient official interior.”

Indeed, the theater scene began to resemble a party meeting. And the unexpected happened: the theater slowly began to turn into a party meeting not only in form, but also in fact. That is, the author of the play, the director, actors are the presidium of the meeting, and the audience is the gathered ordinary members.

This party-lice epidemic has spread throughout the country. In Tashkent, for example, the performance “Speak” on the rural essays Valentin Ovechkin is on a bang. The Literary Gazeta is touched again: “The final episode is a district party conference. The milkmaid reads, getting down, with someone a concocted speech for her. The secretary of the district committee Martynov takes a leaflet from the collective farm and asks:“ Speak! Do you have what to say? Speak! ”After the performance, Sergey Fedorovich Bondarchuk admitted to the director:“ When your boy from the crowd shouted: “Aunt, well, say!”, My throat intercepted. ”Why does the throat from this fake and stroke scene with the correspondent of literature and the venerable director Bondarchuk? The Kukisha is willingly finding what wants to find, that is, which is actually not.

Thus, the differences between the original and the fake are lost, between the present product and the surrogate. This is how to gradually add chicory to coffee, increasing the supplement, and now it is already imperceptible that there is no coffee left in this drink, one chicory.

Here it is necessary to maintain objectivity. Of course, satire is also needed that satirical performances appear on the Soviet stage - the phenomenon is progressive and valuable, but just do not have to confuse the secretary of the district committee with Hamlet. The Shakespearean hero should be or not to be, and the Soviet party party should be or not to be the secretary of the district committee (this is in the most extreme case). The pathos of exposure is in fact an exaggerated and exaggerated.

This is clearly seen in the example of the main theatrical sensation of recent times - the production of the Moscow Art Theater based on the play of the playwright Misharin "Silver Wedding". A large party boss from Moscow comes to the provincial city to visit their native places. Among the local lower part -time workers (many of them are friends of his childhood), Muscovite discovers corruption, abuse, almost a direct criminal. Acting fundamentally and decisively, the guest puts things in order. That's all. And here it is appropriate to ask a question: what if the guest were a little less fundamental, if he had more gravitated to fishing, hunting, Finnish bath, if he had drunk a little more if he went to rest in Sochi, and not for his homeland? В этом случае в провинциальном городе все продолжалось бы по-прежнему, как продолжается по всему Советскому Союзу. Спектакль отмерил точно дозволенную меру критики, дескать, есть отдельные типичные недостатки, с которыми идет успешная борьба. Центральный комитет отправляет своего посланца, недреманным оком сверху заметив неладное. И московский партаппаратчик является, как в греческой трагедии являлось божество из машины, призванное разрешить все проблемы. Но зритель валом валит на "Серебряную свадьбу" за неимением лучшего. Бог знает, кого он поминает про себя, глядя на сцену, и кому показывает в кармане кукиш. Так или иначе пар выходит и страсть к разоблачению и правде временно удовлетворена. Наверное, глядя на современного советского интеллигента, Салтыков-Щедрин непременно бы снова взялся за перо.

Иван Толстой: Без застолья Вайль никак не представим. Это ведь он говорил, что раз есть сорок симфоний у Моцарта, и это никого не удивляет, почему не существовать сорока видам маслин? Передача "Красное сухое" Игоря Померанцева, 2005 год.

Игорь Померанцев: В сегодняшней передаче – алкогольные воспоминания. Со мной в студии коллеги Петр Вайль и Андрей Шарый.

Петр, ваша малая родина – Рига. В советские времена она считалась западным форпостом страны. Что вы пили в молодости, какой осадок у вас остался от 60-х – начала 70-х?

Петр Вайль: В алкогольном смысле Рига была совершенно всесоюзным городом и ничем не отличалась, разве только что, может быть, качеством пива. У меня были приятели, которые, только чтобы промочить горло, выпивали 5-6 кружек пива, а потом уже принимались за это дело всерьез, хотя я этого никогда не любил. Но пивной ритуал был у нас в ходу. Мы выезжали на взморье, сходили на станции, там выпивали первые две-три кружки и шли по известным нам точкам вдоль хвойного леса, вдоль моря. Это все было очень мило.

Игорь Померанцев: "Рижский бальзам", по крайней мере, для советского человека, само это словосочетание звучало романтично. В Риге любили "Рижский бальзам"?

Петр Вайль: Вы знаете, его пили очень ограниченным способом, то есть либо маленькая рюмочка к чашке кофе, либо, что еще чаще, бальзамом исправляли отвратительную советскую водку. То есть приблизительно 50 грамм бальзама на поллитровую бутылку водки сильно улучшало ее качество. Были совсем экзотические алкаши, которые вливали бальзам в пиво, получался такой рижский ерш. Но дикость этого напитка непередаваема.

Игорь Померанцев : Какая алкогольная лексика впечаталась в вашу память?

Петр Вайль: Портвеши, борматуха. Пили мы в парках и красивых местах Старой Риги, за что я благодарен своему алкогольному, не скажу детству, а юности, что все это проходило в красивых местах или на взморье. Пили мы из горла портвеши, то есть дешевый портвейн, закусывая в лучшем случае плавленым сырком за 11 копеек, не за 22. За 22, во-первых, в два раза дороже, во-вторых, он мажется. 11-копеечный – дешевый, и он ломается.

Игорь Померанцев: Алкоголь соединял или разъединял представителей разных национальностей, разных языков?

Петр Вайль: Я абсолютно убежден, что именно водка, а не винтовка была главным имперским орудием на всем протяжении российской колонизации окраин. И в первую очередь это сработало с северными народами и со Средней Азией. На Кавказе водка натолкнулась на местное вино и не проникла слишком далеко. А Прибалтика, в которой я жил, поддалась с большой охотой. Поэтому, конечно, латыши и русские за стаканом сходились охотнее, чем где бы то ни было.

Игорь Померанцев: Андрей, в конце 70-х – начале 80-х вы учились в одном из самых престижных вузов Советского Союза МГИМО, Институте международных отношений. Ваш алкогольный московский опыт был тоже международным?

Андрей Шарый: Он был чуть более, может быть, приличным, скажем так, чем у большинства молодых людей моего возраста. Поэтому, как уважаемый мой коллега Петр Вайль, портвейна мы не пили. Выпивка была связана неразрывно в моей молодости еще с двумя понятиями – это девушки и музыка. Например, для девушек всегда покупали шампанское, хотя это было дорого, бутылка стоила 4 или 5 рублей. Шампанское называлось "Сабонис" по имени знаменитого литовского баскетболиста. Центральным напитком на столах было, как правило, белое вино. В гости ходили в компанию с бутылкой белого вина. Главное – это "Алазанская долина", молдавское вино или любое грузинское. Но почему-то "Алазанская долина", бутылки были такие более тяжелые, называлась эта бутылка "огнетушитель". Кафе, которые мы посещали, у каждого из них тоже были двойные названия. Из популярных в то время мест кафе "Кафе" на улице Чернышевского, оно называлось "Что делать?". Ходили туда, пили водку крайне мало, пили, в основном, тоже белое вино и шампанское, если девушки.

В то же время стали проникать из-за кордона такие мудреные вещи, которые заменили в московском обиходе "Рижский бальзам" и подобные напитки, – это невероятного качества подделки ликеров серии "Амаро" или "Амаретто". Называлось это, пусть простит меня за вульгаризм женская часть слушателей, "бабоукладчик" и использовалось повсеместно и очень часто в общежитиях и всюду. Плохим заменителем для этого был югославский вишневый ликер "Рубин", невозможно приторный напиток, который тоже выпивался представительницами прекрасного пола.

Другим местом популярным было так называемое кафе "Молочка" в Олимпийской деревне, оставшееся как наследство от Московской Олимпиады. Москва, по моим юношеским и молодежным воспоминаниям, сильный алкогольный рывок совершила после Московской Олимпиады, поскольку осталась какая-то инфраструктура, с этим стало лучше. Было кафе "Молодежное", называлось оно "Молочка", и это было одно из основных мест сбора той части студенчества, к которой я принадлежал, хотя это все тоже было достаточно стратифицировано. МГИМО смешивался обычно с Университетом дружбы народов, который назывался "Лумумбарий" на этом двойном языке, потому что центральное здание неподалеку от Донского кладбища было напротив колумбария, поэтому университет имени Патриса Лумумбы назывался "Лумумбарий". И с девушками из Института иностранных языков Мориса Тореза. Всему этому абсолютно резкий конец был положен весной 1985 года. Это, наверное, единственное постановление ЦК КПСС, которое читалось московскими студентами с большим вниманием, – это постановление о введении антиалкогольной кампании, сухого закона, когда вся эта система рухнула.

Игорь Померанцев: Андрей, студенты МГИМО ездили на практику за границу?

Андрей Шарый: Вы знаете, ездили, но ездили довольно мало, ездили довольно ограниченно. Я не помню, чтобы в компаниях, в которые я входил, сколько-нибудь в серьезном ходу были заграничные напитки. Виски, если ты попадал в хороший дом, где какой-нибудь папа-дипломат, только по большим праздникам. Это была слишком дорогая валюта.

Петр Вайль: Андрей моложе меня на 15 лет, вроде не так уж и много, но я вижу, какой колоссальный культурный разрыв между нами. Какие кафе в моей юности? Да их не было, даже в Риге. А уж выезжая в Россию, в Москву, невозможно было найти, они потом появились. Какие зарубежные напитки, господь с вами. Я лет до 14 был уверен, что сухое вино – это вино в порошке. Я очень хорошо помню, как я впервые попробовал джин-тоник, о котором читал в иностранных книгах, – это было в Нарве в 1971 году. Там был венгерский джин с голубой этикеткой и местный эстонский тоник. И смешивалось это, я себя чувствовал героем Хемингуэя. А что касается лексики названий, она, видимо, была всесоюзной и всепоколенческой. Потому что у нас тоже большая бутылка вина называлась "огнетушитель", либо "фаустпатрон", либо, что гораздо чаще, "бомба" – 0,7. 0,7 виртуозы выпивали за 16 секунд. Мой друг Сашка Акиншин на спор мог выпить 0,7 страшного портвейна за 16 секунд, запрокинув голову.

Андрей Шарый: Чтобы унизить окончательно моего коллегу Петра Вайля, которому не удалось в молодости насладиться напитками, я вам расскажу еще об одной страте алкогольной жизни московского студенчества. Дело в том, что существовало такое запретное понятие, как валютные бары, и в них невозможно было попасть, даже если у тебя была валюта. Потому что подозрение в том, что бармены были переодетыми сотрудниками Комитета, оно создавалось. Но проникали туда из тех институтов, о которых я рассказываю, следующим образом. Студенты довольно часто работали переводчиками у иностранных делегаций разных, и с помощью этих друзей из какой-нибудь компартии Испании или Чили удавалось попадать в эти бары. Там география такая в Москве: бар в гостинице "Космос", бар в гостинице "Салют", Центральный дом туриста. Это были абсолютно по тогдашним меркам такие западные места, что просто невозможно было. И когда мне один раз в Центральном доме туриста удалось купить блок сигарет "Честерфилд" за рубли – это была как победа на Чемпионате мира, по добыванию сигарет.

Петр Вайль: В наше время Западом был запад Советского Союза, то есть я сам жил на Западе в Риге. И в отсутствии настоящих западных алкогольных напитков играли роль вот эти самые, производящиеся в Прибалтике. Это был знаменитый таллинский ликер "Вана Таллин", литовские плодово-ягодные вина какие-то особые, считалось, что их заказывает английская королева. Она, видимо, была алкоголичка, потому что про любой советский напиток говорили, что его заказывает английская королева. Армянский коньяк, литовские вина, эстонские ликеры, "Рижский бальзам", она, видимо, пила все, эта самая Елизавета. Еще была литовская водка, ну и, конечно, мы гордились упомянутым бальзамом, хотя пить его сами не пили.

Андрей Шарый: Летом 1985 года сразу после начала антиалкогольной кампании я поехал переводчиком делегации Чилийской социалистической партии Альенде в детский лагерь "Артек". Система алкоголизации "Артека", в основном, это старшие пионеры и вожатые, она была налажена. Вот когда я приехал, это был июль 1985 года, эта система рухнула. И надо было все делать заново, потому что все боялись, ясно было, что будут какие-то показательные суды, первые, кто попадутся на растлении пионеров или пионерок, они будут уволены или исключены из комсомола, и так далее. Мне довелось участвовать в создании новой системы как раз через иностранных друзей, иностранных гостей, поскольку им ничего не будет. Так вот, договаривались с ними. И они были людьми, которые с местными поставщиками вин и чачи договаривались, как эти тропки будут в лагерь вестись и как это все будет организовываться.

Игорь Померанцев: Коллеги, вы давно уже живете за границей, ваши вкусы, ваши алкогольные пристрастия изменились?

Петр Вайль: Да, вы знаете, довольно сильно изменились. Я как в юности не пил водку по бедности, так и сейчас не пью. И хотя я 17 лет прожил в Нью-Йорке, я так и не привык к виски. Очень давно, полтора десятка лет пью только вино.

Игорь Померанцев: Андрей?

Андрей Шарый : Вы знаете, Игорь, я, как сказали бы в моей молодости, пью все, что горит, я люблю экспериментировать. Поэтому в зависимости от настроения и состояния души и времени года я экспериментирую с разными напитками. Хотя, пожалуй, сухие вина остаются главными. Последние 5-7 лет, когда в Москве закончилось время бедности, восстановилась винная карта прежняя советская, очень интересно, приезжая в Москву, сравнивать свои прежние впечатления с теми, что сейчас уже на основании нового опыта, накопленного за границей, накопленного на Западе, скажем так. Поэтому выясняется при этом, что какие-то вина выдерживают, грузинские прежде всего, если они не фальшивые, испытание временем. Какие-то даже по тем временам западные продукты, например, болгарский коньяк "Плиска" – это невероятная гадость. А тогда же за одну форму бутылки, она был в форме бомбочки такой, тогда это казалось, что с этим можно было прийти в хороший дом.

Петр Вайль: Сейчас в России стали выпускать, и это, конечно полностью лежит в реставрационном настроении общества, стали выпускать те самые портвеши, ту самую бормотуху. Сейчас можно купить в Москве портвейн "Агдам" чудовищного вкуса. Я специально купил и попробовал, он так же отвратителен, как был и тогда, но он продается в плане ностальгии.

Игорь Померанцев: Коллеги, спасибо.

Иван Толстой: Запись 2005 года. Не прошло и месяца (буквально, 27 дней), как Игорь Померанцев снова зазвал Петра Вайля в студию – договорить о вине. На этот раз речь пошла уже о западном кулинарном опыте.

Игорь Померанцев: Петр, я думаю, что разговор о роли вина и шире – алкоголя в кулинарии стоит начать с Италии, поскольку вино в соусах использовали еще в Древнем Риме, рецепты такого рода можно найти в поваренной книге римского гурмана и гастронома Апиция. Может быть, начнем с юга, с Сицилии, со смолистой сладкой Марсалы?

Петр Вайль: Там действительно знаменитые десертные и ликерные вина, и Марсала, и Мальвазия, и Момертино, известные еще Юлию Цезарю. Но мне в кулинарной Сицилии больше по сердцу их умелое сочетание рыбы с пастой, то есть с макаронными изделиями. Например, знаменитые спагетти с сардиной, "паста кор сардо", они это очень здорово это делают. Вот эта самая Марсала, вами упомянутая, великолепно сочетается с телятиной и с говядиной. Просто в конце жарки полить Марсалой, только не переборщить, потому что иначе эта сладковатая пикантность превратится черт знает во что, вместо куска мяса вы получите кусок торта.

Игорь Померанцев: Телятину должно нарезать тонкими ломтями?

Петр Вайль: Телятину всегда нужно нарезать тонкими ломтями, почти всегда.

Игорь Померанцев: А соус готовить загодя или просто брызгать Марсалу или вино на говядину?

Петр Вайль: Только не брызгать, а наливать, не надо жалеть. Надо именно налить.

Игорь Померанцев: Вы знаете, есть такой способ: чуть-чуть зажимаешь большим пальцем горлышко бутылки и получается, что слегка брызгаешь. По крайней мере, я видел в итальянских тартариях такой способ.

Петр Вайль: Правильно, только не жадничать.

Игорь Померанцев: Петр, есть такие писаные и неписаные правила: в соус к дичи добавляют красное вино, а в соус к курице и рыбе белое вино. Как, по-вашему, нужно следовать этим правилам?

Петр Вайль: Все-таки, конечно, остается это правило, о котором вы сказали: дичь – красное, рыба – белое. Но нарушать можно и нужно. Я, например, с удовольствием готовлю форель в красном вине. Форель, как вы знаете, у нее плоть такая нежная, и терпкость красного вина ее укрепляет. Мне даже приходилось это блюдо готовить в знаменитой передаче Андрея Макаревича "Смак" на телеэкране, именно форель в красном вине.

Игорь Померанцев: Петр, в любом супермаркете можно купить так называемые кухонные вина. Это вина очень дешевые, и место им не в бокале, а в кастрюле или на сковороде. Вы пользуетесь такого рода кухонными винами?

Петр Вайль: Вы знаете, вообще-то им место на полках супермаркетов, пусть там и стоят. Это одно из самых моих страшных воспоминаний в жизни. Когда я только приехал в Нью-Йорк, в самые первые дни, мы как-то в субботу с приятелями хорошо погуляли, а на утро искали, чем поправить здоровье. Тогда-то выяснили, что в Нью-Йорке, вообще в штате Нью-Йорк по воскресеньям не продается спиртное, никакое, и даже пиво с 12 часов, то есть когда закончится служба в церквях. А мы поднялись раньше, и в поисках чего-либо увидели на полках супермаркета вот это самое кухонное вино, о котором вы говорите, и радостно купили две бутылки. Дальнейшее описывается с трудом. Дело в том, что это вино делается уже с перцем, лавровым листом, разными специями и уже солью. Можете представить наши ощущения, вспоминать об этом страшно. Но, кроме всего прочего, я не использую такое вино и никому не советую, потому что, во-первых, я сам хочу определять, что мне добавлять в каком количестве, а во-вторых, это все-таки очень плохое вино. Есть нормальное правило: чем лучше вино, тем лучше соус. Хорошее вино, повторяю, – хороший соус.

Иван Толстой: Многих знакомых Вайля поразил в свое время его бесстрашный поступок – поездка весной 1995 года в Чечню. И вообще писатели с войной у нас уже давно не ассоциировались (воевали полвека назад отцы и деды), не брать же всерьез эпатажи Лимонова, поехавшего стрелять в Югославию. А тут мирный человек Петя Вайль из Нью-Йорка отправляется под пули на северный Кавказ. Он очень тогда вырос в глазах своих читателей. Его очерк "Беспокоящий огонь", вошедший потом в книгу "Карта родины", я считаю одним из лучших его эссе, если не самым лучшим вообще.

Август 95-го. Пражская студия Свободы. За круглым столом Марио Корти, Анатолий Стреляный, Петр Вайль. Savik Schuster is running.

Савик Шустер: Анатолий Стреляный, вы были там до мая, когда в принципе о переговорах речь шла, но действительно никто в это не верил, вы были в разгар буденновского кризиса. Тогда, я думаю, вы не верили в мир. Верите ли вы в мир сейчас, а может быть, вы и тогда в него верили?

Анатолий Стреляный: Савик, скорый мир в России возможен, если к власти в России придут сталинисты, зюгановцы. Они уже приходят к власти. Когда они придут, мир в Чечне будет. Месяцы этой войны показали, что чеченский народ, как всякий другой народ, не собирается погибать, и он поддается устрашению. Сталинизм, зюганизм не будет колебаться в выборе средств для наведения своего порядка в Чечне, вот тогда будет мир.

Савик Шустер: Наведение порядка разве подразумевает мир?

Анатолий Стреляный: Со стрельбой там будет покончено быстро, и мир в таком смысле, естественно, будет там установлен.

Савик Шустер: Петр Вайль, когда вы там были, вообще разговоров о переговорах не было.

Петр Вайль: Совершенно верно, тогда об этом и не мечталось, что называется. Но я решительно не согласен с моим коллегой Анатолием Стреляным. Я не думаю, что приход неокоммунистов к власти решит кардинально какие-то вопросы. Абсолютно изменился стиль жизни. Это та кардинальная ошибка, которую допустило ельцинское правительство в декабре, когда им казалось, что достаточно на весь мир загреметь оружием, сделать несколько решительных шагов и выстрелов, и все немедленно поднимут руки. Все, это время прошло. История ХХ века, последних десятилетий показала, что локальные войны не выигрываются, их невозможно выиграть теоретически, пока одна сторона не признает себя проигравшей. А чеченцы не собираются признать себя проигравшими.

Я боюсь, что скорый мир невозможен в Чечне, у меня на этот счет пессимистические ощущения. Я думаю, что последний ход переговоров говорит об этом, о том, что это все перейдет в вялотекущую стадию, этот термин из идеологической психиатрии лучше всего описывает – вялотекущая. Начнутся сейчас уступки, ультиматумы, откладывание ультиматумов, встречные какие-то ходы, подписание незначительных маргинальных соглашений – вот что может происходить. Потому что Чечня себя не хочет признавать проигравшей, Россия ее отпускать из своего состава тоже не хочет. Поэтому решение вопроса за такими горами, которые повыше кавказских.

Иван Толстой: И еще август 95-го. В программе Владимира Тольца обсуждается вопрос: если скончался Советский Союз, то умерла ли на Западе советология?

Петр Вайль: Прежде всего, я бы не стал говорить о смерти советологии, изменилось лишь название. Существует ли японология или американология? Покуда существуют страны, вызывающие взаимный интерес, покуда существует обостряющая этот интерес опасность, исходящая из этих стран, будь то опасность военная, политическая, экономическая, социальная, какая угодно, культурная опасность, то будут и дисциплины, изучающие ту или иную страну, будут и ученые, изучающие эти страны.

Я думаю, что слово "наука" здесь применимо. Что есть наука? Наука есть сумма знаний, позволяющая делать прогнозы, то есть изучать предмет, который на основании этого изучения может предсказывать события. Советология или, если угодно, россиелогия такую претензию имеет. Другое дело, что здесь могут быть хорошие ученые, плохие ученые, добросовестные, недобросовестные, как это есть и в физике, только в физике и астрономии надо знать таблицу умножения, здесь может быть нужно знать несколько меньше.

Конечно, это наука, Россию продолжают изучать, хотя и не с тем напряженным интересом, что раньше. Как я уже сказал, интерес обостряла военная мощь Советского Союза. Что касается отражения, как вы сказали, зеркала русской революции, то мне кажется, интереснейшим был сам факт, что этот конгресс проводился в Варшаве. Я прилетел туда на самолете и прямо из аэропорта, когда приехал в город, я сразу увидел, что Варшава отличается как от Москвы, так и от Праги, в которой мы все трое сейчас живем. Например, на лотках там лежат яблоки Белый налив, местные яблоки свежего урожая, а в Москве одни сплошные привозные бананы. Скажите, пожалуйста, в Польше тоже продаются бананы, почему в Москве нет яблок Белый налив? Почему польское сельское хозяйство умудряется обслуживать свое население таким достаточно эффективным способом? Вот первая задача до того, что я до гостиницы еще не дошел, не говоря, до залов конгресса.

Владимир Тольц: Вы смогли найти ответ на этот вопрос?

Петр Вайль: Для этого надо, наверное, быть специалистом в экономике, которым я не являюсь. Но, по крайней мере, вопрос эмпирическим способом я могу поставить.

Иван Толстой: В том же августе 95-го в Прагу из Нью-Йорка приезжал Александр Генис. Вместе с Вайлем в пражской студии они подготовили программу к пятилетней годовщине со смерти Сергея Довлатова. Это была последняя передача, в которой бывшие соавторы участвовали вместе.

Петр Вайль: Интересно, что он как бы переместился, я бы сказал, из небытия в небытие. То есть был он где-то за океаном, витал, существовал в качестве голоса, потом вдруг материализовался книгами, то есть листами бумаги, а сам живой Довлатов так в общем-то в Россию и не попал. Вот это ужасное чувство, которое меня не покидает по сей день, 5 лет прошло, я каждый раз, когда открываю его книгу или просто вижу эту книгу на своей полке, я думаю, о том, что как мало он не дожил до той действительно поистине всенародной, всероссийской любви, которой он сейчас окружен.

Александр Генис: Я когда вижу каждый раз новую книгу Сергея, все время мне хочется ему рассказать. Мне даже часто снится, что я ему рассказываю: вот посмотри, посмотри, что происходит.

Петр Вайль: А помните, как он мечтал и говорил, он умер ведь накануне своего 49-летия, он как-то с опаской спрашивал: "Интересно, 50-летие мое как-нибудь отметят?". Можно себе представить, как бы отметили 50-летие.

Александр Генис: Более того, Сергей действительно готовился к этому юбилею, он ведь приготовил сборник своих рассказов, избранное, свою хрестоматию, которую хотел назвать "Рассказы". Помните, мы смеялись, что сборник под названием "Рассказы" можно издавать только после смерти?

Петр Вайль: И он его называл "Посмертное". Хорошие были шутки. Все это относится к двух-трехнедельному сроку до его смерти, до его кончины.

Александр Генис: Что-то, конечно, не так в писателе, который умирает посредине своего творческого пути. И теперь мне кажется, что Довлатов успел бы стать другим. Потому что сейчас, когда литературная ситуация в России кажется такой запутанной, такой невнятной, ясный и чистый стиль Довлатова, его веселые и грустные простые рассказы – это как раз то, чего не хватает нашей литературе сегодня. Довлатов мог бы стать первым автором, который вернул бы нашу литературу к ее читателям, вернул бы, я бы сказал, достоинство и ясность простого письма.

Петр Вайль: Подождите, я бы хотел тут возразить против сослагательного наклонения. Он это и сделал, по-моему. Да, он это сам не увидел и не застал, но книжки его сделали это. Действительно поразительное явление, когда в любви к Довлатову признаются буквально, я это не придумываю, внук и дед, то есть читательская аудитория широчайшего диапазона. Я уже не говорю по социальным различиям, но по возрастным, что бывает гораздо реже.

Александр Генис: Дело в том, что Довлатов как раз достиг того, к чему всегда стремился. Он хотел быть массовой литературой и стал ею. Довлатов – это по-настоящему массовая литература, потому что действительно он универсален, и читают его все. Это именно то, к чему он стремился. Он терпеть не мог темной, эзотерической, элитарной словесности. Литература должна быть для всех, такая же, как литература Пушкина или, страшно сказать, Ильфа и Петрова, допустим.

Петр Вайль: Посмотрите, что происходит, уже как и все у нас в России, все идет с каким-то невероятным перехлестом и перегибом. Вы помните, когда он умер, мы отправили в "Литературную газету" один из очень немногих, буквально из двух-трех еще не опубликованных рассказов и написали к нему коротенькое предисловие. В предисловии выражали приблизительно такое ощущение, что, не дай бог, чтобы Довлатова сочли просто остряком, балагуром, хохмачом, что обратите внимание на чистоту стиля, и так далее. Какое там, сейчас все наоборот, сейчас из него делают учителя жизни, что уже совсем нелепо. Его, человека, который так далек был от всякого учительства.

Александр Генис: Мне кажется, происходит именно то, о чем я говорил в начале, – из Довлатова делают мученика. Русская литература, может быть и терпит, но русский читатель не терпит пустоты, ему нужен постоянно какой-то мученик. И вот Довлатов, который действительно трагически рано умер, занимает именно такую роль, именно играет роль мученика. И это, конечно, обидно, потому что Довлатов был просто писателем. Даже более того, как он говорил, просто рассказчиком.

Петр Вайль: А мученичество, вы совершенно правильно говорите, например, такая распространенная версия: Сергей умер на чужбине от тоски по родине. Да господи, боже мой, именно на чужбине, в Америке он и стал по-настоящему писателем.

Иван Толстой: Передача памяти Довлатова, август 95-го. И теперь последняя запись, последняя моя запись. Я приглашал Петра в студию все 14 лет, что мы вместе работали. И в прямой эфир, и для предварительной записи. Петр размышлял на любые темы, как и полагается Брамсу Марксовичу Дедморозову. 7 июля 2008 года, за полтора месяца до случившегося с ним удара, мы говорили о его новой книге "Стихи про меня". В тот день в Москве вышел аудиодиск с авторским чтением книги.

Рядом со мной в студии мой коллега писатель Петр Вайль. Петр, мы в новостях уже сообщали, что в Москве вышел ваш аудиодиск, где вы сами, своим голосом, читаете вашу последнюю книгу "Стихи про меня". Что это вообще за действо, чем оно сопровождается или просто вы глава за главой, страница за страницей читаете собственный текст? Кому же это нужно, кто это будет слушать?

Петр Вайль: Это вообще не к автору вопрос, конечно. Он ничем не сопровождается. Я знаю, что некоторые аудиокнижки записываются с каким-то музыкальным сопровождением, но в моем случае звукорежиссеры решили, что это не нужно, и я им вполне доверяю. Раз они так считают, значит, так оно и есть. А то, что аудиокниги стали невероятно популярны, это вы знаете. В больших московских и питерских магазинах, по крайней мере, я вижу просто огромные стенды, где начитана буквально вся классика и современные книги. Я думаю, что причина-то понятна: это, конечно, автомобиль и автомобильные пробки. В конце концов, можно и радио "Шансон" включить, но если у тебя чуть-чуть запросы иные, то ты все-таки послушаешь что-то такое.

Иван Толстой: Современный О'Генри, наверное, изобразил бы сцену, как директор фабрики аудиозаписи платит гаишникам за то, чтобы они устраивали пробки побольше.

Петр Вайль: Что-нибудь в этом роде. Это с точки зрения практической, коммерческой. А с точки зрения культурологической, в этом, кончено, есть смысл, особенно когда речь идет о поэзии. Вообще, стоит помнить о том, что звук старше буквы, намного древнее. Письменному слову всего пять тысяч лет, а членораздельной речи примерно в 30 раз больше. А что такое членораздельная речь? Это самое грандиозное явление природы, которое отличает человека от животного самым наглядным образом, а иногда и единственным. Наше преимущество перед животными только в членораздельной речи, во всем остальном мы, можно сказать, им уступаем. Вот у Мандельштама есть строка "Быть может, прежде губ уже родился шепот…". Вот вдумаемся в эти странные слова, что они значат. Они означают, что гортань, язык, губы, весь речевой аппарат имеется, потому что ему, этому аппарату, даровано звучащее слово. Вот, что такое "Быть может, прежде губ уже родился шепот". Такая антимедицинская точка зрения. Не наоборот, потому мы говорим, что у нас есть язык, губы и гортань, а они у нас есть потому, что есть слово. В конечном счете, это есть перевод на поэтический язык строчки из главной книги человечества – "Вначале было Слово".

Иван Толстой: И это абсолютно выражает идею Бродского, высказанную им в Нобелевской речи и вообще во многих его эссе, о том, что язык существовал прежде нас и где-то носился, мы всего лишь его хранилище.

Петр Вайль: Бродский тоже пересказывает, в конченом счете, Книгу Бытия. Мандельштам говорит, что голос – это личность. Его бешенство вызывают те поэты, которые этого не понимают. Когда Мандельштам хочет похвалить кого-то, он говорит, например, что стихи Пастернака почитать – горло прочистить, дыхание укрепить, обновить легкие. Обратите внимание, что это мнение звучит не как мнение литератора, а как рекомендация отоларинголога. Вот займись этим делом – вылечишься. И когда он впадает в ярость и противопоставляет себя другим, он просто кричит: у меня нет рукописей, нет записных книжек, нет архива, я один в России работаю с голосом.

Иван Толстой: Спасибо, Петр, за членораздельную речь. Петр Вайль рассказал об аудиодиске "Стихи про меня", на котором он читает свою последнюю книгу. 7 июля 2008 года.

That's all. Остались фотографии, книги, телепередачи и – голос в архиве Радио Свобода, которому отдал больше 20 лет жизни Петр Вайль. Незабываемый человек.