Дискуссия в Пен-Клубе

Марина Тимашева: В Петербургском Пен-Клубе продолжается дискуссия о природе современного искусства. Рассказывает Татьяна Вольтская.

Татьяна Вольтская: Разговоры о современном искусстве вовсе не безобидны - они могут завести беспечных путников в темные леса и глубокие пропасти. О двух таких пропастях или безднах в самом начале разговора предупредила его участников председатель петербургского Пен-Клуба, писательница Елена Чижова.

Елена Чижова: Сциллой нашей может быть дискуссия о том, что первично - этика или эстетика. Вторая опасность – Харибда - таится в рассуждении о том, что первично в каждом отдельном произведении. Думаю, что вообще это решается только исторически, и вот с этой точки зрения я должна сказать, что времена этической неразборчивости, то, что у нас почему-то называлось словом свобода, эти времена собственно и дают упадок искусства. Культура обязательно должна быть структурирована и вписана в какую-то иерархическую систему. Более того, люди, которые делают эту культуру, они должны тоже составлять некоторую структуру, внутри которой существуют понятные всем этические отношения. Я не могу представить себе ничего другого, кроме этики, что может структурировать то или иное общество. То, о чем я говорю, задолго до меня рассказано в книге «Игра в бисер».

Татьяна Вольтская: Совсем другие примеры приводит поэт Сергей Стратановский.

Сергей Стратановский: Недавно по телевизору была очень хорошая передача, театровед Смелянский рассказывал там про «Мистерию Буфф» Маяковского, постановку Мейерхольда, и совершенно спокойно произнес цитату, что мы всадим нож в буржуя, и потом пойдем с песней. Ощущение того, что сказанное Маяковским чудовищно, не возникает. У меня несколько лет тому назад была статья о «Двенадцати» Блока. Я задумался, о чем Блок пишет. Понятно, что это о революции, но это ведь еще об убийстве невинного. Ведь сама Катька, которую убивает Петруха, абсолютно ни перед кем ни в чем не виновата, это абсолютно невинная жертва. И здесь Блок уходит от критической оценки. И вот литературовед, говоря о «Двенадцати» Блока, должен сказать, что фактически Блок оправдывает преступление или нет?

Татьяна Вольтская: А вот для писателя Александра Мелихова важен не столько этот вопрос, сколько сам факт разделения двух понятий – этики и эстетики.

Александр Мелихов: Этика занимается реальными отношениями людей, реальными поступками, а эстетика занимается фантазиями, иллюзиями, грезами или идеалами. То есть одни занимаются поступками, а другие занимаются фантазиями. Вот фантазия это мир эстетики, а мир конкретных поступков это мир этики. Кризис культуры. Никто не назовет кризисом какую-то революцию, на которой он сам заработал или победил. Победители не назовут это кризисом, а назовут, наоборот, обновлением, успехом, возрождением, прогрессом и так далее. Но мы, поскольку принадлежим к побежденным, то мы будем называть это кризисом. Когда-то этика и эстетика сливались в искусстве, потому что искусство, культура принадлежала коллективу. Индивидуальной культуры, по-видимому, просто не существовало, а поскольку это были коллективные фантазии эпические, то там всегда мораль, то есть коллективные ценности и эстетика сливались. Эпический герой всегда был самоотверженный, мужественный, а эти враги были полные негодяи, поэтому там этика и эстетика составили единое целое. Илья Муромец берет татарина за ноги, «начинает татарином помахивать и, как махнет - цела улица, отмахнет - переулочек». Там у него голова как пивной котел. Это, конечно, схема. Так вот, поскольку не существовало индивидуального искусства, индивидуальной культуры, не было разделения на этику и эстетику. А когда возникло разделение на личное и коллективное, тогда возник этот конфликт и, конечно, личное победило. Что такое красота? Красота это просто-напросто осуществившаяся мечта. Вот то, о чем мы как-то туманно мечтали, фантазировали, грезили, когда мы это видим в отчетливом облике, мы это переживаем как красоту. И поэтому красота, как воплотившаяся мечта, может быть высокоморальной, а может быть глубоко аморальной. На это обратили внимание все классики, кажется, нового времени, начиная, может быть, с Шиллера. Шиллер так писал: «В эстетическом отношении нас интересует только сила, а ее направленность не интересует. И если злодей будет мужественным, находчивым, то мы ему будем сочувствовать в пределах произведения, даже если он полный негодяй, и в реальности мы бы постарались передать его в руки правосудия». Достоевский: «Почему то, что уму представляется злом, то сердцу сплошь и рядом красотой?». Толстой: «Чем сильнее мы приближаемся к красоте, тем дальше удаляемся от добра». Оскар Уайльд: «Красота это просто воплощение идеи зла». Все более и более откровенно. Поскольку в глубине души мы больше всего желаем свободы, независимости от каких бы то ни было норм, то, разумеется, если мы даем себе волю в наших мечтах, то есть, в творчестве, то, разумеется, мы поступаем как очень глубоко аморальные люди. Иногда мы бываем моральными в мечтах, но далеко не всегда. Дай нам только волю, и мы покажем, кто мы есть. Вот это тот самый кризис. Но поскольку мы другого не знали, мы сами - дети этого кризиса, и нам кажется, что мастурбационная, то есть направленная на переживание, а не на оплодотворение, культура, культура, которая не требует поступка и воплощения, а требует всего лишь высокого переживания, это нормально. А вот когда приходят новые и говорят, что и переживания не надо, вот тут задевают наши собственные интересы. Та культура, которая уже не создает даже переживаний, с моей точки зрения, и не культура вовсе. Вот как существует в экономике производительный, реальный сектор, который делает реальные вещи, и спекулятивный. То есть одни вещи делаются для того, чтобы их потреблять, а другие только для того, чтобы их перепродать, пользоваться ими никто не собирается. Точно также и произведения современного искусства - тряпочки, проволочки налепленные, запятые или бульканье вместо поэзии - никто, разумеется, это не потребляет в искусстве, ни тот, кто его создает, ни те, кто покупают, ни секунды не заменяют этим бульканьем поэзии. Мне странно, если бы они наедине с любимой женщиной стали булькать. То есть, это новый этап, по-видимому, что искусство уже не порождает даже переживания, изначально направлено не на потребление, а на перепродажу. Вот это, по-видимому, действительно революционное слово. Но в этом случае уже культура, по-видимому, перестает быть культурой, потому что цель ее все-таки порождать переживание.