The city of memories

Lost Moscow Semen Faybisovich

Sergey Medvedev: Today we will talk about the archeology of Moscow, to remove the cultural layer with the help of the artist Semen Faybisovich, the exhibition of which was opened in former sample warehouses , and now the Moscow Museum. Let's see the plot of our correspondent Anton Smirnov .

Repeat of the Program of February 5, 2017

Anton Smirnov: An exhibition was held by the Faybisovich Semyon "Moscow My" in the Moscow Museum. Semen Faybisovich is a Russian artist marked by recognition not only in his homeland, but also in the West. All his life he lives in Moscow, which has become a muse for him.

The exhibition was divided into two thematic cycles. The first cycle - "my yard" - cannot be described by the genre classification. Everything here - landscapes, scenes of urban life and pure textures. This is a very honest story by an observer living a city. Another cycle - "Kazan in" - captures the rhythm of the city in its maximum state, the hustle and bustle of the station area.

Semyon Faybisovich is a Russian artist marked by recognition not only in his homeland, but also in the West

Semyon Faybisovich grabs the dynamics of the city through the game of light and shadow. And this works, possibly, thanks to the special technique that the artist used. First, he shot the material on the camera of a mobile phone, and then modified the image in the traditional oil painting technique. But, despite the special technique, it is still a documentary story that is not inspired by art, but by life itself, the reality itself as it is at a particular time and in a specific place. And this place is Moscow.

Sergey Medvedev: The artist Semen Faybisovich and Konstantin Mikhailov , the coordinator of the Archnadzor movement .

To begin with, about the place. As I understand it, you, Semyon, are not indifferent to provisional warehouses. You, as an architect there, took part in the design of the RIA Novosti building.

Semen Faybisovich: This is, in fact, the only project that I implemented as an architect. The house was built for the Olympics-80 as its press center. And I was just responsible for the part that adjoins provisional warehouses. It was a press center for foreign journalists. At that time, the provisor warehouses were the garage of the Ministry of Defense. And this lateral facade was completely garbage, in some terrible extensions. We were afraid to design there - next to such a building, just a masterpiece of Moscow architecture, but we were forced ...

Sergey Medvedev: Proviant warehouses - what is this century?

The trouble of our architectural councils is that a bold invasion of a historical city is still encouraging there.

Konstantin Mikhailov: This is the first quarter of the XIX century, a completely wonderful classic ensemble of Stasov’s work. And it was used for a very long time under the garage. Thank God, there is now a museum. By the way, the building of this press center of the Olympiad is at that time, I think, there was an innovative project in the context of the attitude to the historical city. Despite the impressive size that was required, this is delivered on a garden ring with a maximum tact.

Semyon Faybisovich: So this was our task, although we were inclined to the completely opposite. The architectural council said: this is how to behave.

Konstantin Mikhailov: Unfortunately, the trouble of our architectural councils is that a bold invasion of a historical city is still encouraged there, contrasting itself. And here the authors made it completely different. They picked up this line of provisional warehouses, pushed their building a little from the street so that it would not crush and obscure the neighboring monument. For the end of the 70s, it was a very bold project.

Semyon Faybisovich: Everything was in a huge hurry: it was necessary to have time for the Olympics. And that’s why they already allowed what otherwise would not be allowed.

Sergey Medvedev: I see in your exhibition a very strong component of nostalgia. You catalog the outgoing Moscow, leaving nature. For you, is this exhibition a kind of farewell?

Semyon Faybisovich: To a large extent.

Sergey Medvedev: Moscow courtyards, random people at stations, homeless people, homeless dogs ...

The project became nostalgic as Moscow began to be transformed by Luzhkov, and then - to achieve Sobyanin

Semen Faybisovich: I had a purely picturesque Moscow project in the 80s, I wrote a portrait of the outgoing Soviet era. Then there was a big break, and then it seemed to me that the new era had its own expression, my face. I took up her portrait, and initially there was no sensation of nostalgia. And the project became nostalgic gradually, as Moscow began to transform Luzhkov, and then achieve Sobyanin. And these are the textures with which I always talked in Soviet times, and then, returning to painting, began to disappear simply before my eyes: gateway, wasteland, wasteland, life in the yards. Here is a crack on the asphalt and traces of bird droppings ...

Sergey Medvedev: In Moscow, entropy of space is incredibly important. Moscow all consists of some cracks, random nozzles. Such an unstructure of the Moscow space ...

Semyon Faybisovich: It seems to me that it was always a way of survival. If in the civilized world entropy is destruction, the road to chaos from space, then Moscow entropy is, on the contrary, the road to life, because the cosmos here is anti -human by definition.

Sergey Medvedev: In this case, the tile cosmos, which is now piled in Moscow.

Semen Faybisovich: Initially, it was a "big style", and now the tile, which is everywhere creeping like a barracks.

Sergey Medvedev: Or Columbarium.

Semyon Faybisovich: These decorative forms are most reminiscent of columbarium-artificial flowers, some granite slabs around ...

In Moscow, the entropy of space is incredibly important

Sergey Medvedev: There is a good joke. Sobyanin goes to Tverskaya, looks - tiles, along the sidewalks of tiles, tiles to the houses with a basement. He raises his head up and hears a voice from above: "Do not even think!" (Laughter in the studio.)

Kostya, where is the spirit of that old Moscow that we found in our student times in the 80s are now preserved?

Konstantin Mikhailov: We can say - everywhere, but we can say - nowhere. Probably, each generation has its own subject of nostalgia. For example, we can nostalgic for the Moscow courts of the 70-80s in which we grew up with all their sweet absurdities. Although it must be understood that these were already sufficiently modernized, cultivated and greatly changed, for example, compared to their condition in the 50s, when they were forced by some wood sheds preserved from the previous patriarchal Moscow.

If you retreat for another 20-30 years, then we would face a different way of these yards, which, apparently, were also an object of someone’s nostalgia. And those young generations that grow now will someday be nostalgic in the courtyards in the form in which they found them today, and consider it the spirit and quintessence of some old Moscow.

It is very difficult to grab old Moscow. At each moment of the cut of time, it is its own. Although, of course, there are some areas that more or less retaining the common appearance and color that re-gives these memories: for example, Ivanovo Gorka, the Pokrovka area, partly Petrovka.

Sergey Medvedev: The area between Pokrovka and Yauza.

Each generation has its own subject of nostalgia

Konstantin Mikhailov: Between Pokrovka and Moscow River. Here is all this space, which, due to its complex relief, turned out to be the least affected by transformations compared to the rest of the city regions.

Sergey Medvedev: Yes, Ostozhenka and Prechistenka were killed by the new developer. Pokrovka and Petrovka still avoided this sad fate a little.

Konstantin Mikhailov: The eastern part of the city is still more patriarchal, more calm (perhaps this is some kind of special fate). The ceremonial boulevards end somewhere on Pushkinskaya Square, behind it begin a little more antediluvian ... These two halves of the Boulevard Ring are sharply different in spirit, in the event of the richness of urban life.

Sergey Medvedev: Such a topography of Moscow: West under power, and the East is in public.

Konstantin Mikhailov: The West since the 16th century was mainly in the oprichnina, and the East was Zemshchina. Perhaps this still leaves some imprint on their fate.

Sergey Medvedev: By the way, the villages of Ivan the Terrible were in the West.

Konstantin Mikhailov: They were everywhere. But mainly what was called the aristocratic Moscow Saint-Germain, and now Arbat, is an former oprichnina. Although, for example, in the XVII century, on the contrary, the privileged Barsky districts of Moscow, where "the most painful boyars built their wards" are just the eastern part of Moscow - on both sides of Pokrovsky Boulevard. And the most ceremonial tsarist residences were east. Then gradually the East again became a factory-wrecking suburbs, and a brilliant life burst into the other half.

Semyon Faybisovich: I live on a rampant, and there are just the most interestingly intertwined these two principles: factory and merchant. The factory basically arose already under the Soviet regime.

Konstantin Mikhailov: Starting from the reforms of 1961, when the mass of the people poured into Moscow to work.

Semen Faybisovich: This is almost the only place in Moscow that did not burn in the fire of 1812, wooden estates have still been preserved there and at the same time - Melnikovsky garage, a half -barak. Very interesting joints. And these homeless people from three stations ...

Such topography of Moscow: the West under power, and the East is in public

Sergey Medvedev: These are the heroes of your painting - take on, three stations.

Semyon Faybisovich: Yes, since I have since 1991. Before that, I was on Pokrovka. These are my microdins.

Sergey Medvedev: How do you call your creative method? Is this photographic realism? Is this a form of realism? I wonder how the creation of your paintings is happening. Do you initially take a photo of low quality, in low resolution with a simple mobile phone?

Semyon Faybisovich: Yes, at first a bad photo. Then the game with her in Photoshop is such a digital painting. But I use the resources that lead me to my painting.

Sergey Medvedev: That is, you stretch some kind of texture?

Semen Faybisovich: Depending on what the plot, how I see him, what he wants to say, I pull it out of it, so that later, after printing on a real artistic canvas, to come exactly to the result that I need. This is not a photograph, not digital work and not painting. This is a connection of all these three elements in a new quality.

Sergey Medvedev: And you are not faced with what they say about you: “Well, this is a photograph, the artist has little invested” (although some of your work takes even half a million dollars, they go to auctions).

Semen Faybisovich: Here - constantly. The fact is that in Russia there is a very low visual culture. In the West, photography costs as much as painting, but here it is important that it is more smeared: you are a master, they say, show yourself.

Sergey Medvedev: And yet this is realism?

This is not a photograph, not digital work and not painting. This is a connection of all these three elements in a new quality

Semyon Faybisovich: Yes, to the same extent as impressionism. I am not conveying one to one reality, but my feeling from it. On the other hand, it is critical realism, the continuation of the traditions of movement.

Sergey Medvedev: Looking at the paintings of the seeds, I think about such a term as the "aesthetics of ugly", that in the Russian space, in particular, Moscow, there are ugly things - landfills, backyards, courtyards, faces of homeless people. At one time, the architect Leonid Neuler wrote an article “Culture of rudeness”, in which he said that the Russian space, due to its entropyness, may be distorting the building, so distorting the interaction of the architect or artist that such cute, but ugly objects are obtained.

Konstantin Mikhailov: Such theories are not close to me. The Russian space, in my opinion, is no different from others. Another thing is that people with this space are not as good as it deserves. Of course, I am not an artistic critic, but when I listen to how the paintings are born, it seems to me that this is about such nostalgia in painting. This is probably not realism. With nostalgia, the memory shows some features of what is expensive for us in the past, or what once affected us, struck, sunk into the soul. In my opinion, Semyon does about the same thing, correcting the reality a little and highlighting in it what seems to him in it as iconic, important.

Semyon Faybisovich: I do not correct her, I give her a word.

Konstantin Mikhailov: Maybe you give it to manifest some important accents, obscuring the secondary one.

I convey not one to one reality, but my feeling from it

Semyon Faybisovich: Yes. It’s just very important for me not to press. It is important for me to inform a comprehensive feeling from life, where laughter, sin, and delight, and hatred, and love. When you look at Moscow, at what happens to her and in her, all feelings can immediately surrender on you. I am interested to convey just this ambiguous feeling.

Konstantin Mikhailov: But there were so many ugly ... We grow up in this atmosphere, in this landscape, when the majestic works of architecture, for example, are among landfills and garbage, and some unaesthetic buildings are sculpted with them.

Sergey Medvedev: Granded windows, armored doors ...

Konstantin Mikhailov: We are used to it. I think that the improvement of Moscow, which has been discussed so widely in recent years, is some kind of attempt to power (with its ideas about the beautiful) to eliminate, finally, this aesthetics of disgrace and bring the city closer to some European standards as they perceive them. The connoisseurs have even some special vision-the ability to focus on something that is beautiful and expensive, not noticing what is happening around, including the social fabric in which these masterpieces are, and whether they are built into the surrounding life, or as if they were abandoned from another planet.

Konstantin Mikhailov

Sergey Medvedev: Actually, this social fabric shows the work of seeds.

Semen Faybisovich: In the early 2000s, I was engaged in the author’s photograph and began to shoot bars in the yards. And I suddenly found that this is a huge topic, that they are terribly funny, very different. I have a large series "Window grilles".

Fences are a very political thing

Sergey Medvedev: I would catalog the fences. But this, of course, is a completely separate topic.

Semyon Faybisovich: I also have fences, like drain pipes.

Sergey Medvedev: Fences are a very political thing. She reveals all the political economy, the entire sociology of the Russian space.

Moscow is an incredibly multi -layer thing, it is a pilimpsest where the new text is constantly written on top of the old. About this interview with our correspondent Anton Smirnov with the architectural local historian Denis Romodin .

Denis Romodin: This area is called Presnya. Another name is “three mountains”. But the three mountains themselves are now actually not visible, since the development that began to form from the end of the 18th century here, in fact, reduced the relief. The city was constantly being rebuilt and continues to be rebuilt. Such is the fate of Moscow - it is constantly updated.

Of course, it’s a pity that we are losing a huge amount of historical heritage, and there should be control over what is happening in the city, especially with historical development. But the changes in Moscow, unfortunately, cannot be stopped. It occurs, and Moscow digests a huge number of structures, buildings, which at first seem completely defiant, but then they become an integral part of this city. And, in my opinion, the charm of Moscow is that this is a combination of incongruous.

"Historical Heritage", first of all, is a legal concept. This is determined both in the law of the city of Moscow, and in those security statuses that have buildings. Many buildings are now under consideration as possible security items. These are both buildings identified among historical buildings, as well as relatively modern structures that were built in Soviet times, since time goes on, and the attitude towards these structures is changing.

It is a pity that we lose a huge amount of historical heritage

If you even look at this house, then it is not typical, this is an individual project. This is a brick building, and it was designed in the system of comprehensive reconstruction of this area and is part of the ensemble of those huge brick houses that were built here in the 70s. Of course, they are very controversial in this area. They are large -scale among such low -rise Presnya, however, these are also dominants. And in the general appearance of this area, they are integral, especially since the architecture of that period has not yet been fully studied. It causes, rather, rejection, although researchers and historians of architecture are already beginning to gradually overestimate this period. Therefore, it is possible that this house, which is not typical, will also become an object of cultural heritage.

Sergey Medvedev: Konstantin, do you agree with Denis Romodin that Moscow will digest everything?

Konstantin Mikhailov: And what, unhappy, is left to her?! She, like a paper, endures everything.

Petersburg destroyed such things, and Moscow - like a rumbling meat grinder

Sergey Medvedev: Here Petersburg destroyed such things, and Moscow - like a rumbling meat grinder.

Константин Михайлов: Я эту теорию тоже не очень люблю, потому что ею часто пользуются, чтобы оправдать очередное архитектурное злодейство и всадить какого-нибудь монстра в середину исторических кварталов. Хотя были в развитии Москвы периоды, когда она смотрелась вполне ансамблевым городом. Это период перед Отечественной войной 1812 года, время Александра III и даже предреволюционный период, когда стал вырисовываться другой ансамбль, несколько более масштабный, состоявший из пяти-шестиэтажных кварталов доходных домов. Затем все это было безжалостно нарушено.

И наша сегодняшняя цель – не умножать число этих злодейств и безобразий, а наоборот, стараться сгладить последствия этого, а уж тем более не допускать диссонирующего строительства в исторических районах. Москва, конечно, многое претерпела, но не следует приумножать эти страдания. Не нужно упорствовать в злодеяниях. Надо, наконец, обдумать, что произошло с городом за последние 200 лет, и попытаться как-то стабилизировать его состояние.

Семен Файбисович: Адаптационные ресурсы Москвы велики, но не бесконечны. И, по-моему, грань сейчас как раз перейдена, еще начиная с Лужкова.

Константин Михайлов: Точка невозврата, за которой кажется, что уже все потеряно и исторический город утрачен, видимо, тоже своя у каждого поколения. Мы, например, остро переживали утрату здания "Военторга" или дома Болконских на Воздвиженке. Казалось, что это какое-то потрясение основ, что этого не может быть. В то же время я представляю себе, что думали люди, скажем, 30-х годов, когда на их глазах рушили Сухареву башню, церковь Успения на Покровке или Чудов монастырь, взрывали Китайгородскую стену… Видимо, им тогда казалось, что эта точка пройдена. У следующих поколений, видимо, опять будет своя точка отсчета.

Сергей Медведев: Какие периоды были наиболее разрушительными для Москвы – сталинская реконструкция 30-х годов, Генплан 1934-го?

Москва многое претерпела, но не следует увеличивать эти страдания

Константин Михайлов: Как ни странно, я бы этого не сказал. Сталинская реконструкция была в основном точечной. Так, чтобы какие-то части города массированно подверглись преобразованию – это были считанные участки – Тверская улица, 1-я Мещанская, проспект Мира, Большая Калужская. А все остальное выбивалось точечно. Рушились храмы. Это были шедевры. Это огромные, до сих пор невосполнимые потери.

В принципе, старый город сохранялся до 50-х годов. А затем пришла эпоха постепенных волновых реконструкций. Начались они еще при Брежневе. Просто тогда этого не замечали и не переживали. Это опять-таки говорит о сопоставлении ценностей разных эпох. Если мы сейчас сражаемся за каждый исторический домик, за каждый исторический райончик, то в 80-е годы на том же востоке Москвы сносили целые улицы, и никто особенно не переживал. Обычные дома, рядовая застройка, таких много… Снесли, например, всю нынешнюю правую сторону улицы Сергия Радонежского. Кто это заметил, кроме специалистов? Yes, no one. А вот когда доходили до каких-нибудь штучных интересных объектов типа палаты Щербакова, там уже начиналось общественное бурление, движение в защиту и так далее.

Конечно, по масштабам 90-е и 2000-е годы трудно с чем-то сравнивать, потому что это было фронтальное наступление везде: сначала на все свободные участки, которые оставались, потом началось выбивание…

Сергей Медведев: Чье наступление – застройщика или городских властей?

Константин Михайлов: Застройщика, поддержанного городскими властями. У меня был такой образ, что Москва – это осажденная крепость, комендант которой в сговоре с осаждающим неприятелем. А поскольку первые сносы памятников начались в 1994 году, они делались по постановлениям Юрия Лужкова. Он сознательно нарушал закон, запрещавший сносить памятники. И ничего – небеса не прогневались, земля под ногами не разверзлась. Так постепенно, попробовав свою власть и свои зубы на отдельных участках, поехали уже массированно по всему городу. Сейчас, слава богу, этот накат несколько сбавил темпы.

Сергей Медведев: Из-за какой-то градозащитной деятельности, из-за активности гражданского общества? Люди все больше встают на защиту парков…

Сталинская реконструкция была в основном точечной

Константин Михайлов: Я думаю, повлияло то, чем мы все занимались в конце 2000-х годов. Эта тема стала одной из главных тем городской повестки – сохранение исторического города, памятников. До того у меня не было такого ощущения. Было человек 20-30 понимающих – несколько журналистов, экспертов, которые осмеливались открывать рот на эту тему. Потом началось массовое брожение, когда реконструкция стала затрагивать даже не самые ценные объекты, а те части города, которые в сознании людей были неотъемлемыми частями образа – "Детский мир", "Военторг", Манеж. И когда это все стало гореть, начало рождаться сначала сомнение, а потом протест. Сейчас, когда эта тема стала одной из главных в зоне общественного внимания, я думаю, это заставило власть более тщательно подходить к проблеме.

Semyon Faybisovich

Семен Файбисович: Говоря об этих наслоениях, очень важно ввести понятие качества. Можно как угодно относиться к сталинскому "большому стилю", но это была качественная архитектура. И у этого была своя эстетическая база, своя затея – создать идеальный город коммунистического завтра. Хрущевские и даже брежневские игры – это пустое место. То, что они строили, лишено какого бы то ни было архитектурного и художественного качества.

Константин Михайлов: Многие эксперты с вами не согласились бы.

Начиная с Лужкова пошло агрессивное безвкусие, позор как способ решения нового городского пространства

Семен Файбисович: А мне неважно, согласятся они со мной или нет. А вот начиная с Лужкова пошло агрессивное безвкусие, позор как способ решения нового городского пространства. В этом смысле Лужков и Сталин каким-то образом похожи, потому что очень агрессивно и активно создавали фасад нового мира, но по архитектурному качеству разница огромная! Можно говорить о том, как "большой стиль" соотносился со старым городом, но это был свой, интересный разговор. А все, что делалось в лужковские времена, это просто по ту сторону добра и зла. Я никогда не поверю, что это когда-то впишется в образ города и станет восприниматься как эстетика, потому что это агрессивная антиэстетика.

Сергей Медведев: Это одна из тех позиций, по которой вы прощаетесь с вашей Москвой уже сейчас? Город, размеченный такого рода архитектурными монстрами, уже не ваш?

Семен Файбисович: Да. Лужков начал планомерное уничтожение той Москвы, в которой я жил, начиная с раннего детства. Он, подобно Сталину, создавал некоторый фасад той России, которую видел, но за этим фасадом оставались какие-то места, где можно было выживать. А Собянин взялся за зачистку оставшихся мест, чтобы ничего не осталось. И вот уже начинаешь чувствовать себя в чужом городе, в котором просто некуда податься.

Сергей Медведев: Костя, вы разделяете этот критический пафос – Собянин как уже некая окончательная зачистка, превращение Москвы в крематорий, колумбарий или гранитный плац, создание регулярного города?

Лужков сознательно нарушал закон, запрещавший сносить памятники

Константин Михайлов: Если почитать документы, начиная с конца 20-х годов, то рефрен у преобразователей примерно один и тот же. Когда приходит новая команда, она объявляет, что "вот до нас было что-то ужасное, неубранное, несуразное, непросвещенное, темное царство, а мы сейчас создадим образцовый"... И дальше различаются только определения – образцовый коммунистический, образцовый исторический или образцовый европейский город. "До нас была темная степь, а мы – носители какого-то сокровенного знания, воины света".

Создание современного города – это пафос и сталинского времени, во многом, кстати, справедливый, потому что сталинские генпланы 30-х годов были очень профессионально сделаны. По ним город развивался фактически следующие 50 лет, несмотря на катастрофические последствия для исторического города, которые они несли. Они его практически не учитывали или не считали ценным, сохраняя только отдельные памятники, как какие-то игрушечки на фоне своих достижений.

Сергей Медведев: В этом смысле они наследовали конструктивистскому пафосу разрушения, создания нового мира. Тот же Ле Корбюзье предлагал снести весь центр.

Константин Михайлов: Это отдельная тема – творчество ХХ века как разрушение.

Сергей Медведев: Такой жесткий сталинский модернизм.

Качество архитектуры было низким, а высокому неоткуда было взяться

Константин Михайлов: Разрушение не может ужиться с созиданием. В архитектуре это особенно чувствуется, потому что это не картины – одну снял со стены, поместил в запасник, а на ее место повесил другую. Это всегда сопровождается жертвами строительства. Но дело в том, что люди строят идеальный город по своему представлению. Лужков, как ему казалось, строил образцовый исторический город, образцовую старинную Москву. Это была программная установка, связанная с восстановлением храмов.

Качество архитектуры было низким, а высокому неоткуда было взяться. Если сравнить, например, с неорусским стилем ХХ века, с работами Щусева, Шехтеля, Покровского и прочих тогдашних корифеев, то было же очевидно, что они прочувствовали вот эту старинную культуру, которую как раз тогда открывали и осознавали, вплоть до открытия "Троицы" Андрея Рублева. Они ее любили, чувствовали ее дух, поэтому их произведения были одухотворены, и мы их до сих пор ценим.

А архитекторы лужковского призыва: вот велело начальство строить в русском стиле с башенками-кокошниками – ну, будем так... Не было одухотворенности.

Сергей Медведев: Вы считаете, что это была сознательная установка на понижение качества?

Семен Файбисович: На работу под вкус Лужкова. Это первый человек в истории Москвы, который... Ведь при советской власти существовало коллективное мнение. Было ощущение, что есть что-то такое, чему надо соответствовать. А Лужков решил делать как ему нравится... Его крылатое выражение: "Сделаем, как раньше, только лучше"…

Константин Михайлов: У него было много прекрасных формул в официальных постановлениях, например: "Вновь построенный памятник архитектуры".

При советской власти существовало коллективное мнение. А Лужков решил делать как ему нравится

Семен Файбисович: Лучше – это значит, как ему нравится. А он человек глубоко невежественный и не считающий себя невежественным, без всякой рефлексии.

Сергей Медведев: "Реставрация с частичной реконструкцией"...

Семен Файбисович: То, что он сотворил, – этот прецедент. И он для этого рекрутировал соответствующих исполнителей.

Константин Михайлов: Не то что рекрутировал, просто люди соглашались так работать. Для многих архитекторов это было неприемлемо. Они говорили: "Нет, я лучше уйду в сторону, чем буду работать так".

Семен Файбисович: Лучшие архитекторы в этом не участвовали. Им не давали возможности участвовать, потому что в силу своих свойств они бы не играли в эти игры, поэтому участвовали троечники.

Константин Михайлов: Кто соглашался играть по этим правилам, те и участвовали. It always happens. А Сергей Семенович строит образцовый европейский город, опять же, так, как ему нравится.

Сергей Медведев: Это проблема авторитарного градостроительства, авторитарной модернизации города, отражение вообще авторитарной модернизации российского пространства, преломленное в городском масштабе.

У этих "крепких хозяйственников" несколько сотен домов в историческом центре годами пустовали, разваливались, горели

Константин Михайлов: Я не знаю здесь других случаев модернизации, кроме такой.

Семен Файбисович: Тот же Шехтель и все эти ребята, которые делали русский модерн, это все-таки отголоски европейского модерна, часть европейских и мировых процессов, и конструктивизм тоже имеет аналоги. А это не имеет аналогов. Это беспрецедентно.

Сергей Медведев: А художественные сквоты, типичные, на мой взгляд, больше для 90-х или для Петербурга, чем для нынешней Москвы?

Семен Файбисович: В Москве такое, может быть, можно найти, но трудно себе представить.

Константин Михайлов: Художественных, может быть, и немного. Это один из парадоксов: лужковская администрация всегда себя позиционировала как крепких хозяйственников, но при этом у этих "крепких хозяйственников" несколько сотен домов в историческом центре годами пустовали, разваливались, горели. Так как это все полулегально и схвачено на живую нитку, включая электричество и отопление, то происходили пожары, прорывы каких-то городских систем, и таких мест было очень много. Там просто жили люди, которых называют гастарбайтерами, или другие, приезжавшие в город. Да и сейчас они есть.

Сергей Медведев: А много осталось коммунальных квартир?

Константин Михайлов: Вот фактически возникают такие коммунальные дома, в которых люди живут непонятно на каких основаниях. В центре таких достаточно много, хотя в последние годы они один за другим постепенно исчезают, поскольку все-таки находятся хозяева.

Сергей Медведев: Семен, а вы как-то воспроизводили эстетику коммунальной квартиры?

Семен Файбисович: Я жил в коммуналке, после Архитектурного института начал заниматься графикой, и мои первые графические работы были как раз на тему коммунальной жизни. Первая такая программная работа называлась "Tide – это чудо стирки", где я изображал себя... Были такие полочки с арочными зеркалами. В коммунальной квартире их висело несколько, они были по-разному открыты. И вот отражение одного в другом, а сверху – достижение цивилизации, появившийся неизвестно откуда порошок Tide. Вот эта коммунальная фактура была моим первым героем.

Сергей Медведев: Это же скорее концептуальная вещь в духе Кабакова – показ такого коллективного тела...

Семен Файбисович: Я тогда просто не был знаком с Кабаковым, поэтому и концептуальных затей не было. Это то же самое, чем я сейчас занимаюсь: что живу, о том и пою.

Сергей Медведев: Все это выводит на очень большую проблему того, принадлежит ли город горожанам в целом – по основным градостроительным решениям, по той же плитке, по сохранению исторического наследия, по планированию. Симуляция этого в виде "Активного гражданина" только подчеркивает то, что город не принадлежит его настоящим обитателям. Это всегда некая авторитарная утопия власти.

В Москве – глухая стена: ни городского совета, ни даже совета при Мосгорнаследии при Департаменте культурного наследия

Константин Михайлов: Сейчас принято ругать и критиковать Лужкова, и есть за что. Я никогда не думал, что когда-нибудь буду вспоминать его времена с некоей ностальгией, но ее, в общем-то, и нет. По крайней мере, как человек, увлеченный этим градостроительным процессом, он все-таки не порождал его единолично, существовала некая институция в виде Совета, который в разные времена назывался по-разному. Он туда приходил, и можно было с ним подискутировать. Это был очень своеобразный диалог. Он вел его в особом, свойственном ему стиле, который, как правило, заканчивался тем, что "закон – это не догма, а повод пофилософствовать". Тем не менее, существовал хотя бы такой диалог. Сейчас я не знаю, где вообразить такое место, куда может прийти Сергей Семенович Собянин, чтобы с ним можно было поговорить о его градостроительных или благоустроительных свершениях. There is no such thing.

Как-то год назад я выступил на Президентском совете, призвав к созданию советов по культурному наследию в каждом регионе по образцу Петербургского совета, который вполне успешно работает (там есть Совет по наследию при правительстве города). И там многое удается сохранить или направить в нужное русло. После этого президент издал поручение руководителям регионов проработать вопрос по рекомендации о создании таких советов. В десятках регионов они в течение 2016 года были созданы. Я вижу, как они сейчас работают. Там люди встречаются с губернаторами, с главными архитекторами, как-то обеспечивают сохранность своих памятников.

В Москве – глухая стена. Ни городского совета, ни даже совета при Мосгорнаследии при Департаменте культурного наследия – ничего этого нет. И я прекрасно понимаю, почему. Такая площадка не нужна. Вот есть Градостроительная земельная комиссия во главе с самим Сергеем Семеновичем, где эти вопросы решаются в абсолютно закрытом режиме, без участия каких-либо общественных представителей или экспертов, без присутствия прессы. А потом на московских сайтах и в газетах появляется: "Состоялось заседание Градостроительной земельной комиссии, решено этот проект осуществлять в таких-то размерах, в такие-то сроки". Или: "Этот проект решено не осуществлять" – без каких-либо объяснений или пояснений, почему не нужно или зачем нужно.

Я отчетливо вижу, что городская власть не нуждается в посторонних советах. И, к сожалению, я вижу себя посторонним на этом празднике жизни. Нет этой площадки, где можно обсудить развитие города целиком и какие-то отдельные проекты.

Городская власть не нуждается в посторонних советах

Последнюю такую комиссию, которая с 1977 года работала и занималась вопросами сноса исторических зданий, создали еще при Промыслове . Она работала с брежневских времен под разными вывесками, а при Собянине был ее перезапуск. И он пришел на первое заседание, говорил, как она нужна и хороша, как плохо работала предыдущая, лужковская… Она поработала – удалось отстоять от сноса около 60 исторических памятников – и ее тихонечко прикрыли. Это был последний орган, где за одним столом сидели представители разных департаментов городской власти, общественности, эксперты и могли что-то совместно решать. Но его уже нет – всё…

Сергей Медведев: Типичная история по поводу отношений власти и города, власти и граждан.

Константин Михайлов: У нас все-таки единая страна. Я не понимаю, почему в Петербурге или на Сахалине такой совет существует и работает, а в Москве его нет и он никому не нужен?!

Сергей Медведев: Видимо, потому, что Москва – это город, принадлежащий власти.

Семен Файбисович: Москва – это как бы вывеска страны. Так же как "большой московский стиль" был выражением светлого коммунистического будущего, идеологическим проектом, так, мне кажется, эта самая казарма и зачищенный плац – это идеологическое выражение новой России. А Москва – ее главное место, где реализуется этот проект.

Константин Михайлов: Сплошной праздник – фестиваль меда, фестиваль льда, вазоны…

Сергей Медведев: Лампочки, фонарики…

Москва – это как бы вывеска страны

Семен Файбисович: Дожили! Уничтожили всю мелкую торговлю, все места, где можно было что-то купить, и это было удобно. Я не знаю, где в своем районе купить цветы! Зачистка во всех проявлениях…

Константин Михайлов: Это подгонка города под ранжир представлений о европейской столице.

Семен Файбисович: По моему ощущению, это как раз отражение тех процессов, которые идут в стране.

Столица – это не вотчина городских властей или одного субъекта

Константин Михайлов: Безусловно, Москва – это витрина. Но столица – это не вотчина городских властей или одного субъекта. А парадокс в том, что федеральная власть как при Лужкове не вмешивалась в то, что происходит в архитектурном градостроительном плане вокруг Кремля, так и сейчас не вмешивается, как будто ей все равно.

Сергей Медведев: Итак, через обсуждение проблем Москвы, искусства, живописи мы вышли на такие большие политические и экономические заключения. Тем не менее, пока этот город еще существует в каких-то своих складках, уголках, закоулках, в этой нескладной угловатости Москвы, которая очень хорошо запечатлена на полотнах Аристарха Лентулова, выставка которого будет этим летом в Москве. Москва там существует, как существует она и на картинах Семена Файбисовича.