The future is in the past. The story

The future is in the past

X

He is bored, it is better not to fold it to rheumatism in the cervical vertebrae from architecture, folding or unscrewing it. In his childhood there were such sliding pictures, German, it seems, without text, in them - houses carved from painted cardboard, brought under Christmas snow and with smoke from a brick pipe, blue next from the sleds who rolled with guests. Separately remembered the white-bearded Santa Claus (in German Santa-Grandfather, Klaus-frost, and lower in growth) from the cover, red-cheeked, with funny wrinkles of blue evil eyes. He himself, as far as he remembered, tried to smile from the sneak of lips, with his lips; On the photographs, it turned out courageously and beautifully, and the girls liked it. So, if you pull the specially bent tail, then the cunning Klaus smiled, winking; If stronger - laughed even (incorrect translation from German) with a white -toothed mouth. And if you spread a double cover and, picking up a paper bookmark on top, carefully, biting your lip, pulling out the bookmark, then Claus’s appetite gaze rolls up, rolls up until only terrible Belma remains, and then the book should be turned upside down, quickly open it.

A castle made of red glazed brick (from this began to be built later, and not castles at all), opened immediately, if it did not cling to the hinge bush with a hawthorn bush, plugged with a pegy horse of a knight, or a tower, into the bend of which his fool-giant-aged sister brought the silhouette of a female head. The Douge Palace (next to the original is the monastery of San Jordge Maggozhore, he remembers him as yesterday), the Palace of Dozhe straightened slowly, crunching and rustling with cigarette paper. And it never managed to peep on how it all folds back: it was dark, the candles in the windows were extinguished so as not to burn cardboard erect, and once a apricot lollipop, which tightly glued a silent fountain, a piece of eunuchic trunks and the top of the plane, fell into the Bakhchisaray Khan garden. So, really, it’s better not to fold.

And it’s so impossible to turn the head, it is not necessary to sit under the window and look out the window, spoiled by the twilight blindness of the rooms, which he did not see there, the housekeeper grumbled, without that he remembers too much with his eyes, not his mind, which is why he is rippling, inclining him to bed. Previously, he got to the leather sofa into the office, covered his legs with a blanket and looked for a more heavier book, for example: “Oh, if you managed to achieve it, so that you could be heard from me on the basis of your own experience!” For you? No, I do not confirm the horseman who moved the back with a saddle back to a difficult bench for hemorrhoids. You yourself, swallowing the rest of the phrase, dozed off in the shade of a cool, with a marble call of the portico, without reaching the sofa; A piece of Petrarch fell out of the unclenched fingers.

Nothing, dozing in a chair is almost a habit, especially after dinner. Yes, by the way, what was he fed (or fed?) On lunch? It doesn’t matter, anyway, muck, as with architecture, he ate too much and even his teeth are tired, sick, fourth, if we count from milk and, apparently, the latter, who have become relatives. It must have been given soup-it smells of a fried, overflowed onion for the whole apartment, which means that my niece was prepared, and gurgles, shimmering in pieces of potatoes and carrots, in the stomach. Surprisingly, it was worth growing up and the whole apartment smelled of cooking, why so? Previously, from strong tea, with which he washed down strong cigarettes and round cookies, crumbs and ashes were shaking off the drawings of a squirrel paw, the walls of the cabinet still exude a male sourness, although he did not smoke for a long time, yes ... earlier in his stomach, too, as a frog jumped into the water and emerged, the gully of his eyes, or crucian carp, splashed from another circle, splashed out, splashed from another circle, splashed. But then he did not pay attention, and now he listens. There is a terrible boiling and swearing, then heartburn, but a measured surf and river rustle occur, it falls well under it on it in the sand heated by the sun ...

He is going to the cottage for the third year, but he won’t get out, what's the point? The pillars on which the gate held were stolen and glanced out, the gate under the bottom overgrown with grass, blackberry, wild grapes wrapped and did not let it go. The sister traveled, says the castle ruined early frosts, the key on a overwhelming rope disappeared a long time ago, thought for the magpie. And so everything is fine-the aged apple trees, brackets on the cornious supports of the branch-from the past of abundance, after a year, after two, someday. It was not necessary to let on the lawn, the watchman scared a little, why climb into an empty box, and newspapers were put there by mistake. She was dragging all before, the restless ICQ, hid under the currant, scaring the jacks, rustled in the evening, like rain, with dry leaves in the yard.

They had never been removed, if not for the wind and oblique showers, would attack human growth for so many years, not otherwise. Since he found such a decrepit sheet that it was expired, like a fabric in the French Standard, only the basis with somewhere thinned silk, a clue for a restorer or a lepidopterologist, highlighted by the spring ray of a butterfly sizes with a children's palm.

After the winter, on a large terrace, it smelled of mushroom dampness and mice, along the binding of high windows and on the floor, without folding the dried wings, the butterflies slept down with a dark abdomen down, most of the chocolate, probably because of the name or high-part of the tone, marked with black, oblong blue and several times white. He could not achieve from anyone why the night butterflies are so thick and violent and where they disappear from the room for a day, and therefore he deceived the red -haired baby, his daughter. The dead butterflies had to be attached somewhere: the daughter believed that they would wake up in the fresh air and set off on the lawn. There she greeted them importantly, entered into a conversation, asked if they had met an elf. Once she, dressed in the city coat and rubber, with a duckling on the side of the boots, in search of last year, buried under the glass in the ground of the secret, I got to the distant edge of the estate and there she found a whole cemetery: the erupted from the touch of Muad, the whitish raid of the forgotten chocolate in the box of chocolate with the crumbling dust. scales in a box from under your favorite pastries. And again they did not know what to do with this, put it in a linen bag and demolished the attic smelling of a pine bath in the evening, through a round cross, which could be observed as dusty atoms were spinning.

Yes, in the house like relatives-migrants live. Or have you already left? I still don’t want to - someone else's paper garbage and husks, scraps of ropes, and the niece will not work to persuade, she will have a job or get out of stubbornness, but agree, he will run away in a week, throwing it to the arbitrariness of the country hardships: the water supply will be broken down, semolina porridge will be curled up, pouring rains will go. A cousin, her mother, so reasonable in childhood, wrinkled her sparkle under the Russ with a curl and only then smiled, does not belong to herself. From the day of a happy and, alas, short marriage has remained a sick mother -in -law, smart and fierce. They always have an unusual purity, the smell of waxed furniture under lace napkins (sits on a high chair by the window and crochet, singing in an undertone), a floor, porcelain dogs and clear eyes of relatives from numerous photographs on the walls. Part of the same is stored at his house among chocolate wrappers and postcards, cardboard invitations, he rarely examines them and therefore always gets confused, or he is deliberately deceived to knock down, the female kingdom, he does not care about the peanuts in sailors and who died in the war, did not get married the second time. It’s just that you have to look somewhere when you don’t stoop behind your every, inappropriate figure in the figure of a figure, the motion of creamy embroidered pillows, the mother-in-law, Mary Yakovlevna, is watching from anger. Due to a long and, of course, an incurable disease, her body dried up so much that no fold is formed on three sides, but she is not a dwarf or a child to be so short, and sometimes it seems to him that there would be no starch, from the tight cuffs of which tenacious fingers protrude, there would not be a hill. But bald on the back of the head, Marya Yakovlevna’s head is large, heavy, demanding and loud, sometimes real German, nasty. And no smell of leaky urine, but it goes for himself for twenty years. The daughter is not like that, a slut and an old maid, formally, of course.

Another thought interrupted this one, but he lost it, not even having time to understand whether it was important or not, and looked around in distraction-for sure, someone pushed his chair back, closer to the subservant. From there, gleaming with smart eyes, a large porcelain dog looked, sorry, did not examine it before. The sympathetic expression of the muzzle, the raised eyebrow and sensitive ears belonged to the wonderful dog in brown spots, which elegantly half -layered, crossing the long front paws, and the rear ones folded to one side; An ideal interlocutor who is not yawning, missing. The old man stroked the dog on the nose, brown sticky dust stuck to his finger, which means that it has been here for a long time, and the stain from the saliva was absorbed into the walnut countertop. He scraped with his fingernail: really old, so how does he not remember her? Of course, he could accidentally take a figure from his sister or, rather, the niece grabbed from the house as a souvenir, we must ask. What if it is still himself? .. He spent from his ears to a folded whip tail, the glossy path remained. I could sometimes go through a wet rag, a slut, not like a grandmother, a foal, whose gymnasium card she is so similar. Or again deceived?

When the niece began to go to him, he could not understand why. Not out of mercy, no, and not out of a related duty, as at first it was thought, not because of the inheritance even more so. Simple, otherwise you can’t call it, a gray shade in a bundle combed hair, simple proportionality and oval face of an adult girl, not pretty, but friendly, typical (if they are really found in a provincial low -rise building) of a middle class teacher. Not at all unhappy for the absence of children and husband; Probably not a shallow - she readily smiles, and the gray eyes in the names of her eyes laugh too much, for her fish nature this is wrong, frankly. Or maybe it only seems to him that by old age became a blisor and imaginary.

Her figure is not in her mother, very, very good, with good breasts, stately, legs in the ankles, to his taste, are full, but this is not obvious for men. Almost no cosmetics and its own bright pink-this is in her years! - The whole cheek is blush. It is dressed as it should be for the old Virgin and the teacher: the same skirt, a pair of cotton blouses and a knitted old woman’s sweater, everything is tidy and without a spot, carefully dilute. And once again, it cannot get out of his bedroom, where from the books and albums brought from the cabinet, it cannot. He doesn’t even wipe the tight leather leaves of the ficus and when he goes to bed in the evening, it is difficult and stuffy to breathe, restlessly, with pauses falls asleep.

X x

The old man is joyful, like a stupid Chinese blank, except that he didn’t squint his eyes with pleasure, nodded his head in response to an incredulous look, but full, is she? As if with a fleeting doubt, she touched the round, without her neck and confirmed to her: yes, yes, yes, yes. Leaning deeply on the seat and sticking out a wide, on a vatin lining, a breast, a few meters from her, was a good old old man, smiling affectionately and glancing in her direction. She imperceptibly, avoiding her face, examined the figure of an impressive look: a solid coat of those that are preserved for decades with cubes similar to sugar, in pockets and again come into fashion, but they cannot be worn, too heavy and caustic from sparkling snow, naphthalene smell. The same with trousers; Too long, they do not help wide, as once at the dad, with rope loops instead of tightening clamps, and the trousers fold on the boot with an accordion, and should half cover the heel, like a sleeve of a jacket-palm. In this cuff, she slightly protrudes from the sleeves, cufflinks with a sparkling stone, she did not have time to see, the man’s shoulder obscured the diagonal, no, it moved, the stone resembles yellowed crystal. Now only his hands are visible, one strokes the other intention, clamped in it, and suddenly both become impatient, mobile, and look, they will grip with pale fingers, but no, each on its knee turned calmly. The back of the interfering man disappeared and the old man was delighted to nodded so that she did not doubt, even seemed to win around.

Now curious passengers will begin to turn on to her. Those who will come down at the next stop and who rise into the car, immediately sensing something was wrong, will turn their heads to yet find the cause of the old fun, that is, it. This once happened to her and it was worse, there was a freshly manned old man opposite the flannel blue beret, which are worn by elderly movers and intellectuals, showering in the canvas, childishly composed by socks in the shoes bleached by dentist powder. She did not remember more, although she looked in his direction motionless, as when photographing face - he painted her.

Once, in her childhood careless, she also went to the art school to engage in painting, a little and useless. There they mainly whispered and chatted, gossiped behind the easel, smelled of oil paints and dust from draperies, underfoot, drawing fat lines on the floor, the crushed coal creaked. In the figure, she did not get impudence and skill, in watercolor - volume, but it was pleasant, as before with a musical folder on silk ties and a embossed lyre in the middle, with a sketchic at the ready to return home after a wet spring pleiner. She remembered the taste of honey colors diluted with water, the excess of which was cleaned with her lips from a flat brush and, who knows, maybe the old man once several accurate strokes, condescendingly acquiring the student, corrected the unlucky still life-the oak sheet flies with a gypsum capita, pulls from a shaved cheek with cold cologne. Or he was a kind of very famous, and now forgotten artist, whose works are acquiring immortal glory in the future, not now.

Every now and then glancing quickly and vigilantly at the original, the drawer acted more confidently and energetic, graphite crumbs poured from under the pencil, flew off, broke away, a piece of black sauce. From sharp inaccurate movements, the old man’s costume struggled, stained, his face was puzzled, and Lysin, he felt, but in the fusion did not pay attention, covered with drops of sweat under the beret and several streams rolled over the collar. She, on the contrary, took possession of the numbness of fatigue, it was difficult and did not want to move, although she well understood that numbness had not been numb long, well, five minutes, well, ten, please, such a gloomy morning, and at the first attempt to get up, she would fall out of place, fall to the floor gently and soundly, like a teddy bear from the sofa.

Someone looked at her sympathetically, and she sighed unnoticed, with her chest. Yes, the rose on the cheeks does not bloom from the office of meager air, you can’t look at it so closely-green shadows appear at the sunk temples and along the nose, the reflection of the cardboard wall of the office, she, of course, forgot the lipstick in the table of the table. And how good it would be, taking advantage of the reason, to go out, without reaching the next stop and pass by the drawingman, it is indifferent, without turning his head, and at the very last moment to spy and, if you like it, pull out the sketch, the doors are closed, she holds a crookedly ragged half, what a pity! ..

X

Usually he gets up and lies early, (the daytime nap does not count, the May of the Soul, from which you can’t get anywhere), sometimes lies for a long time stretching out, leaving his hand along the body and throwing his face to the ceiling, so it is best to view the chronicle of life, the frame behind the scenes of memories; Sometimes there are dreams from the past. That night, having overthrew, until the morning he persuaded himself to calm down, scrolling again and again, replaying, rearranging the tormenting fragment. This was already happening before, but it was worth turning on its side, lying flat, hide your hands under the pillow - and an uncomfortable thought left, replacing another, lullingly pleasant. He tried all the provisions in bed, from the embryo twisted by gout to the solemn pose in the coffin, and the annoyance committed thirty years ago only increased. The excited imagination from memory recreated the picture in all the collapsible details that were not taken into account, repeatedly increasing and lengthening the consequences in the future. It ended in the fact that finally hitting on the floor, hot sheets and leaving a blanket from a crumpled duvetail, he could not lie without turning around every second, which became completely unbearable at a gray, as the beginning of a working day, and a dense, like swamp fog, a warning light. Пыльный фикус, казалось, пострадал не меньше хозяина, листья его еще сильнее поникли и потускнели, как это было однажды, когда его поставили в солнцепек на балкон. Правда, под ним теперь обнаружилась склянка со снотворным, которую ночью на ощупь он не нашел, только шершавый от плесени бок горшка и влажная почва. Ладно, день едва начинается и, не считая дурного, похожего на разжеванный табак привкуса во рту и незначительной физической усталости, никаких следов от ночных угрызений совести, что уже неплохо.

Старик почувствовал себя даже бодрее, чем обычно поутру: во-первых, его словно миновала неприятность тридцатилетней давности, во-вторых, он первый раз за много-много лет поднялся до восхода и пускай сквозь шторы, через форточку, но получил порцию не оскверненного людьми воздуха — по ночам они дышат медленнее и чище. Он думал, что никогда больше не сумеет проснуться так рано, чтобы сам факт бодрствования посреди мавзолеем застывшего города осознался собственной исключительностью, гениальностью, какую он однажды почувствовал, сойдя с железной подножки поезда на зыбкий от свалявшегося тополиного пуха тротуар. Теперь за домами солнца не видно, но оно есть за пределами горизонта, низко-низко, у самого края начинающего искриться моря с теплой пленочкой поверху и рыбьим холодом под кипарисовым днищем триремы; она послушно склоняется на восток. Там он выбрал и купил, отчаянно, как глухонемой торгуясь, этот замечательный халат, который делал его похожим на молодого пашу, безмятежного многоженца, позднее — на усмиренного житейской мудростью визиря и, возможно, очень скоро, на раздувшегося от водянки джина или оголодавшего колдуна, неизвестно, что лучше.

Старик посмотрел в зеркало: грудь, застегнутая на атласные пуговки, узкая и выпуклая, у ворота, где оборвалась шелковая петелька, торчат длинные седые волосы, черные и кудрявые прежде. Ноги, быстрые и сухопарые с юношеских лет, выглядят совсем тощими из-под несколько раз (восточная хитрость) менявшего длину и цвет халата; на пальцах поблескивают отдельные волоски, раньше росли кустиками, зато теперь из уха торчат несколько. Потом выдернет, сейчас надо торопиться в уборную. Домашних туфель среди разбросанного по полу белья не отыскать, значит, босиком на простывший кафель, пока племянница не встала. Обычно она его опережает (господи, в огромной квартире всего-то два человека, а не добьешься!), но теперь слишком рано и она смотрит последний утренний, излишне реалистичный сон или вовсе ничего, белый дым, просвеченный насквозь солнцем; у ее двери старик прислушался. Разговаривает, разговаривает разными голосами, одним спрашивает, другим отвечает. Раздвоение личности, сомнамбулизм? Это с ее-то цветом лица и рыбьим темпераментом? В туалет решил подождать и послушать у двери, неудобно, конечно, но он достаточно стар, чтобы подсматривать в замочную скважину. Часы в гостиной проиграли четверть, а он так и стоял, подобострастно сложив высокую фигуру, ухватившись крепко за вспотевшую в ладони ручку двери: в постели племянницы был мужчина!

Попытался было справиться со ставшим вдруг хриплым, с присвистом дыханием, унять колотье в груди, выровняв заработавшие вразнобой легкие, через нос выходило сипло, и абсолютно напрасно — они его не слышали, занятые друг другом. «Какая крупная у мужчины спина…и плечи. Вот тебе и старая дева, даже лампу не потушили, выходит, что всю ночь и утро...» У племянницы румянец пятнами по груди и оба силятся не кричать, затыкая стоны поцелуями и ладонями, вот она зарылась головой в подушку.

По всей квартире прокатился громкий, как оружейный залп на рассвете, бой кабинетных часов — его чуть инфаркт не прошиб. Так и остался бы скрюченным, с выражением страстного изумления на лице, а любовники даже не вздрогнули, привыкнув за долгую ночь, как не заметили сердитого сопенья под дверью. Затих последний удар, придушенный эхом в темном закоулке между кухней и кладовой, и стало слышно, как звонко капает из кухонного крана вода; не вздохнуть, не выдохнуть, не пошевелить затекшей рукой. Наконец в кабинете натужисто засипело, хрустнуло, раздался стук переводимой по кругу цепочки, за ним коротенькая мелодия из нескольких нот. Определенно, из Оффенбаха. Ах, да, Олимпия. Ее фигурку он видел однажды, когда механизм выставляли по времени. Look? Неожиданно в кукольной песенке угадался живой шепелявый голосок, который испугал старика и он поспешил в свою комнату, под ватное одеяло.

Ступни ног прямо таки заледенели и долго не могли согреться, но потихоньку отошли, дрожь унялась и выстуженная постель наполнилась уютом птичьего домика. Только кукольный мотивчик застрял где-то над переносицей, мешая, но если не считать куплеты и некоторое время не дышать, то можно разобрать отдельные слова и шорохи, производимые за стеной. Немного погодя по коридору прокрались туда — скрип четвертой от порога паркетины — сюда, прозвучал более уверенный хлопок дверью, снова босые шаги, ему стало скучно и он заснул.

Утром, глядя как племянница перед зеркалом в прихожей расчесывает длинные плоские волосы, старик подумал, что с распущенными даже хуже, чем с пучком, тем более на фоне благородного полумрака и — встретился с отражением ее прозрачных зеленых глаз с хищными оранжевыми точками от зажженных на уровне лица ламп. На короткую («ре с четвертью», пропела бы Олимпия) долю их взгляды совпали, но он так и не успел сообразить, грозит ли опасность непосредственно ему или относится к кому-то невидимому другому. Да, совсем близоруким стал.

С того дня старик начал быстро глохнуть на второе ухо, однако племянница с мужчиной, верные привычке, старались сдерживаться: спорили шепотом, смеялись вполголоса и совсем не издавали чувственных звуков. Он начал сомневаться, скрипит ли вообще высокая тетушкина кровать и не спят ли ночи напролет безмятежно любовники, хотел опять подглядеть в замочную скважину чтобы удостовериться, не приключился ли сердечный приступ сразу с обоими, но…вспомнил отраженный взгляд племянницы со злыми оранжевыми точками посередине и передумал. Действительно, с его стороны это бессовестно.

Кровать должна была скрипеть. Он восстановил протяжный, скрученный в пружину и для верности перехваченный бечевкой «скрып» по одной из ночных хроник, когда просматривал эпизод приезда своей первой жены. Тетушка была большая и тяжелая, засыпала на спине с открытым ртом и просыпалась в том же положении, зажав в руке носовой платок; так ее и похоронили — с кружевным крахмальным уголком из окостеневшего кулачка. Показывая Марьяне квартиру, он зашел в теткину комнату и был удивлен больше всего этой кроватью, может оттого, что рядом стояла его первая жена, по-прежнему красавица, а не виделись они едва ли не тридцать лет, но именно кровать неприлично, недвусмысленно выделялась из всей обстановки. Не широкая, полуторная, тогда так считали, с прямоугольной спинкой вишневого дерева, застеленная ярким рыхлым покрывалом, она казалась слишком, наподобие трона, приподнятой, слишком манящей, готовой принять сейчас же глубоко в пуховые, не меньше двух, перины и разогреть до страсти, изнеможения, мертвого сна, из жаркой неги которого пробуждаешься заранее возбужденным. И так — потеряв счет дням в трясине мягчайших подушек.

Кровать должна была скрипеть, и она заскрипела. Но сначала они уронили настольную лампу, абажур покатился по кругу, трам-тарам-тарам, нет, не разбился. Потом племянница, не сдержавшись, как от щекотки пронзительно захихикала, мужчина запричитал, а дальше пошло-поехало. В туалет ночью стало выходить опасно, он как-то спросонок чуть не столкнулся — мужчина быстро спрятался в тень вешалки, наивно полагая, что если он плохо слышит, то и видит тоже не здорово. Старик нарочно продефилировал медленно, шаркая и слегка приволакивая, надо решить, какую именно, ногу, бормоча под нос неразборчиво и, доигрывая уже в своей комнате, тяжело, всем телом повалился на постель, в полный голос приговаривая: «Вот и хорошо, и славно, спать, спать всем, хр-фью…». Повернулся на бок и замер.

Смеяться хотелось как если бы связанного щекотали под коленями птичьим перышком, или в паху, и поделать с этим ничего нельзя, вроде как в школе на уроке, скажем, геометрии, когда от мечущейся от углам крысы нападает хохотунчик, сперва беззвучный, потом со всхлипами, прысканьем через ладошку, и задыхающегося, в потеках слез на буром от нечеловеческого усилия лице, озорника на подгибающихся коленях выводят вон из класса: «Смех без причины есть…». Старик сунул голову под подушку, переживая последний, спазматический приступ: мужчина действительно был крупный, а в страсти кричал по-женски визгливо, обиженно, подскуливая словно пара молочных щенят.

Под подушкой от смеха стало нечем дышать и, закашлявшись, он выбрался наружу. «Ладно, пусть думают, что у меня туберкулез вперемежку с икотой, если не подтвердится пневмония, вся пижама мокрая, как от аспирина или малинового варенья». Конечно, мужчина вряд ли последует за племянницей на дачу, да и каким образом? Сняв комнату по соседству или поселившись на чердаке? Старик представил себе, как сыпется песок и труха с дощатого потолка прямо в суповую миску, а племянница грозится разложить мышиную отраву по всему дому, упрямо отказываясь от услуг соседского кота, якобы блохастого.

Остается возможность встречаться по ночам где-нибудь в ореховом перелеске, среди черники и муравьев, по дороге со станции. Но в том-то и дело, что дорогу надо знать наизусть в сучковатых подробностях, чтобы не споткнуться о выгнутый корень, не выколоть глаз, заблудившись в еловых потемках, колючих ежевичных зарослях. Нет, он не станет рисковать. Этот мужчина у племянницы если не первый, то второй и, пожалуй, последний. Надо будет им дачу в наследство оставить, свадебный подарок.

Он до сих пор помнит проект дачного дома, в подробностях, разумеется. Вот здесь, в нижнем, дрянной собакой поцарапанном ящике бюро хранятся его чертежи, пересыпанные мелкой табачной крошкой, там он прятал папиросы от третьей своей жены, Эммы, когда врачи отказали ему в куреве и старости, они ошиблись. Вероятно, их диагноз еще сбудется и по этой причине он умрет, но теперь без разницы — для своих лет он слишком здоров и даже кости не болят, крепкие, с приятной скрипотцой, чуть пожелтевшие от никотина и белоснежные на сломе. Пожалуй, он завещает их, не сразу, конечно, после смерти антропотологам, пускай вывешивают на проволочках, одна нога короче другой, ergo, это не его нога.

Эмма врачам тогда поверила и совершенно напрасно за ним филерничала. Во-первых, потому что обмануть ее не составляло никакого труда, он специально, разговаривая с ней по телефону, выдыхал в трубку, прямо в аквамарином проткнутое ушко крепкий, продирающий до кишок канупер, от которого только матрос не закашляется. Сам он закашлялся так, поперхнувшись порцией зловредного дыма, что пришлось бросить трубку, а Эмма поверила на слово, что бронхит. Во-вторых, обманывать и хитрить она не умела, даже рождественские подарки незаметно спрятать под елку — обязательно кто-нибудь входил или натыкался на тайник раньше времени. Несколько раз он находил жену за диваном или затаившейся между гардин по нетерпеливому вздоху, протяжному зевку, тогда Эмма, целуя его пахнущими валерьяновой настойкой губами, начинала дурачиться и обыскивать по карманам, ящикам стола, клянчить, кричать, как ужасно бояться мужниной смерти.

Она из всех была самая чудесная, дымила безостановочно, заглушая такой терпкий после дождя запах сирени натощак, после супа, перед чаем, поев клубники со сливками, папиросы из плоской коробки «Герцеговина-Флор». Даже когда полола, сидя на испачканном черноземом подоле, пушисто-душистую грядку укропа, придерживала тлеющую папироску уголком рта. Пепел падает на вывороченные вместе с землей белые муравьиные куколки; на розовую пятку с откляченным задником старой туфли садится доверчивый деревенский комар, из-под рук разбегаются острохвостые мокрицы, важные и проворные, как коммивояжеры, жуки.

По вечерам, когда не было гостей, они пели дуэтом пошлейшие, во вкусе садовых эльфов мотивчики, для благозвучия которых пришлось привезти из города старенькую, от переезда еще более разладившуюся фисгармонь. Весной полированная, темная как лесной омут крышка этого жалобного инструмента покрывалась сплошь золотистой пыльцой с цветущих поблизости елей и палец Эммы, следуя содержанию песни, выводил непристойный орнамент по ровно присыпанному краю. От пропетых слов, глубокого дыхания елочная позолота поднималась в воздух, чтобы лимонным тальком припудрить лицо, опушить ушную раковину, бледный изгиб локтя, выпирающую ключицу.

Ему нравилось, что летний, со сквозными рамами витражей павильон окружен густым ельником, сквозь колкие ветви которого под силу пробраться разве что сказочному персонажу или дикому зверю, вон он сидит, вспыхивая глазами под игольчатым подолом, вынюхивая сквозь сырой грибной пряный человечий дух. И только три из восьми граней построенного на манер волшебного фонаря павильона допускали внутрь свет без препятствий, расцвечивая яркими пятнами прохладный полумрак. С этой же стороны можно было подойти по устланной кукушечьим мохом тропинке к неплотно притворенной двери или лучше, спрятавшись в листьях дикого винограда, заглянуть незамеченным внутрь. Плиточный пол в травяных прожилках и веревочных ковриках, плетеная мебель с гобеленовыми, сотканными по его эскизам подушками. Эмма на них ему изменила — желто-красный от витража зайчик на широко отведенном колене, прыгнувшая, как сердце, из-под ноги лягушка. С того дня он перестал ревновать.

Другое дело дачный дом. Посреди муравистый поляны с проплешинами однолетних клумб, японским палисадником, по периметру которого Маруся высадила можевельник — для специального приготовления утки и от соседского сглаза. Этот дом задумывался вместительным и удобным, и, пока хозяин был в достаточной мере здоров и богат, он любил принимать здесь гостей и внуков, их уважение и радость от замечательного комфорта, соразмерности видов и перспектив из высоко прорубленных окон, всегда немного фантастического, благодаря причудливой стрижке пихт, заката. Но после первого приступа он почувствовал себя немощным, а после второго обиженным, они отнимали, захватывали его дом, бездумно растаскивая по деревянным, тонко выточенным деталям, словно детский конструктор, чтобы позабавившись, забыть под дождем на траве или потерять в высокой осоке, в лучшем случае, чтобы украсить свою, ненужную ему жизнь.

Он запретил себя на отдыхе беспокоить и, принужденный докторами ненадолго к бездействию, стал приглашать в гости выборочно из тех, кто сумел бы развлечь разговорами. Правда, с ними выздоровление тянулось также медленно, как если бы он в одиночестве целый день валялся в гамаке, пересчитывая вместо барашков облака, или смотрел в подзорную трубу на верхушки дальнего леса, мучимые порывами ветра, тогда как собственный сад стоит сонно-недвижим, только шелестит каплями водяной разбрызгиватель, пора бы его переставить поближе к фуксиям.

Наконец он понял, что коротать праздные часы интереснее всего с пожилыми, брюзгливыми личностями вроде переехавшего на вечное дачное жительство крайнего соседа. Чтобы излечиться от ужасного недуга бывший городской начальник питался теперь исключительно вольнорастущим, некоторые подозревали, что и вольнопрыгающим, уж ежами во всяком случае, и оттого цвет лица имел вызывающе здоровый, а нрав по-прежнему несносный. Искренне недовольных всем и вся характеров на самом деле не так много, (архитектор с некоторым затруднением вычленил из своих друзей несколько), но говорить с ними можно долго и без обиняков. Такой собеседник самую чудовищную нелепицу даже в глубине души не осудит, скорее наоборот, скривится одобрительно, однако стрельчатый стебелек всегдашней уязвленности обовьется вокруг намека и тогда необязательно выбалтывать все полностью, до последнего скребка. У него на этом месте, может, еще сильнее саднит, а ты обронил между прочим и задумался о другом, хорошем, предлагаешь черноплодной наливки, от нее губы как у утопленника, знаете, в барском пруду… Только разговор следует направлять самому, иначе скучно становится и сидеть на садовой скамейке все неудобнее и неудобнее. “Утомления от нее мы должны избегать, особенно тогда, когда мы уже удовлетворены.” Да-а, всадник… Возможно, он просто становится скуп, но это все, что у него осталось от удачной, сверх удачной карьеры, от бурной, слишком бурной личной жизни.

Х Х

К великому ее разочарованию помада в сумочке нашлась, нашлась и половина плитки горького шоколада, который от огорчения, незаметно для себя, она принялась поедать, дольку за долькой. Да, ничего не скажешь, обидно. За зрелище надо платить чувствами или деньгами, последними, завалившимися за подкладку, в шелухе и мусоре, в вагоне же никто не раскричался, не покраснел от волнения. Даже ребенок на руках матери не заплакал, уснул, свесив стебельком шейку и заведя глазные яблоки под нежно молочные веки. У нее двое уже взрослых мальчиков, но и прежде смущала эта полоска голубиного белка между ресницами, как будто младенец подглядывает или в обмороке, иначе чем объяснить, что играл-играл и вдруг уснул на разбросанных кубиках? Вот бессмысленные, с маковой точкой зрачка глаза разлепляются, и тут же, как у быстро перевернутой вниз головой куклы, закатываются обратно, тряпичная рука, едва шевельнувшись, болтается, как вывихнутая, из плеча. Теперь родителям придется нести тяжелое со сна тельце или долго трясти, ставить на пол, ронять, в последний момент ловя за вялую ладонь, снова ставить, и если придется подниматься по эскалатору, то больно подхватив ребенка подмышки: мальчик морщится, но терпит, у девочки из-под задравшегося платья видны кружевные трусики.

Когда ей было столько же лет, она удивительно походила на себя нынешнюю, сорокалетнюю, рыженькая девочка с круглым, как полнолуние лицом и веснушками до самых ушей и по подбородку, ужасно разумная. Первое воспоминание — бледная на розовом краешке зари звезда и цветок жасмина в открытом настежь окне — едва не стоило ей жизни, но и тогда, в ночь неожиданных заморозков, она откуда-то знала, что это цветок, а это звезда, и никак иначе. Именно в расчете на это ее благоразумие опаздывающий на важную встречу отец отправил однажды свою девочку через весь город на автобусе, положившись на абсолютно незнакомых людей, которые собирались выйти на той же остановке и поэтому могли позвонить в дверь ее учительницы, поскольку сама девочка до звонка не доставала. Она отлично помнит, что почти не разволновалась, когда высокий, в черном костюме со смешной петелькой у пояса брюк и лоснящимися краями карманов мужчина поднялся, пропуская ее к окну, а когда сел, оказался бритоголовым Бармалеем с размытыми голубыми, почти белыми глазами. Правда, было раннее утро и он скоро сошел.

А она поехала дальше, поглядывая то в окошко, то на приветливых попутчиков; если они забудут подергать за старомодный колокольчик, она останется одна на половичке перед парадным, свернется как беспризорница клубочком, чтобы не заблудиться. Ей даже в голову не пришло выйти из автобуса где не следует, например, у игрушечного магазина, в витрине крутилась, мигая огоньками, карусель и долетел обрывок мелодии, недавно выученной наизусть, отдельно для правой руки, потом для левой, теперь все вместе. Или на секундочку забежать в гостеприимно распахнутую толстой продавщицей кондитерскую, в кармане у девочки лежало несколько денежек. Водитель обязательно ее подождал бы, как подождал того человека с одышкой, он взбирался по трем ступеням целую вечность. Девочка открыла широко рот и попробовала также трудно и шумно дышать, но автобус тронулся и сразу же подскочил на ухабе, монетки звякнули в кармашке и она на всякий случай проверила, заглянув под сиденье, все ли на месте.

Так что зря мама два месяца не разговаривала с папой, он был хороший и добрый, любил сладкое, правда, очень занятой человек. Настолько занятой, что однажды вечером не вернулся домой, и, как сообщила ей мама через месяц вымышленной командировки, теперь вернется только к ее свадьбе, но и это обещание не сбылось.

Единственное, в чем она до конца не была уверена, так это в том, что хочет быть рыжей и белокожей, до того белокожей, что могла носить открытые летние платья и сарафаны только в сентябре месяце, когда прохладный ветер, рябь, пупырышки на хлесткой волне и слабом сердоликовом загаре, такой оттенок у нормальных людей появляется после натужной зимы. Летом, в самое пекло ей приходилось надевать длинные юбки или брюки, настолько кожа на ногах была белой, ослепительно белой и гладкой, без единого волоска. В старших классах веснушки перестали безобразить лицо пигментными пятнами, а если попадала под первое яркое солнце с непокрытой головой, проявлялись деликатными точками. Вошли в моду соломенные шляпы; она старательно выпрямляла челку и зализывала влажным гребешком затылок, оставляя у висков светло-рыжие букольки, полнившие без того широкое, с тонким правильным носом лицо. В таком виде, почти не раздумывая, она ответила согласием на предложение одного случайного знакомого выйти за него замуж. Он был на пятнадцать лет старше, невысок, но обаятелен, как считала мать, порядочно образован, и поначалу сам не мог определить, что в этой девушке его привлекло.

Разъяснение последовало после рождения первого мальчика: с наступлением зрелости в ней как-то все поменялось, удлинилась полная фигура, вытянулся овал лица, покоричневели волосы. Она стала похожа на равнодушных женщин Кранаха-старшего. «Вообще женщин, подобных ей, обожали живописцы семнадцатого века, — объяснял муж, поглаживая уже немного припухший от второй беременности живот и трогая мягкую у подбородка кожу. — Временами ты замечательно близко напоминаешь простолюдинок Остаде, Андриана или Исака, неважно, расхристанных и веселых, а иногда — вылитая сестра Герарда, та, что подает отравленное вино Лоту… В любом случае, ты красива не здешней, даже в Голландии устаревшей красотой».

Она тогда мужу поверила и решила, что да, красива непривычной, редкостной красотой. Поэтому ужасно огорчалась каждой жировой складке, новому пятнышку на сливочной коже, морщинкам у глаз, подолгу разглядывая их в зеркало, словно кинюлюры на старинном портрете. Но постепенно, созерцая по утрам невыразительное, сырое ото сна лицо, она перестала замечать в нем благородство средневекового простодушия и засомневалась, его ли так долго и преданно прославляли на севере Нидерландов? И вот, когда старичок среди толпы затеялся ее рисовать, она с радостью подумала, что он понимает и картина получится именно в голландском вкусе.

Приветливо, как будто не было с ее стороны умышленного позирования, (три четверти в анфас и повыше подбородок), она обернулась к возникшему сбоку художнику, якобы ненароком взглянула на дрожащий в испачканных пальцах листок. Шокировали сразу две вещи: само изображение и примечания, с которыми оно ей предлагалось. Разумеется, она допускала мысль о том, что художник, возможно, исказит ее черты в угоду собственной, другими забытой школе или в силу, скажем, пожилого озорства пририсует вульгарное, не ее тело, извратит позу и тогда все, кто заглядывал к нему через плечо, невольно станут подозревать в ней непристойность именно стариковского портрета. С таким же успехом он мог нафантазировать ей под юбкой козлиные ножки или сделать лицо похожим на лисью морду (муж в игривые минуты уверял, что дело не только во внешнем сходстве, белоснежных подпалинах на боках и по животу, но и в манере кружить, убирая, по комнате). Мог вообще, манерно держа у самого грифеля карандаш, чертить не человеческий образ, а карту Алтайской возвышенности, срисовывать шевелящиеся усы соседа или пятна с кожи лунатиков, все, что угодно. Однако перед ней на грязной серой бумаге, неаккуратно обрезанной, был именно женский, ее портрет, такой, каким он удается пяти-девятилетнему, в зависимости от способностей, ребенку.

Moreover. Протягивая захватанный грязными пальцами рисунок с детскими каляками, старичок просил денег на акварель, самую малость или, потупившись на сумочку, какую-нибудь ручку, механический карандаш, неужели нет? Она сдержанно покачала головой и отвернулась, стараясь на ощупь определить какую-нибудь мелочь в кармане, рваную пополам рублевую бумажку. Привязчивый художник переминался рядом с ноги на ногу, домогаясь «ну хоть чего-нибудь». Ах, будь на ее месте действительно женщина в плоеном чепце и с распущенным корсетом, с которой равнял ее муж, та плюнула бы, топнув деревянным башмаком, художнику в бороду. Или, задрав крахмальные нижние юбки, испачканные черной слякотью по подолу, показала бы белый и пухлый, как подушка, зад, хохоча над старым идиотом, который был когда-то так знаменит.

X

Он возвращался в столицу, покидая молодую жену и до срока рожденную голубоглазую (нянечка сказала, что оттенок еще несколько раз поменяется, пока молочный, действительно, несколько мутноватый), сморщенную как обезьянка дочь на несколько, пять-шесть, не больше месяцев, чтобы снова увидеться через сорок лет. Они всей, такой домоседливой раньше семьей уезжали за границу, дочь, жена, внуки и правнуки. Вначале он не мог отличить их от неродных, а потом догадался, увидев, как полуторагодовалая малышка со слипшейся челочкой и грушевидными диатезными щечками грызет шоколад — точно так же его грызли все, за небольшим сомнением, дети и внуки, он сам в отрочестве со слов матери, да и теперь.

Зато общие с Марьяной (ее он узнал сразу, как будто они вместе состарились) воспоминания, далекие и оттого в его кладовой отдельно составленные, сохранились до недоразумения разные, словно говорили они не о трех счастливых, по-настоящему счастливых и удачливых для обоих годах (у Яны тогда вышла первая книга стихов и она мечтала о доченьке), а читали наизусть переписанную от руки пьесу, у нее подправленный вариант, а он плохо умеет разбирать почерк. Ага, несколько страниц выпало и потерялось, всегда был неаккуратен с бумагами. Но что отчетливо, зримо и хрупко, как греза, вспоминалось, так это ранний путь от железнодорожного вокзала. Два с лишним дня он ехал на поезде, а не летел через неделю на самолете из-за своеобразного нетерпения, благодаря которому прохладным летним, серо-розовым утром оказался один на один с родным городом — камень и воздух, ни ветерка, ни шага в раскатистой подворотне, только меркнущие с рассветом фонари. Все выглядело оставленным позавчера и в то же время он чувствовал себя не узнанным и забытым.

Позвали его сюда за докторской степенью. Несмотря на молодость и отсутствие опыта, а, может, благодаря этому он сделал несколько изумительных по чистоте жанра проектов там, на периферии, после которых его и пригласили приехать в столицу. Он откровенно боялся большого своевольного города, там, где он проектировал, архитектура сама вырастала из воздуха и шутки, упорядоченной фантазии неспешно и благодарно, здесь же все строилось жестко и остро, проворная мысль могла обернуться единственным зданием-памятником, и уже никогда не оправиться от несправедливости, настолько велика здесь обида.

Но он знал, едва ли не с детских лет понимал, что наделен счастливым даром распознавать и делать все правильно, свойственным животным и рыбам инстинктом не ошибаться. Даже если решение кажется таким же абсурдным, как отъезд после блестящей защиты на север страны, или сама дипломная работа — многоярусный ботанический сад, населенный похожими на растения зверями и птицами, так что можно перепутать, погладив по голове отравленную лофофору — тем лучше, его сочтут смельчаком и оригиналом, незаслуженно, но пускай. Впрочем, никто толком не знает, когда и почему становится храбрецом, он сам недавно понял, насколько значителен как архитектор, хотя в юности мнилось — гениален, и некоторые работы по-прежнему нравятся, но подписываться бы не стал. Для себя выбрал бы древнегреческий двор, глухой, белый, прямоугольный, если повезет, с колодцем и оставшимся от старых хозяев запасом зерна в пифосах. Когда в последнем сосуде закончится пшеница, он, выставив посох у двери, затворится в нем сам, «пусть ни земля, ни море не приносят мне плода, пусть женщины да не рожают мне прекрасных детей».

Все они его оставили, умерли или бросили, а еще считается что женщины живут дольше. Ни одна, ах нет… с той он пробыл совсем немного, старая кляча с пузырьками и сахарным диабетом в моче, очень нужно. Напоследок проверить, заперта ли дверь и выставить посох. На фоне оштукатуренной белой стены выстроились чинные тени в погребальных одеждах и темно-зеленые кевовые деревья шумят за порогом.

Он решил-таки проверить насчет обеда. Заказывал, отлично помнит, протертый из гороха суп с гренками и обязательно чтобы в зеленом пюре водились оранжевые морковки. Удивительно, как раньше он их ненавидел, хуже вареного лука, сплевывал словно разжеванную улитку на пол, хорошо, если не начинало рвать. Повзрослев, научился проглатывать как таблетку, не раскусывая, и все равно в животе возмущенный спазм. А теперь наоборот, требует в любое блюдо морковь и сельдерей, других приправ он не чувствует, да только его обманывают. «Ну не петрушка это, сельдерюшка, просто новые корни еще не выросли, а прошлогодние невкусные, — оправдывается, — хорошо-хорошо, приготовлю на завтрак. Ешь, пожалуйста, что дают».

Они очень рассеянны, эти милосердные сестры, однажды он для проверки попросил обед дважды и дважды получил его, третий бы не осилил. Очень рассеянны — прошлый раз воду в уборной забыла за собой спустить. What is it? В кастрюле лиловый (из сливы, возможно?) кисель с осклизлой пенкой поверху и никакой для него записки, а-а, на окне под пепельницей, серебряный ботинок с крысой, теребящей шнурок, прелестная вещица, натуралистичная и прелестная. Нет, это позавчерашняя насчет капель, следовало выбросить. А вдруг, (действительно, сколько раз он задремывал и просыпался?) с этого позавчерашнего дня к нему никто не приходил? Вот и на кисельной пленке подозрительный голубоватый налет. Вдруг у племянницы выкидыш и она попала под грузовик? А телефон звонит все тише и тише, пока до него доберешься и вовсе перестает, из спальни подавно не слышно, зато слышно соседский. Когда там долго не подходят, он стучит в стенку бамбуковой палкой, нечего беспокоить бессонного старика, и фикус от злости сотрясается, с этажерки валятся книги, а эта неряха никогда лишний раз не приберет. На кухне без шторы вон какое закопченное городским и кухонным чадом окно, еле просматривается известный на всю страну пейзаж, для архитектора замечательный только тем, что не раздражает, в нем-то все дело. Из-за кривой перспективы и нагромождения полинявших, кособоких крыш, на которых даже кошке не за что удержаться, из-за отраженных на грязной зыби реки красных огней многие оспаривали и оспаривают его внимание, но он знает, что проживет долго и не верит им.

Сестры милосердия, они были разные, дурнушки и богородицы, терпеливые и резковатые, но все равно милые, ласково заглядывающие старику в глаза, когда хворал, бережно подтыкавшие под ноги одеяло. Однако пожатие тщательно, с мылом вымытых рук его не греет, профессиональный жест, коротко остриженные ногти скрывают остроту намерений и они всегда пахнут стерильным (бинтами из металлической банки? звяк, крышка закрылась), наверное, до самых трусиков. Была одна докторша… Любопытно, как разные в социальном и прочем отношении женщины могут походить друг на друга, скажем, привычкой задирать пальцы ног, сидя на высоком готическом кресле; так делали вторая жена и небольшая докторша, забегавшая поболтать о его здоровье полчасика-часик.

Он мог смотреть на напряженную ступню, не поднимая глаз выше, пока она одно за одним очищала для него от кожицы блюдо антоновских яблок, и вспоминать такой же, словно оставшийся от чересчур высокого каблука изгиб подошвы в бледном, бледнее, чем следовало для полной щиколотки, розовом трико. Пальцы, крохотные пальчики, удерживающие красивое грузное тело, что в гололед превращалось в настоящую пытку, эти пальчики, вот, распрямившись наподобие балетных, дотянулись до пола, нашарили тапочек. Стул благодарственно вскликнул, паркетина застонала, вокруг резной ножки забился клубок небесно голубой, под цвет глаз, шерсти. Она пошла на кухню выбрасывать яблочную кожуру и прямоугольные огрызки, да-да, самые витамины, но что поделаешь, если поднявшийся от болотистых низин туман наставил черных отметин, он не намерен обсуждать с ней подробности.

Докторша очень любопытна, старик рассказал ей практически все, что помнил и немного приврал, в чем не был уверен наверное, когда отчаянно заскучал, внезапно утратив интерес к внешним проявлениям жизни: политике, еде, прогулкам, с нетерпением ожидая только ее визитов. Ему нравилось, как она его слушала, переставляя по седой груди холодный блестящий кружок, казалось, она постигает тайные тайны, по кардиограмме угадывая — стыдливый румянец до маленьких, украшенных сапфиром ушек — пороки и страсти, ему щекотно и приятно. Или, сосредоточившись на счете, меряет кровяное давление: под дряблой кожей полноводная голубая река, жилистая и сухая, рука не утратила мужской силы, наоборот, скопила за годы покоя великие запасы ее, жаль, в землю вместе с ним лягут. Ну, да трава вырастет сочная и шиповник распустится на могильной клумбе зимой.

Она смеется, низко к нему наклоняясь, и сквозь смех бормочет, рассказывает на ухо (оттуда торчит волосок?), иногда на глухое, хотя в комнате никого постороннего нет. Он видит близко сапфировые бусики, уходящие в ложбинку грудей, покойница Мина носила на них католический крест, а есть ли медальон у этой (возможно, серебряная колбочка со змеиным ядом?) — не видно. Конечно, округлая грудь в белом вырезе накрахмаленного халатика хороша, докторша весьма и весьма привлекательна, к тому же это страшно удобно, но и опасно, слишком она веселая, розовоперстая, слишком жизнелюбивая для старика.

Разумеется, надо было смолоду позаботиться, но здесь никогда не угадаешь, даже с деньгами и квартирой. Вон из соседнего дома старик, они как-то перемолвились парой слов и потом при встрече здоровались коротко, наклоном головы или глазами, но не разговаривали больше, не о чем было, тоже последнее время жил бобылем. Развелся с женой, а себе завел собаку странной породы ризен-мутель и черт его знает какой приблудный шнауцер, с длинной ощипанной мордой, торчащими кверху ушами и голубыми бельмами под пучками бровей.

Медленно, не спеша, прогуливаясь по внутреннему садику, прилегающим бульварам и проулкам утром и вечером, иногда после обеда, оба они потихонечку старились, человек еще молодцом, а мастадонт на прямых лапах только прямо и шагом, и что же? Старик помер, а с бородатым, в розовых сквозь поредевшую шерсть проплешинах чудовищем гуляют сын или жена. Жена тут же у порога спускает с поводка, закурив сигарету, садится на лавочку или стоит, чуть покачиваясь взад-вперед, руки с ремешком за спиной, взгляд сонный и невнимательный, а пса в это время обижают молодые собаки. Он, дурак, на негнущихся лапах пытается взобраться на протекшую суку, его с побоями отгоняют, а он опять старается. Сын же, жалея времени и не понимая, что мастадонт ходит как в шахматах, прямо и под углом, орет на него и дергает за ошейник. Оба не знают и не уважают усвоенных псом от старика привычек, такое вот родственное бесчувствие.

Он постоял еще немного у окна; сзади в комнатах мгновенно, будто потемнело в глазах, лишилась контуров мебель, и теперь ничего не стоило удариться о призрачный угол или войти в закрытую дверь. Поэтому лучше не шевелиться, затаиться до тех пор, пока густой уличный ультрамарин не заполнит полностью комнат и тогда зажгутся яркие белые фонари. Вслед за чем наступит час собачьего выгула, но это весной, теперь же поздняя осень, ишь, как от форточки дует. Старик заметил, что засаднило горло.

…Надо быть очень жизнерадостным, как Леля, например, (у нее был непрестанно подпрыгивающий к бриллиантовому обручальному кольцу пинчер, у архитектора он каждые пять минут, слюнявя носом манжету, проверял время по дорогому хронографу), очень жизнерадостным человеком, чтобы переносить глупые щенячьи игры и вздохи, всегда укоризненный вопрос. Иное дело бездомные, совсем, совсем другой инстинкт, вон они всем прайдом теребят помойку. (Кстати, туда племянница без спросу стаскивает его старые, но еще очень добротные вещи. Или все-таки отдает любовнику?) Им просто некогда просто так гоняться за беременной кошкой или лаять, как полоумным, на выпавшего из гнезда грачонка. Никогда не станут они морочить голову взрослому человеку отрывистым рыком и в тот же момент заискивающим повиливанием хвоста. А как необоснованно любят порыться вымытые с шампунем, в антиблошином ошейнике домашние собаки в омерзительнейших отбросах, какое наслаждение для них сожрать вытаявшую из-под снега какашку, пока не видит хозяин, стянуть из мусорного бака куриную голову.

Однажды он наблюдал подобную сценку с карликовым пуделем, подстриженным и подвитым на тех местах, где это пуделю, большому или маленькому — все равно, положено, и с розовым бантиком на челке. Его хозяйка, девочка с пустым мусорным ведром, казалось, не обращала на собачьи проделки никакого внимания — а ведь будет потом целовать в хитрую мордочку! — и, ударяя острым краем ведра по коленке, преспокойно стояла среди компании галдящих детей, как будто решала в уме арифметическую задачку. Задумчиво, не отрываясь от вычислений, и все же пристально, он с удивлением отметил это, закрывая дверь парадного, она проводила его взглядом до самого подъезда.

Ему и раньше, теперь он припоминал, случалось проходить мимо этой девочки — серые, широко расставленные на плоском личике глаза, с частыми прорехами мелкие зубы, слишком нарядные, словно она уже невеста, оборчатые платья и блузки. Поначалу казалось, что она немного косит, или смотрит исподлобья в сторону; иногда девочка, заигравшись с подругами, не обращала на архитектора внимания, а однажды метнула в него точно рассчитанный взгляд с черной стрелой посередине. Он тогда еще подумал, что вот странная некрасивая девочка, но с женской красотой всегда так: величественные старухи оказываются в молодости дурнушками, не то девичье обаяние исчезает после первого любовного опыта. Неудивительно, если славная «девочка с персиком» становится сварливой, с мрачными, тяжелыми чертами лица и характера особой, так, кто знает, из этой дворовой лягушонки, вполне возможно, вышелушится писаная красавица.

Честно говоря, он подумывал завещать ей квартиру, наводил через домработницу справки: из какой семьи? согласятся ли родители? Она так по-детски пристально, серьезно вглядывается всякий раз в его лицо, фигуру, походку, и даже теперь, когда архитектор согнулся, обносился, а девочка подросла, поумнела, что он начинает подозревать, что ей что-то такое про него рассказывали: что он людоед, синяя борода, или отказавшийся от нее папа. Какое будет для нее облегчение, когда на совершеннолетие ей поднесут от его имени связку ключей с выгравированным на брелоке номером. Но вдруг она раньше умрет? У нее слишком прозрачная кожа и синева вокруг глаз…

Х Х

Про этого старика она на всякий случай решила, что сумасшедший: гулял-гулял вокруг обсаженного генеральскими елями дома, да и свернул в ближайшую подворотню метро. Контролер протяжно зевнул, сразу не различив за навернувшейся слезой нарушителя правил и удостоверения не спросил, так видно, что песок сыплется. Мелкий такой, беленький, тонкой струйкой ровно на три минуты, чтобы яйцо сварилось в мешочек, туда покрошить мякиш белого хлеба, чтобы размяк и — ам! Мельхиоровой ложечкой в шамкающий впустую рот, мутная сопелька не проваренного белка повисла на плохо выбритом подбородке. После завтрака — променад; каждая выбоина, трещина на тротуарной дорожке знакома, изучена с тщанием после стаявших снегов заново и все равно спотыкается, а мимо контролера прошел прямо и уверенно, притворившись глухим. Говорят, сумасшедшие отличаются прямо-таки дьявольским хитроумием. Она поискала на коленях перчатки, перчатки и зонтик, слишком часто оставляет их беспризорными, а потом возвращается с полпути и только однажды в книжном магазине нашелся зонт в аляповатых красных розах, чужой.

«Какая теперь остановка?» Это старик, оживившись ее движением, вопрошал окружающих, ни к кому конкретно не адресуясь. Он действительно туговат на ухо, потому как, не расслышав повторенное несколькими голосами название, переспросил еще и еще, пока весь вагон не стал кричать вразнобой хором. Уже выйдя следом на станцию, старик опять повторил, не меняя негромкого, чуть встревоженного тона, вопрос, обращаясь к ней, а не к кому-нибудь из прохожих: «Так какая же это остановка? Вы мне не поможете?»

В конце концов, кто-нибудь из них да остановится. Они же не знают, как я, что дед валяет дурака. Вот придумает теперь ехать дальше на троллейбусе, придется тащить его, нюхая нафталин, под руку, искать нужный номер, который лет двадцать как отменили. Кроме того, в последний момент он легко может передумать или не найдет среди ссохшейся в кармане кураги и фантиков нужного адреса. Нечто подобное с ней уже случалось. «Простите, я ужасно тороплюсь». И все-таки, сделав несколько увиливающих от него шагов, обернулась и отчетливо, отлепляя один от другого слоги, прочитала инкрустированное зеленым мрамором название станции.

Она, конечно, не плохо воспитанная женщина, дело не в этом. Просто она физически не может оставить обращенную к ней просьбу без ответа и многие этим пользуются. Что-то вроде патологического «последнего слова», невысказанность которого отравляет раскаяньем любые добрые помыслы. Впору снять платье и высечь тебя за впечатлительность, говаривал муж, когда она задерживалась с работы по той причине, что полчаса на школьном немецком объясняла иностранцу как найти нужную ему достопримечательность и, не поборов искушения, шла проводить до места. Как-то раз она помогла пересечь проезжую часть городской утке с утятами, которых наперекор уличному движению, минуя ловушки дворов и раня нежные перепонки об асфальт, всезнающий инстинкт направлял прямо к реке, на мутно-бурую, в бензиновых пятнах воду которой утят пришлось осторожно высаживать, чтобы сами они не разбились с высокого парапета. Утка-мать недовольно покрякивала, плавая вдоль берега, поторапливая, и она испачкала через чулок в мазуте колено, а край плаща в птичьем помете, к тому же уронила в воду черепаховый гребень.

Постепенно она привыкла к однообразным вопросам как пройти, сколько времени, научилась вовремя уворачиваться, опуская глаза или отыскивая в сумочке несуществующую вещь, даже обрадовано притворяться что нашла. Только однажды в автобусе она растерялась перед высоким мужчиной в забавной шляпе, купившим для нее билет, и назвала номер рабочего телефона в надежде, что он забудет или не позвонит.

Она тогда так смутилась, что рассказала об этом эпизоде мужу, но он слушал, как все ее истории, невнимательно и пропустил главное: «он большой, интересный, элегантно одет, и странно, живет в нашем районе». Ей казалось лихорадочное, похожее на начало гриппа, волнение слишком явно, слишком очевидно и она несколько раз подходила к зеркалу, проверяя: блестящий испуганный взгляд, беспрерывно поправляющие прическу и платье руки, надо бы сделать маникюр.

Попыталась напомнить мужу о случившемся на следующий день, но он перебил ее о другом, собственном, а назавтра, неумело поупиравшись по телефону, она согласилась встретиться с незнакомцем недалеко от дома — ее и его, что было опасно, чрезвычайно опасно. Она поняла это, когда стряхнув снег у порога, вошла в чужую, пахнущую сандалом прихожую, стянула с рыжих волос вязаную шапку. Он тоже снял смешную, с опущенными на немецкий манер полями шляпу, повернулся к ней: «Тебе так лучше» — «И тебе». Она помедлила снимать пальто, не поздно передумать. Мужчина оказался замечательно, по-актерски красив, высок, а вдруг у нее толстые ляжки или вислая грудь, что тогда? вежливо накинет покрывало и попросит уйти? через пару минут вспомнит о якобы назначенной встрече?…………. Он помог снять тяжелое меховое пальто и опустился на пол, чтобы развязать ей ботинки.

X

Он помрет, он обязательно помрет, ну так что? Все помрут: старики и младенцы, хранящие под пленкой молочных глаз первейшую тайну, дети, чей быстрый рост сопровождается эпилепсией отказа до тех пор, пока гибкий стебель позвоночника не одеревенеет, достигнув последней отметки на дверном наличнике: «опустись на пятки, стой смирно, выпрями голову». Его любимая дворовая девочка с отросшими и выгоревшими за лето до голубиной сизоты косами, доживет ли он до ее смерти, маленьких детских похорон? Это так красиво, дети в черных курточках и лаковых ботинках, причесанные набок, накрапывает дождь и оркестр играет «Болезнь куклы». Им ужасно хочется смеяться, но строго наказано оставаться серьезными. Ну да, умерла девочка, вот если бы большой, грузный человек в лацканах и с животом — тогда страшно, и дети исподтишка дергают друг друга за рукав, черный креповый бант, щиплются под лопатку. Потом они, запивая лимонадом, поедят сладких коржиков, бисквитных корзиночек с траурной шоколадной каймой, и их поведут развеяться в зоосад, где последним напоминанием об умершей девочке станет купленное ее папой для всех мороженое.

Маленькие животные, человекообразные обезьянки, как они лазали по его фруктовым деревьям, негодники, и укоризненные глаза дочерей, когда он по очереди стаскивал безобразников за ухо или чуб, что первым попадется, на тонкой мальчишеской руке проступали багровые пятна, оттиск сильных стариковских пальцев. Дочери вскоре перестали ездить, и ставших взрослыми внуков он тоже лет двадцать не видел — предпоследняя жена отвадила многих от дома, все надеялась своего наследника родить, наговаривала на дочек. И впрямь, до чего злопамятны, не могут до сих пор простить отцовского отступничества. Правда, по слухам Наташин сын спился, вон он на фотографии обнимает деда за шею, вполне жизнерадостный и никаких на нем синяков, а Эдик, Эдвард полностью, кажется, уехал работать в Транидад. Тем более мог бы прислать деду подарок, он любит экзотические безделушки, в свое время, перестраивая зоологический музей, не смог устоять перед чучелом полутораметровой игуаны. А когда дома заметил, как пасынок разволновался при виде длиннохвостой твари, решил было проявить великодушие, но так и не уговорил себя отказаться от токсидермического реликта, последующие несколько лет старательно не замечая простаивающую перед ящерицей фигурку в коротких штанишках и спущенных на коленях колготах. Ничего, теперь недолго осталось…

Надо попросить, чтобы игуану достали со шкафа. Он теперь, наверное, на нее похож: такой же лысый и морщинистый, и форма черепа — он разглядывал недавно в трехстворчатом зеркале трюмо. Недаром тянет укрыться в плоском караибском ландшафте, лечь в тень, замереть.

Он и впрямь задремал. Рот открыт, игуане за шкафом мыши отгрызли полголовы, насорили опилками и вряд ли имеет смысл доставать. А что имеет, так это решить, кому все-таки достанется эта квартира, ее победительный этаж, на который жилец возносится медлительным лифтом с дверцами из настоящего красного дерева. Мая, например, оставит все как есть, ничего не меняя, кроме незначительных деталей: засаленного шнура у портьеры, обшарпанной, в чернильных пятнах галошницы, возможно, почистит и спрячет в кладовую ценный, но за столетний срок изрядно потертый ковер, он им достался уже не новым. Жалость какая, что не с кем поспорить, потому как она непременно починит и заставит гореть настольную кобальтовую лампу, образчик исключительного по глупости австрийского модерна, лампочку к которой никто никогда не мог подобрать.

С другой стороны, это также неприятно, как если бы твое место занял другой человек. То есть жизнь твоя, а он — не ты, сын чужих родителей, небольшой и веселый, носит такие же часы и также ставит ногу на низкий монгольский табурет, чтобы щеткой стряхнуть пыль с ботинка, только нога его короче, а зад пухлявей, и когда жена перед выходом поправляет кашне, уговаривая быть осмотрительней, его взгляд упирается в пол, в эту самую с выщербом паркетину…тьфу ты, пропасть!

Можно, конечно, завещать — последняя воля, не ослушаются — сжечь себя как падишаха на груде этого барахла, то-то помучаются, кто о чем. Да что барахло? Условие существования, которого нет. Его самого уже нет. Да и откуда ему взяться, если он спит днями в одном и том же кресле (драпировка на подлокотнике лопнула, м-да, обнаружив высушенные морские водоросли) или, свесив голову на грудь, смотрит в кухонное окно.

Странные, странные создания эти девочки, лицемерные. Мальчишки куда реже, и игры у них коллективные, в войну или в футбол. А девочка, если одна, играет в девочку, которая играет в куклу или в прыгалки, притворяясь перед собой, прохожими. Ему сверху отчетливо видно: медленные деланные движения, надеть на куклу берет, погрозить пальцем, выражение лица словно из детской книжки про отличницу, губы строгим бантиком и ноль внимания — фунт презрения на окружающих. На самом деле она тонкой спинкой замечательно чувствует, кто прошел мимо, кто заметил-таки прилежную девочку, тогда она вместе с прохожим, как бы со стороны сама на себя умиляется, любуется. Oh! Споткнулась на ровном месте: взмах руки преувеличен, глаза круглы от испуга, возглас звонко кокетлив «Ах!» Вот если бы расшибла в кровь об асфальт колено, тогда не манерничала бы, заревела бы в голос. Хотя, как знать.

Одна из его знакомых рыдала до неприличия театрально, тягостно, хотелось отвернуться, но, как выяснилось, абсолютно искренне. Слезы начинались как дождь, редкие и торжественные капли, их подбирали надушенным платочком дрожащей рукой; вздрагивали крупные яркие губы, глаза намокали окончательно и она разражалась исступленными рыданиями, опрокинувшись на подушки или забившись в угол на полу, временами громко вскрикивая и задыхаясь. Действительно, случилось горе, он оставил ее, не поверив в искренность слишком правильных, книжных слов (она стояла перед ним на коленях) и только позже, при ужасающих обстоятельствах убедился как был не прав.

Ее дочери он завещает, пожалуй, федотовскую миниатюру, там много настроения, так говорят и он согласен, слишком много; если найдет, конечно. А с Маи достанет гарнитура розового дерева, она по-настоящему любит деда, но как-то невнимательно, мимоходом…мало ли у кого какие дела! Когда пожилой архитектор перенес второй приступ и стал быстро сдавать, все, почти все родственники принялись с усердием его навещать. Надо заметить, что жизненные силы уходили из него только в период болезни, а болел он крайне редко, но тогда всерьез испугался, что состарится уже до постыдной постельной немощи и придумал на этот случай себе развлечение. Каждый день он начинал с того, приняв горсть таблеток из мягкой ладони докторши, что составлял завещание, стараясь перепутать все так, чтобы одному досталось не нужное, а нужное — другому, но чтобы они не могли обменяться. Самым обидчивым — пустую малость, а склочному семейству без средств — ценнейший фарфор с условием непродажи, заранее предполагая и предлагая докторше пари, кто с кем поссорится, возможно, на всю жизнь. Вот ему и занятие на последние сорок дней.

Х Х

— Я очень, очень спешу, извините, — она доброжелательно и вместе с тем отстраненно, как социальный работник, посмотрела старику в лицо. Высокий, несмотря на сутулость, глаза голубые со свинцовым отливом, зубы ровные, белые. Он опять приветливо покачал головой и забубнил скорговоркой, глядя поверх ее головы в сторону пустующего туннеля: «Вы знаете, я архитектор, очень, очень известный…а теперь вот живу один…» Она не сразу разобрала мимо, будто не к ней обращенный смысл наговариваемого, денег, что ли, просит или проводить? «…у меня просторная квартира тут неподалеку…» Старик перестал бормотать, глянул цепко и жестко, и спросил иным, грубым от самого вопроса голосом: «Ты с кем живешь?»

— Извините, у меня совсем нет времени, — она повернулась к старику тесно приталенной спиной и он увидел как тяжелый, спутанный из золотых тициановых нитей шар волос, подрагивая в такт торопливому шагу, удаляется, теряется из близоруких глаз и запричитал вслед, старый обманщик, жалобно покрикивая.

Нет уж, она не хочет выслушивать старческие глупости, паскудости, пригрезившиеся поутру в несвежей постели. С возрастом люди становятся ужасные бесстыдники наверное потому, что перестают заботиться о будущем, им бы только сию минуту наесться, перемазавшись в сладком безе, эклерами до изжоги, неважно, что от этого можно вскорости умереть. Однажды здесь же, в метро она заметила странную пару — высокую, очень эффектную и очень молодую красавицу под руку с замызганным престарелым слепцом. Неловко наклонившись с высоты длинных ног к инвалиду, девушка осторожно, словно стеклянного павлина, подводила его к эскалатору, и ей пришлось посторониться, пропуская их вперед.

Слепец, перешагивая на движущуюся ступеньку, наткнулся на собственную палку, ненароком толкнув красавицу в грудь, в панике ухватился за обтянутое теплой лайкой бедро, пристыжено заизвинявшись, вцепился в протянутое навстречу запястье, ощупал браслеты, похвалил зловонным, сырым мясом пахнущим ртом. Она тогда отвернулась, но догадавшись, снова взглянула на беззастенчиво, как у настоящего слепого, улыбающуюся физиономию в грязных точках щетины: старый Базилио, как долго высматривал он свою добычу, как ловко расталкивал палкой толпу, ловя пророчески трясущейся рукой самую красивую из всех, ту, которая стерпит, не оттолкнет, чтобы нашептывать на нежное ушко червивыми губами, касаться душистых волос.

Она нарочно закашлялась в платок, чтобы не рассмеяться в лицо бредущей по встречному переходу толпе, вдруг она, дура мнительная, неправильно старика-архитектора поняла, зря обидела, испугала? Ну и что, рассказал бы в худшем случае пару скабрезностей, подрагивая в глубоких карманах медной мелочью и спичечным коробком, в подкладке прореха размером с кулак, а зашить некому. Лучше было бы дослушать, может, и вправду у него большая, антиквариатом заставленная квартира, тогда, действительно, старику скучно и неопрятно в ней одному жить.

Ах нет, старый хитрец обманет, непременно обманет, будешь горбатиться на него год, другой, терпеть привереды и бог знает какие капризы, если пройдет достаточно времени и отступать станет некуда, а в последний момент отпишет все внучатой племяннице, которая помыла его однажды мягкой губкой в радужной пене, распугивая мыльные пузыри. Или отойдет наследство пережившей его на пару месяцев троюродной сестрице, а у той правнуков мал мала меньше, и все драчуны и крикуны ужасные.

Разумеется, можно у юриста заблаговременно все узнать, оформить, не для себя, конечно, а для приятельницы какой-нибудь пожилой, одинокой, хотя… ему-то понадобилась молодая. Маргарита, например. У нее коммунальные соседи долго не живут, на кухню не показываются, правда, она склонна к эксбиционизму, но и старичкам, говорят, такое нравится. Только архитектора для Ритки жалко, он такой с виду интеллигентный, так причитал вдогонку отчаянно, надо было все-таки дослушать. Вернуться, взять телефон? Она же не маленькая девочка, чтобы пугаться физиологизмов, даже интересно, что он там такое нафантазировал, потом можно будет как приключение на работе рассказывать, как анекдот.

Нет, она проехала уже две станции в другую сторону и глупо выбегать на следующей, отбивая нетерпеливый степ, ждать обратного поезда, распихивая толпу у эскалатора, спешить по переходу в надежде, что старик не ушел, не обратился к другой, более отзывчивой, а стоит по-прежнему посреди зала раздосадованный, со слезой в покрасневшем глазу. Of course not; он развернулся, пожал плечами и ушел широким и точным, как прозвучавший последним вопрос, шагом назад в свою со вкусом обставленную холостяцкую жизнь. Жаль, жаль, что она несвободна и живет далеко, на самой окраине, хотя мужу, пожалуй, можно было бы объяснить, насколько для них это выгодно. Но сам старик вряд ли согласится делить ее внимание с семьей, муж не упустит случая, станет донимать ревнивой подозрительностью, а потому частых свиданий со старцем не разрешит. И пусть. Он ей давно стал не нужен, выросшим детям она перестала быть нужна и можно, наконец, пожить так, как мечталось с самого начала — в драпированных бархатом и сумраком интерьерах, с тисненой золотом книгой на укутанных шелком коленях, с греховной тяжестью в груди.

Только однажды она почувствовала себя желанной, оцененной по достоинству, не приложив к тому никаких усилий, не испытывая испуга или стыда. Еще на старой даче, возвращаясь сквозь тенистый прохладный перелесок со сверкающего крыльями стрекоз и хрустальной рябью пруда, она не смогла отворить чугунную калитку в старый усадебный парк, через цепкие, в липкой паутине заросли которого вела кратчайшая тропинка к дому. С намокших от купания кончиков волос капли зябкими струйками скатывались по голой, еще не остывшей от полуденного солнца спине. Калитка не поддавалась. Так чудесно и странно было возвращаться по взрослому, просторному лесу почти нагишом, в купальнике, каждой разомлевшей от жары клеточкой вдыхая сухой игольчатый, моховой дух, и вдруг от влажной синтетики стало неуютно и холодно, кожа посерела, покрылась пупырышками, жадно загундосили комары. Надо быстро одеваться и обратно — через звенящее тяжелым зноем и пчелами поле, картофельными огородами, в обход.

Обидно было, что с той, внутренней стороны ограды слышались голоса. И, действительно, мальчик лет тринадцати, ровесник сына, подошел к калитке, улыбнулся, спросил не помочь ли, и помог. Решетка грохнула, ржаво заскрипели петли, она просто толкала не с той стороны, мальчик придержал дверцу, выпуская ее из сумрачного плена на душистую, поросшую мелким белым клевером и красноватым земляничным листом поляну.

Всю дорогу домой наперерез тополиной аллее, пихтовому ряду, по одичавшим на солнцепеке клумбам, мимо дачных шиповников она, не доверяя себе, останавливалась, на секунду-другую закрывала глаза, и все равно в ушах звенело от кузнечиков и летнего счастья.

Никогда потом, ни у кого из мужчин в реальной жизни или выдуманной она не видела такого сияющего лаской, умного без высокомерия взгляда, такой торжествующей, чуткой улыбки, ни у кого, никогда. Этот подросток взволновал ее, взрослую женщину до сладостного озноба, откуда-то возвратив ощущение девичей легкости, складности тела. Ей хотелось и по-настоящему страшно было встретить его снова — еще подобное потрясение и она поглупеет как девочка; и все отказывалась продавать дачу, хотя в этом была острая денежная необходимость. Согласилась, в конце концов, под влиянием слов сына, что мальчик этот сторожихин внук и собственных ненастных, как наступивший ноябрь, мыслей, что судьбу лучше не искушать.

А старик по возрасту сирота и все пороки, какие мог, давно приобрел, некоторые вошли в привычку, другие сразу наскучили, третьи сами собой сошли на нет; он поневоле бескорыстен. Вот вышел сегодня из дому, спустился в метро, сел на кольцевой линии в поезд и стал ждать своего лица, ее лица, как у Блока: «глаз и губ», и если ей трудно в это поверить, значит, так жесток и бездушен ее мир и она хочет из него уйти. This is not the first time, of course. Однажды она совсем было собралась в богодельню ухаживать за больными капризными старухами, но, как нарочно, тяжело и надолго заболел муж.

Теперь он ее не проведет, не обманет, чтобы там не говорил. Пускай, пускай придется стричь толстые желтые ногти и протирать махровой тряпочкой дряблую плоть, под каждой складочкой; если не то пошло, он мог быть ее рано умершим отцом или мужем через какие-нибудь пятнадцать лет. Она тогда тоже станет чистенькой бабулькой в застиранном ситцевом фартуке, он заставит ее, иначе и быть не может. Лучше жить богатой одинокой старухой, поигрывать на бегах и кое-что оставить детям. Лучше ухаживать за чужим величественным стариком, который скоро умрет, чем за немолодым, вечно сующим мокрую ложку в сахар, кряхтящим от любого усилия мужем, для которого ты в девичестве, после родов, из чужой постели, остриженная наголо — одно и то же, непонятно, красивое или нет, заношенное до неузнаваемости лицо.

X

У старика в руках остался обрывок шнурка, которым он только что пытался зашнуровать ботинок. Слишком короткий, чтобы привязать обратно, но недостаточно короткий, чтобы обойтись без него. Была свободная пара, от выброшенных (или все-таки подаренных?) лакированных туфель, но он не станет вставлять синие шнурки в коричневые ботинки, да и дырочки плохо видно, так что свежий воздух сегодня обойдется без него, он подышит на кухне под форточкой. Можно, конечно, пойти посидеть до прихода племянницы на балконе, но оттуда видна знаменитая панорама на реку, без того надоевшая по открыткам, там пыльно, и, вообще, лучше было бы еще весной уехать на дачу. Ладно, так и быть, не квартиру, дачу оставит племяннице, пускай их упражняются в любви на муравчатых грядках, все равно заросло бурьяном, конским щавелем, гигантскими одуванчиками, запах одичавшей кинзы дразнит ноздри, однако среди сорной поросли не отыщешь не кустика. Ну, а когда надоест, засадит палисадник своей любимой фуксией, станет разводить клубнику, дети у нее вряд ли будут, не вытопчут, а мужик этот, кто знает, останется. Квартиру же, он много про это думал, отдать некому, тем более ему хотелось, чтобы это был именно подарок, а не чья-то победа, и как про подарок хотелось не знать, что с ним станется. Влюбиться он теперь категорически не может, последняя женитьба на студентке (поддержал-таки профессорскую традицию) стоила ему остатков любовного куража. Надо было подождать пару лет или выбрать поспособней, не такую красавицу. Простая пища, конечно, полезна для пожилого организма, но не все же с отрубями, в конце концов, талант или есть, или нет, — деликатно объяснил он красавице и, похлопав молодую женщину по круглому задку, выставил вон.

Пришлось вернуть старушку Марусю, она ему никогда не отказывала и иногда служила женой. Это как домашние туфли после узких выходных ботинок. Кстати, возвращаясь в его дом, она всякий раз приносила в подарок новые тапочки, но не простые: шотландские с помпонами, кожаные меховые, потом с загнутыми мысами, а однажды пахнущие сеновалом лапти, вполне удобные. Маруся была на пять лет мужа старше, что ему очень нравилось, однако с возрастом у нее образовалась странная, необоримая привычка — она просыпалась в три часа ночи и до шести не спала, шила или вязала, потом засыпала часов до девяти с тем, чтобы в тот же, но дневной промежуток с трех до шести поспать; вскоре она умерла, около двенадцати.

Он не пошел на похороны, но ему рассказали с подробностями как прошел ритуал и во что Марусю одели, да-да, они не отступили от ее указаний, записанных в клеенчатую тетрадь десять лет назад мелким лиловым почерком. «…Зная, что в тяжелую минуту близкие нам люди теряются и подавлены, оставляю последние пожелания, которые, уверена, исполнятся ими с точностью. Гроб должен быть обит светлой, желтой или палевой, тканью. Мой рост 164 см…» Все сделали по писаному: прикрепили серебряную брошку-стрекозу к груди и кольца оставили на пальцах, нашли нижнее белье с пометкой в отдельном ящике, там же хранились погребальные тапочки сорок пятого, его размера.

Интересно, почему хоронят не в туфлях? Чтобы не наследили, не нашумели, как в музейной зале или больничном коридоре? Значит ли это, что в небесных покоях также стерильно и гулко, ступаешь на цыпочках, кашляешь в кулак, в ожидании разглядываешь на лазурном своде белоголовых классиков, и святые лики с фресок взирают с пристрастием?.. Ему редко покойники снятся.

Конечно, большинство ровесников умерли, потому среди мужчин друзей не осталось, только враги. А к незнакомым людям он чувствует острую, аллергического свойства неприязнь, доводящую порой до удушья, так велико его отвращение к бодрым и все равно изнутри, изо рта подгнивающим старикам, так молодые раздражают физическим самодовольством. В отличие от женщин, которые хотя бы раз, но рискуют умереть родами, носят эту смерть в себе пока не появится ребенок и оттого в остальное время делаются чутче к потустороннему, художественному, и все-то у них там болит, мучает. Значит, женщина.

Женщина средних лет. Довольно с него экзальтированных старух и привередливых нимфеток, наступает пора уравновешенных чувств и разумных поступков. Плоды жизни собраны и рассортированы, лишние тлеют теплом под землей, сладковатый дух поднимается как туман, к утру опадающий жгучими росами. Вот она, его избранница, босая, ступает по холодной яркой траве, мокрые пальцы и пятки от нестерпимой свежести становятся ярко-розовыми, алыми в сравнении с голубоватой лодыжкой, к ней прилип продолговатый осот.

Однако из тех, кого он знает, никто не подходит. Или пожилые, или неправильно, как к отжившему свое патриарху, к нему относятся, не то фамильярничают по-родственному: «а шоколадка у тебя есть, дедушка?» Есть, но только тебе не дам, седьмая вода на киселе, на этом самом, с плесневелой пленочкой, даже присыпанную горькой пыльцой бумажку от трюфеля не облизала. Сам найдет себе наследницу, выберет из толпы, возьмет за руку.

Он уже решил, в какой именно день и куда пойдет искать, главное — не лениться теперь почаще гулять, а не сидеть сиднем под форточкой, чтобы не замотало с непривычки на улице, не закружилась пестрой каруселью голова. За остальное можно не волноваться, крепок его часовой механизм, золотая луповка, верный хронометр, тень от шеста на выложенной павлинами мозаике, ох как крепок, захочешь — не остановишь.

Х Х

Yes, so. Она еще не повернула обратно искать своего старика, как муж оказался в прошлом, безжалостно поросшем терновником, подернутом ряской, безвозвратно утраченном прошлом. Жаль, но горстка пепла слишком мала, чтобы расстраиваться. Однако не возвращаться же в самом деле, тем более, что новый, тангообразный ритм рвущихся прочь размышлений, незаметно сократив расстояние, вернул ее на обычное место, окраинную станцию метро. В коротком поклоне челка упала на глаза, подбородок коснулся манишки — она упустила свой шанс, старик криком ее предупреждал, почувствовав. А вдруг до сих пор стоит, кивая с высоты громоздкого роста?.. Таких мужчин теперь не бывает, просто не рождаются, или они становятся такими к старости? Среди ее знакомых никто не станет, но это не имеет значения. Он выбрал ее и ей ничего не оставалось, как согласиться, поскольку он знал идеально, чего хочет и не мог ошибиться. И она теперь понимала, что да, ее темперамент, природа, красота, никогда раньше не совпадавшие с предложенными обстоятельствами, окажутся там, среди позеленевшей бронзы и умбристых голландцев под стражей грозно— сонных кариатид на месте, впору, и старик не станет ей ни в чем мешать.

Она научится скучать, отложив в сторону вышивальные пяльца, и грустить, трогая прохладные клавиши рояля, беспричинно, смутно, ни о чем — особая роскошь, привилегия свободного духа. Вечерами они станут читать вслух тяжелые книги с гравюрами, он расскажет ей много интересного, умного, подарит бесценное кольцо. В ответ она будет о нем заботиться, поедет с ним загород в большой светлый дом, станет стряпать вкусную легкую еду, напевая, варить вишневое варенье: у плиты жарко и веранда насквозь просвечена солнцем, но вот невесть откуда взявшийся сквозняк с ломким хрустом смел с медного тазика пергамент и в сахарный сироп упало сразу несколько ос, она торопится их спасти, варенье, пузырясь рубиновой пеной, переваливает через край. Он смеется хриплым ласковым смехом над ней, над перепачканными до локтя руками, выпавшей из пучка рыжей прядью, и она чувствует, как под тонкой батистовой кофтой твердеет от желания грудь.

Late. Она проживет, если не случится пожара, землетрясения, революции, остаток своих лет в этом захолустном районе на бывшей деревенской улице, по которой еще недавно, роняя жидкие навозные лепешки, с мычанием разбредались неторопливые буренки, козы с полоумными глазами и невкусным жирным, но очень полезным молоком. Пока она растила детей, спала, ела, сердилась на мужа, ее подлинная страшно-прекрасная жизнь, где от несбывшихся желаний лечатся опиумом и самоубийством, от счастья рыдают и расстаются навеки, чтобы встретиться и умереть в один день, не сбылась, как обманом не сбываются запомнившиеся с четверга на пятницу сны.

…Каблуки дробно застучали вниз по эскалатору, очень, очень длинная лестница, но ей нельзя опоздать, она никогда себе не простит, сколько раз вот так же не замечала обращенного к себе взгляда, ловкой подножки, услужливо протянутой руки?! Круглые светильники заскользили вниз, слишком крутой спуск, надо бы отдышаться, успокоиться, придумать правильные слова. Старик обязательно ее дождется, можно не беспокоиться, хотя, конечно, лучше не злоупотреблять, вдруг у него вспыльчивый, нетерпеливый характер… От близости и важности решения, от быстрого бега у нее закружилась голова и она вдруг некрасиво, боком осела на ступеньку, на пахнущие гуталином ботинки стоявшего позади мужчины, одной рукой схватившись за вывихнутую ногу, а другой крепко, по-старушечьи зажав рот.

X

…Да, не забыть слуховой аппарат надеть на ухо.