Raise the student in yourself:

I once watched my favorite program "ships entered our harbor." A young woman with a guitar appeared on the screen. I sang my songs. And then she said that she was teaching history and sometimes comes to class with a guitar: she sings songs of different times so that the guys feel, how the songs and circumstances that gave rise to change. I envied, I will admit: we did not have such teachers. And I wanted to meet Ira Tsagolova. She wrote a page - about the school and students whom she really loves.

I got to the share of terribly complete, unbearably complete love. Marina Tsvetaeva, I received the first lessons of apprenticeship at the age of four from my grandmother. I sat at the table and in vain tried to force myself to draw at least a tolerable line of sticks and circles, and they fell to the right, then to the left, wanting to jump from the sheet. Turning away from the cooking, the grandmother looked into the notebook. “Look, they are completely sick with you,” she said in crushed. “When you do not love to draw a wand, a freak is born in the world. How many freaks you brought!” I experienced shock, I felt ashamed, and the next line turned out to be smoother. “But this is better,” my grandmother smiled, rewarding me with a hot, right from a pan, a cake. We are moving to Moscow! The expectation of a miracle overwhelmed, overlapped over the edge. My sisters and I ran around the apartment, where dad was already a full openwork - from the new furniture to a loggia lovingly rebuilt with his own hands. But where is Moscow itself - a huge, mysterious, beautiful city city? The enthusiasm ended already on the landing, where people, without greeting, hastily and gloomyly leaked into the elevator, without waiting for anyone, sting the right button, rattled the front door, therefore reminiscent of the continuously scorching machine gun. A new test awaited me in the subway. Raised in reverence to the elders, I let them into the door door, and I myself remained on the platform in horror that I would be lost. Until now, the puffing of people in the thirst is the first to blink into the coveted seat upset and warrings me, just as the knee-elbow syndrome in various life situations. The school became an outlet. School No. 409, which burst into me and which I later returned as a history teacher. "Heavy, bitter, ungrateful teacher bread" - who invented this? For 19 years, the pedagogical marathon was convinced: the most interesting, fertile work for unexpected discoveries for people who go to school not to teach, but to study, to improve themselves, with children comprehending the world. The happiest of professions, where a person forever preserves a child who is sensitively hearing the pain and joy of being. Never showed particular interest in the exact sciences. The world of numbers, the formulas for me is Terra Incognita, but when the favorite teacher is physics teacher Irina Evgenievna Shchelokova, a stately blue -eyed beauty with a lush shock of ash hair entered the classroom, we all calmed down with delight and trepidation. I think the boys over his ears yelled into her from the first lessons and even the most sipped with bated breath reserved something smart in her classes. She told physics how a fairy tale spoke quietly and clearly, and if someone began to fidget and whisper, she fell silent and looked at the attacker so that everyone else wanted to fall through the ground. But in the 10th grade, shortly before the exams, we “put the pig” to Irina - we fled from the lesson, just like that - not from evil, but on a young dope. I remember how I was tormented: to escape with everyone means participating in a dump, upset your beloved teacher; To stay in the classroom is to betray the guys. In addition, I was the secretary of the Komsomol organization of the school and the consequences in the event of a flight from the lesson would be by no means rainbow. Nevertheless, I obeyed the majority (which, as we were taught, “always right”), and, inspired by secretary determination, my classmates sprinkled from the windows of the first floor, where to this day there is an office of physics. The whole subsequent Lafa in the park Kuskovo turned around for me with kaine torment, and when the next day the reckless company was called to the “carpet” to the director, my torment reached its limit: it was so vile in my soul and was a shame - even how to howl! Naturally, I got most of all, in whom they saw the main culprit of what happened and promised to bring the matter to shameful excommunication from the Komsomol in the district committee. I worried, cursing myself for spinelessness, for betrayal. My torment ended suddenly - at the pedagogical council, our Irina stood up and said: "Yes, if she stayed, I would stop respecting her first!" The phrase caused shock to colleagues. I stood and roared like a snot, from resentment and happiness at the same time. My first lesson in a certified specialist began curiily. Waiting for the key at the cabinet door, I scrolled it in my head again: “To enter the class with a hard gait and say“ Hello ”loudly. The first steps depends on the first steps ... Suddenly someone ran up and from the entire gemination from the fullness of a friendly location, my shoulder imprinted with a palm:“ Hello! You will study with us now? "Well, they accepted for my own, I comforted myself, but I entered the classroom at all by the commanding assign ... Then I rejoiced all my life when the children took me in" their own ", maybe because I did not seek to be over them, but I tried to be with them and for them. No, I did not idealize them, we found different things, but in any situation we found the path. The led by love, without suspecting it, the children taught me such lessons that you can’t get it in any university: I, to a certain extent, were brought up by my students. I did not stay there for long, then I began to be in the classroom, to argue (helping me to “start” the whole class), and after some time I turned into my like -minded person. “Fathers” acquired threatening forms, take and tolerate someone else's pain - we often asked for us: “Do I have the right to teach them at a time when I myself do not always know how to live?” Kaplun went to Poland, one episode remained in the memory, which was still painted on that day to the Maidanek concentration camp (it sounds terribly!) The eyes of the exhausted women, old people from the photos on huge stands, the murderers, who were, were uneasy, satisfied with the life of the killers. I saw in the barracks, pushed me to turn to their elder: “Why are they so careless here, in the concentration camp, where the most of all their compatriots died?” The answer stunned me no less than what they saw: “We do not want our children to know about the war. We did not teach them to remember. Let us be happier! "In my opinion, ignorance is happiness for an idiot. Why then are my objects a story, if you can break the connection of times so easily? In the early 80s, my father, mother and younger sister were in Afghanistan. And what was experienced there, in a distant country, taught me to respect the land and people of this country, regardless of what clothing in which clothes were in which clothes were in which clothes were in which clothes were in which clothes were in which clothes I remember the next image of the politician, I remember how the mother and sister from the clap of the windy of the windows are shuddered () They listened to the "Afghan" songs recorded on the cassette in the intervals between the battles, and we have no more questions, how after that war these guys were not needed by anyone, and we were left alone with their own memory, pain, which was not solved "for what? Once, B. Chichibabin read: "We do not want to understand that people are different. And so different they must live together, without destroying, without pursuing each other, not boring, not turning into their faith. Just live nearby and respect the living that he is a person, for the fact that he is a unique creature, for the fact that he is difficult. "I am a teacher of history, and maybe the desire to throw the past from his memory, even if disgusting, seems to me not only immoral, but also decreasing my profession. Once in a photo workshop, experimenting with my head and limbs, with inherent observation, observation of observation. “The teacher?” “What is the time, I ask,“ No ... ” - the photographer laughed, and I was not up to the workshop. Woe, confident in his monopoly on the truth, the mania of grandeur, which is growing to everyone who comes to school, and take the teacher to take it Council, repeating the idiotic: "I will not be anymore. I am to blame. "An absurd, difficult scene, a feeling of bad game, where everyone knows that it is a theater, but honestly work out the roles of saviors or executioners ..." Who is to exclude A. from school for poor and absenteeism? "Where will he go without hesitation. And where will he stay in their former places with a sense of honestly fulfilled debt? Evgenievna, the honorary title of "teacher" - the responsible from the title, as doctors, would take an oath of "no idea!" The collapse of the family, my own fellowship, the experiences of the Astmatist, growing uninhabited and joylessly. Love was not only embodied in business, I have been going on for almost a year and a half. He went out to the fingertips with figures of birds, animals, with flowers and bizarre ornaments - a real -kulinar! The thin artist from Kyiv, who painted the whole house with fabulous plots. Can I lick my bags? "He sniffs to us and is lustfully licks honey from the bag. After a day, someone who Tanya was inadvertently admitted to her weakness. They arranged a trial. They arranged the case of Tatyana’s sister, who violated the schedule of the house. Tanya was silent and cried, all together condemned her in her heart. My heart is furious. In such moments, I need to say! and at the same time I consider it to be a hypocrisy of love and at the same time to humiliate a person. Maybe, barely united, - they can’t live without a system after the story with Tanya, I was removed from the kitchen and found myself in the local theater, where six people and I met in different workshops, but we met, shared a piece of fresh community bread with each other in the kitchen in the kitchen in the morning. Minusinsk, for hours, told about his garden, but once he was looking for him, found it - in his pocket, a note -prospecting: “I am ashamed - I want to love, smoke ... wishes for me stronger” - something in that spirit. There were only a person of many hundreds of people living there ... I remember the horror of the discovery: "There is no real love here." God "should have turned to the brotherhood of a single faith. Our apostolic syndrome mixed many, but still treated us with some sympathy. Gradually, the wall of alienation fell, and I began to grow to these people soul, discovering for myself, which is rude to the mother and vodka much more genuine kindness than our wintered speech about the god. Lesson: the sound engineer came to the theater with a broken eyebrow. I took it and just helped! "That I did not disappear, but found the strength to return home - the merit of not only my relatives, but also the theater. It is hard to start climbing from the first steps again. At that time we moved to Zhulebino, and I went to a school -building. And school everyday life flowed, only now they meant life. Children with all kinds of sincerity and goodness turned out to be again for me. The best doctors of the soul scattered again from the poverty, the sad eyes of my son, the hungry fainting of the lessons. He loved Russia? "Silence breaks out by someone's sigh:" Everyone loved ... " -" Why so much blood? .. "And again silence, and then brilliantly simply and accurately:" Myself, they loved more than Russia. "For the sake of this moment - a collective insight - it was worth leaving and returning. ... The children gathered me in pieces, and the music turned out to be in a child. The piano of Lena’s girlfriends did not understand how these same white and black planks could sound the stagnation “Surk” or “Lunar Sonata” The happiest pope with his mother - the six -string of Leningrad, studied at the yard geniuses. And the acquaintance did not tell in advance the names of the celebrities, at the appointed time, we met and went to the Club of the Ministry of Defense, on the scene, where the program was recorded, and I see Eduard Nikolayevich Uspensky, the favorite writer of millions of children and adults, but I look at the door to retreat. показывающей мне на стульчик перед микрофоном. Взяла себя в руки, спела две ее песни. Моя жиденькая игра на гитаре немедленно превратилась в многозвучный поток, благодаря чудесным аккомпаниаторам-музыкантам - Дмитрию Петрову, Виктору Верхотурцеву, Юрию Бодалу. Эдуард Николаевич и Лерочка Филина приняли новенькую так, как будто мы сто лет были знакомы. Лера весело вскинула руку вверх, жестом показывая: "Отлично!" Люди такие разные, а впечатление единой семьи, неподдельного тепла и внимания к каждому, кто приходит к ним. "Гавань" окончательно вернула меня к людям. Здесь я нашла не риторическую любовь, а реальное добро и бережное отношение. Сюда я привожу своего сына, который в свои пятнадцать тоже успел хлебнуть лиха, узнав недетские горести. В том, что он увлечен музыкой, вижу заслугу людей, вводивших нас в мир семизвучья. В "Гавань" приходят тысячи писем. Здесь тоже история, реальная история, не в сухих параграфах, а судьбах - боль, любовь, радости никому неизвестных людей. Книга целых поколений, куда более острая и подлинная, чем любой учебник по истории. В атмосфере "Гавани" абсолютно нет того удушающего прессинга системности, который убивает любое доброе начинание, каким бы полезным оно ни замыслилось благородными одиночками. "Гавань" - живой, подвижный организм, постоянно обновляющийся новыми людьми - от именитых до самых рядовых. Как много мы говорим о лицемерии эпохи, разбивая прежних кумиров, поклоняемся новым до очередного неистового желания и их расколотить. Темные, сиюминутные страсти толпы! В ней сегодня все мы рабы, рабы очередных сказок о благоденствии рыночного общества. Э. Фромм предупреждал о появлении нового, "рыночного человека". Мы же живем с очередной опасной иллюзией: дескать, придем к рынку - наступит рай. За всю трагическую историю человечество так и не захотело понять: свободной, думающей, достойной личностью человека делает нечто иное.

Мне досталась на долю ужасно полная,
невыносимо полная любовь.
Марина Цветаева

ПЕРВЫЕ уроки ученичества я получила в четырехлетнем возрасте от своей бабушки. Я сидела за столом и тщетно пыталась заставить себя нарисовать хотя бы сносную строчку палочек и кружочков, а они заваливались то вправо, то влево, желая спрыгнуть с листа. Оторвавшись от стряпни, бабушка заглянула в тетрадку. "Посмотри, они у тебя совсем больные, - сказала она сокрушенно. - Когда ты не любя рисуешь палочку, в мире рождается уродец. Сколько ты привела уродцев!" Я испытала шок, мне стало стыдно, и следующая строка получилась ровнее. "А вот это лучше", - улыбнулась бабушка, наградив меня горячим, прямо со сковородки, пирожком.

МЫ переезжаем в Москву! Ожидание чуда переполняло, перехлестывало через край. Мы с сестренками бегали по квартире, где папой уже был наведен полный ажур - от новой мебели до любовно отстроенных собственными руками лоджий. Но где же сама Москва - огромный, загадочный, прекрасный город-столица?

Восторги кончились уже на лестничной площадке, где люди, не здороваясь, спешно и хмуро просачивались в лифт, не дожидаясь никого, жали нужную кнопку, гремели парадной дверью, напоминавшей поэтому непрерывно палящий автомат.

В метро меня ждало новое испытание. Воспитанная в почтении к старшим, я пропускала их в двери состава, а сама оставалась на перроне в ужасе, что потеряюсь. До сих пор расталкивание людей локтями в жажде первым брякнуться на вожделенное сиденье огорчает и коробит меня, так же, как коленно-локтевой синдром в различных жизненных ситуациях. Отдушиной стала школа. Школа № 409, которая выпестовала меня и в которую я потом вернулась как преподаватель истории.

"Тяжелый, горький, неблагодарный учительский хлеб" - кто это придумал? За 19 лет педагогического марафона убедилась: интереснейший, благодатный на неожиданные открытия труд для людей, которые идут в школу не поучать, а учиться, совершенствовать себя, вместе с детьми постигая мир. Счастливейшая из профессий, где человек навечно сохраняет в себе ребенка, чутко слышащего боль и радость бытия.

НИКОГДА не проявляла особого интереса к точным наукам. Мир цифр, формул для меня - terra incognita, но когда любимый учитель - преподаватель физики Ирина Евгеньевна Щелокова, статная голубоглазая красавица с пышной копной пепельных волос входила в класс, все мы затихали от восторга и трепета. Думаю, мальчишки по уши втрескались в нее с первых уроков и даже самые шалопаистые с замиранием сердца изрекали что-то умное на ее занятиях. Физику рассказывала, как сказку, говорила тихо и внятно, а если кто-то начинал ерзать и шебуршать, она умолкала и так смотрела на злоумышленника, что всем остальным хотелось провалиться сквозь землю. Но в 10 классе, незадолго до экзаменов мы "подложили свинью" Ирине - сбежали с урока, просто так - не со зла, а по молодецкой дури. Помню, как я мучалась: сбежать со всеми значит участвовать в свинстве, огорчить любимого учителя; остаться в классе - предать ребят. К тому же я была секретарем комсомольской организации школы и последствия в случае бегства с урока были бы отнюдь не радужными. Все же я подчинилась большинству (которое, как нас учили, "всегда право"), и, вдохновленные секретарской решимостью, мои одноклашки посыпались из окон первого этажа, где и по сей день находится кабинет физики. Вся последующая лафа в парке Кусково обернулась для меня Каиновыми муками, а когда на следующий день бесшабашную компанию вызвали на "ковер" к директору, муки мои достигли предела: так мерзко на душе и стыдно было - хоть вой! Естественно, больше всего досталось мне, в ком усмотрели главного виновника происшедшего и обещали довести дело до позорного отлучения от комсомола в райкоме. Я переживала, кляла себя за бесхребетность, за предательство.

Мои муки закончились внезапно - на педсовете наша Ирина встала и сказала: "Да если бы она осталась, я бы первая ее перестала уважать!"

Фраза вызвала шок у коллег. Я же стояла и ревела, как соплячка, от обиды и счастья одновременно.

МОЙ первый урок дипломированного специалиста начался курьезно. Ожидая у дверей кабинета ключ, прокручивала в голове в который раз: "Войти в класс твердой походкой и громко сказать "здравствуйте". От первых шагов многое зависит... Вдруг кто-то подбежал и со всего размаха от полноты дружеского расположения припечатал ладонью мое плечо: "Привет! Ты теперь у нас будешь учиться?" Ну что ж, приняли за свою, утешала я себя, но вошла в класс совсем не командирской поступью... Потом всю жизнь радовалась, когда дети принимали меня в "свои", может быть, оттого, что я не стремилась быть над ними, но старалась быть с ними и ради них. Нет, я их не идеализировала, разное бывало, но в любых ситуациях мы безошибочно находили тропинку друг к другу, ведомые любовью и уважением.

Как часто, сами того не подозревая, дети преподавали мне такие уроки, которые не получишь ни в одном вузе. Не стыдясь говорю: меня, в известной степени, воспитали мои ученики. Многие затем становились друзьями, за сотни километров чувствующими, что со мной что-то неладно, писали, приезжали...

Но был и такой ученик: "Я не могу вас слушать!.." Я позволяла ему выходить в коридор, он отсиживался там недолго, потом стал бывать на занятиях, спорить (помогая мне "заводить" весь класс), а через какое-то время превратился в моего единомышленника. С ним мы придумывали спектакли, пели, ходили в походы, говорили часами напролет - проходили школу жизни.
У одного родители спивались, у другой мать с отцом не ладили, и девочка мучалась, разрывалась надвое, у третьего проблема "отцов и детей" приобретала угрожающие формы. Подставить плечо, взять и понести чужую боль - этому мы учились сообща. Частенько я спрашивала себя: "А имею ли я право учить их в то время, когда сама не всегда знаю, как жить?" Дети помогали мне узнавать себя.

ЛЕТОМ 1976 года делегация школы, 15-20 человек во главе с непременным вдохновителем и организатором всех путешествий Валерием Наумовичем Каплуном, отправилась в Польшу. От той поездки остался в памяти один эпизод, думать о котором больно до сих пор. В тот день нас отвезли в концлагерь Майданек на экскурсию (жутко звучит!). С нами поехали несколько ребят-поляков. Притихшие, потерянные, мы ходили мимо зарешеченных загонов, с полу до потолка забитых полосатыми куртками, обувью, очками, оставшимися от сожженных здесь людей. Глаза измученных женщин, детей, стариков с фотографий на огромных стендах - незабываемое. Рядом - бравые, сытые, довольные жизнью убийцы. Мне стало не по себе. Вышла из барака и вижу странную сценку: юноша и девушка, поляки, весело бегают друг за другом, обнимаются, беззаботно смеясь, целуются. Несоответствие этой сцены с тем, что я видела в бараке, толкнуло меня обратиться с вопросом к их старшему: "Почему они так беспечны здесь, в концлагере, где в войну погибло больше всего именно их соотечественников?" Ответ ошеломил меня не меньше увиденного: "Мы не хотим, чтобы наши дети знали о войне. Мы не учили их помнить. Пусть будут счастливей нас!"

По-моему, неведение - счастье для идиота. Для чего же тогда детям мой предмет - история, если можно так легко порвать связь времен?

В НАЧАЛЕ 80-х отец, мама и младшая сестренка оказались в Афганистане. И то, что пережито было ими там, в далекой чужой стране, научило меня уважать и какой-то вневременной любовью любить землю и людей этой страны вне зависимости от того, в какие одежды ее рядят очередные имиджмейкеры от политики. Помню, как вздрагивали мама и сестренка от хлопка выбитой ветром форточки (похоже на выстрел...). Помню искалеченные тела и души ребят на койках госпиталя, куда мы ходили, чтобы как-то поддержать и помочь им. Помню, как приехавшие "оттуда" нервно курили и молчали в ответ на вопрос "как там?". Помню, мы слушали "афганские" песни, наскоро записанные на кассету в промежутках между боями, и у нас больше не оставалось вопросов. Помню, как после той войны эти ребята оказались никому не нужны, да так и остались один на один со своими памятью, болью, так и не решенным "за что?..".

Помню и знаю: веками людей приучали врать, ненавидеть, находить виновников всех бед то в персоналиях, то в системах. Как-то у Б. Чичибабина я прочитала: "Мы никак не хотим понять, что люди разные. И такими разными они должны жить вместе, не уничтожая, не преследуя друг друга, не перековывая, не обращая в свою веру. Просто жить рядом и уважать живущего за то, что он человек, за то, что он неповторимое создание, за то, что ему трудно".

Я - учитель истории, и, может быть, потому стремление выбросить из памяти прошлое, пусть даже и отвратительное, кажется мне не только безнравственным, но и обессмысливающим мою профессию.

ОДНАЖДЫ в фотомастерской фотограф, экспериментируя с моей головой и конечностями, с присущей этой профессии наблюдательностью произнес: "Учительница?" "Что - мымра?" - уныло спрашиваю я. "Да нет..." - засмеялся фотограф, а мне было не до веселья. Покидала мастерскую с твердым намерением что-то в себе изменить. Стала приглядываться к коллегам. Ну да, вот этот самый назидательный тон, громкий, хорошо поставленный голос, эта стойка, как на сцене Большого театра, занудливость - вечный спутник многих горе-педагогов, уверенных в незыблемости своей монополии на Истину. Ни дать ни взять - мания величия. Штамп, который прирастает ко всем, кто приходит в школу не отдавать, а брать, не учиться, а поучать.

Педсовет. Разбираем дело А. Директор строг, но справедлив. Учителя сразу же делятся на "сердобольных" и "принципиальных". Парень теряется, говорит сбивчиво, повторяя идиотское: "Я больше не буду. Я виноват". Нелепая, тяжелая сцена, ощущение нехорошей игры, где все знают, что это театр, но честно отрабатывают роли спасителей или палачей... "Кто за то, чтобы исключить А. из школы за неуспеваемость и прогулы?" Руки поднимаются без колебаний. А куда он пойдет, когда мы останемся сидеть на прежних местах с ощущением честно выполненного долга? Невольно вспоминаю свою Ирину Евгеньевну, ее вызов стереотипам. Почетное звание "Учитель" - ответственнейшее из званий. Я как с врачей брала бы клятву с будущих педагогов "Не навреди!". Но нет такой клятвы, вот и появляются учителя-костоломы, способные преподавать только урок бездушия и нелюбви.

В КАКОЙ-ТО момент почувствовала - стою перед детьми пустая. Это было время крушения иллюзий - распад семьи родителей, моя собственная надломленность, переживания за сына-астматика, растущего безотцово и безрадостно. Всё вместе. Я прогибалась под неподъемным грузом вины и отчаяния. И это заставило меня сделать шаг. Чтобы выжить, нужно было что-то резко изменить. Шаг был в сторону от обыденности. Взяла ребенка и уехала в Сибирь в общину Единой веры, туда, где, как мне казалось, о любви не только говорили, но и воплощали ее в делах. Думала, еду на полторы недели, получилось почти на полтора года. Пережитое там до сих пор ценю, как один из самых мощных уроков судьбы.

Иллюзии закончились не сразу. В общинном Доме строгие порядки, которые все обязаны соблюдать. Я тогда работала на кухне, где мне помогал Алеша, местный парнишка, удивительный мастер выпечки. Обыкновенный каравай из-под его пальцев выходил сказочным, с вылепленными из теста фигурками птиц, животных, с цветами и причудливым орнаментом. Алешка - настоящий художник-кулинар! Однажды ребята принесли мед (мы вегетарианствовали, ели пшеницу с медом). Из пакетиков перекладывали мед в банки. На кухню, где шло священнодейство, заглянула Танечка - высокая, худющая художница из Киева, расписавшая весь дом сказочными сюжетами. Танюша - огромные синие глазища, светлые пушистые волосы, неуверенный полудетский извиняющийся лепет: "Ребята, ужас как хочется сладенького. Можно мне пакетики облизнуть?" Шмыгает к нам и вожделенно слизывает мед с пакета. Через день кто-то, кому Танюша неосторожно призналась в своей слабости, донес. Устроили судилище, разбиралось дело сестры Татьяны, нарушившей распорядок Дома. Танюша молчала и плакала, все дружно осуждали ее, сжавшуюся в комочек на расписанном ею полу. Сердце мое бешено забилось. В такие моменты знаю - надо говорить! И я сказала, что считаю лицемерием говорить о любви и одновременно унижать человека только за то, что он просто голоден и хочет есть. К тому же виновата не она, а я, потому что пустила ее в кухню. Выбирайте: человек или буква закона? Победила буква. Девушку перевели из нашего образцово-показательного Дома в другой. Это был первый удар по моей любви к общине. Искала приют, а нашла схему. Может, люди, едва объединившись, - сразу за старое, не могут жить без системы?

ПОСЛЕ истории с Таней я была отстранена от кухни и нашла себя в местном театре, где трудились из общины шесть человек. Мы с Сережкой работали в разных цехах, но в перерывах встречались, делились друг с другом кусочком пресного общинного хлеба, который нам давали на кухне утром. Сережка мечтал посадить своими руками сад в холодном Минусинске. Он был мечтателем, часами рассказывал о своем саде, но со временем становился все молчаливей, а однажды пропал. Его искали, нашли - повесился. В кармане записка-исповедь: "Стыдно - хочу любить, гулять, курить... Желания сильней меня" - что-то в этом духе. Отчего наша коллективная Божья любовь не уберегла его?

У гроба, рядом с убитыми горем стариками-родителями, нас стояло лишь человек пять из многих сотен там живущих... Помню ужас от открытия: "Нет здесь настоящей любви".

А потом были еще слезы моего сына, побитого за провинность шлангом... Это была не любовь, это было насилие. Насилие ради добра? Нет, это что-то не то.

В ТЕАТРЕ я поначалу ощущала себя во враждебной среде, которую мы, просветленные "словом Божьим", должны были обратить в братство единой веры. Наш апостольский синдром многих смешил, но все же к нам относились с некоторым сочувствием. Постепенно стена отчуждения пала, и я стала прирастать к этим людям душой, открыв для себя, что за грубоватым весельем с матерком и водкой гораздо больше подлинной доброты, чем за нашими рафинированными речами о Боге.

А тут еще случай - урок: помощник звукорежиссера пришел в театр с разбитой бровью. Услышав мои назидания, парень хмыкнул и удалился. Через минуту ко мне в реквизиторскую забегает помреж Юра Химченко: "Ирина, дай, пожалуйста, пластырь и зеленку". И когда вижу пострадавшего с заклеенной бровью, пристыженно понимаю: "Дура, ты мораль читала, а человек взял и просто оказал помощь!" В том, что я не сгинула, а нашла в себе силы вернуться домой, - заслуга не только моих родных, но и Театра.

Тяжело снова начинать подъем с первых ступенек. В это время мы переехали в Жулебино, и я пошла работать в школу-новостройку. И потекли школьные будни, только теперь они еще больше, чем прежде, означали для меня жизнь. Дети со всей искренностью и добротой опять оказались лучшими лекарями для моей рассыпавшейся на кусочки души.

ПОТОМ я опять убегала. Убегала от нищеты, грустных глаз сына, голодных обмороков на уроках. Кто-то понял, кто-то осудил. Уходила в издательство. Но все же вернулась к ребятам.

Как-то раз на занятия по истории принесла гитару. Рассказывая о белых, о красных, о казаках, спела их песни, спросила: "Кто из них не любил Россию?" Тишина прорывается чьим-то вздохом: "Все любили..." - "А почему же так много крови?.." И вновь тишина, а затем гениально просто и точно: "Себя, свою идею любили больше, чем Россию".

Вот ради этого момента - коллективного прозрения - стоило уходить и возвращаться.

...ДЕТИ собирали меня по кусочкам, а "живой водой" оказалась музыка. Еще в детстве я завороженно смотрела на фортепиано подружки Лены и не понимала, как эти одинаковые белые и черные дощечки могли зазвучать бетховенскими "Сурком" или "Лунной сонатой". В семье на пианино не хватало денег, и я ходила по улицам, напряженно глядя под ноги с наивной надеждой найти столько монеток, чтобы хватило на мечту. В старших классах увлекалась гитарой. Один из счастливейших моментов - подарок папы с мамой - шестиструнка ленинградского производства. Училась у дворовых гениев. Брала в руки инструмент, когда хотелось кому-то выплакаться. Пела для себя, а позже, в школе - детям.

Полтора года назад добрая знакомая Роза Никитична Хрыпова попросила спеть ее песни для передачи "В нашу гавань заходили корабли". Об этой программе я тогда ничего не знала, да и знакомая не рассказывала, чтобы не устрашить заранее именами знаменитостей. В назначенное время мы встретились и отправились в клуб Министерства обороны, что на Фрунзенской. Вхожу на сцену, где шла запись передачи, и вижу Эдуарда Николаевича Успенского, любимейшего писателя миллионов детишек и взрослых.

Оглядываюсь на дверь, но пути к отступлению перекрыты Розой Никитичной, показывающей мне на стульчик перед микрофоном. Взяла себя в руки, спела две ее песни. Моя жиденькая игра на гитаре немедленно превратилась в многозвучный поток, благодаря чудесным аккомпаниаторам-музыкантам - Дмитрию Петрову, Виктору Верхотурцеву, Юрию Бодалу. Эдуард Николаевич и Лерочка Филина приняли новенькую так, как будто мы сто лет были знакомы. Лера весело вскинула руку вверх, жестом показывая: "Отлично!" Люди такие разные, а впечатление единой семьи, неподдельного тепла и внимания к каждому, кто приходит к ним.

"Гавань" окончательно вернула меня к людям. Здесь я нашла не риторическую любовь, а реальное добро и бережное отношение. Сюда я привожу своего сына, который в свои пятнадцать тоже успел хлебнуть лиха, узнав недетские горести. В том, что он увлечен музыкой, вижу заслугу людей, вводивших нас в мир семизвучья.

В "Гавань" приходят тысячи писем. Здесь тоже история, реальная история, не в сухих параграфах, а судьбах - боль, любовь, радости никому неизвестных людей. Книга целых поколений, куда более острая и подлинная, чем любой учебник по истории.

В атмосфере "Гавани" абсолютно нет того удушающего прессинга системности, который убивает любое доброе начинание, каким бы полезным оно ни замыслилось благородными одиночками. "Гавань" - живой, подвижный организм, постоянно обновляющийся новыми людьми - от именитых до самых рядовых.

Как много мы говорим о лицемерии эпохи, разбивая прежних кумиров, поклоняемся новым до очередного неистового желания и их расколотить. Темные, сиюминутные страсти толпы! В ней сегодня все мы рабы, рабы очередных сказок о благоденствии рыночного общества. Э. Фромм предупреждал о появлении нового, "рыночного человека". Мы же живем с очередной опасной иллюзией: дескать, придем к рынку - наступит рай. За всю трагическую историю человечество так и не захотело понять: свободной, думающей, достойной личностью человека делает нечто иное.