Samizdat in the province

Sounds the archival entry of Alexander Galich:

"In the first part, just when Strekhnin reported my business, he said such a phrase that in 1968 Galich was not recommended - instead of saying" forbidden " - to speak publicly, and he, as it were, made this proposal, he acted home, in the apartments, and still stood tape recorders, people wrote down his songs, they diverged, so that anti -Soviet Propaganda continued. "

"Other times have finally come

The ranks and names are put in place.

Polundra! Keep it up!

Without noise and parade

On the one hand, let go

On the other hand, no need

No need, no. "

(Julius Kim)

Sergey Korobov, Petrozavodsk: The writer, poet, and doctor of philosophical sciences, Yuri Linnik, who was living in Petrozavodsk, was until recently the owner, perhaps one of the largest collections of samizdat in the country. When in 1997 he transferred most of it to the National Archive of Karelia, it took a truck for transportation. Yuri Linnik began collecting samizdat in the early 60s, and the interest that arose explains this.

Yuri Linnik: This is a shortage of information that we felt acutely and painfully during the years of Soviet power. So I lived all the time with a feeling that I did not have enough normal books. I sought to get that there was no access, from the early, from a young age.

What did I collect? Well, I started with elementary. As a student of the institute, I copied the forbidden Gumilyov. Of course, I copied Brodsky, I followed the fate of Solzhenitsyn. I was very worried about the fate of the Russian spiritual underground. What went into emigration was published there. And the people who stayed here in Russia are their fate.

I was always attracted to the 20s, turning point. I tracked at people whose youth came for this time and who still lived until the days when I began to think. Nikolai Alexandrovich Kozyrev, a great thinker, I gathered all his labors, copied all his work. Alexander Alexandrovich Lyubichev, the great Russian thinker-universal, a philosopher of a very wide range. I am happy that my fate crossed with him, I was engaged in his archive, and I copied 30 volumes. Copying was made on a typewriter right in the editorial offices of Soviet newspapers. Good drivers worked there, who could professionally make copies, and they were all the time in work.

Sergey Korobov: The list of Samizdat, collected by Yuri Linnik in 40 years, is huge. In particular, there are many materials on the topic of the Gulag, only according to Solovki his collection totaled 11 volumes. Linnik, however, defines its gathering not as a form of subversive political activity, but rather as the implementation of an important spiritual mission.

Yuri Linnik: I was driven by the feeling that the information is scattered - this is what is called entropy. And when I collected all these materials, I felt like an entropy fighter. I have no ambitions, but somewhere in this there is an element of the mission: to collect, save, transfer. This is my life. There were not many of us, but we saved. And what we have preserved is now published by volumes, series.

I would say this: what came out is still a small part of the iceberg. The spiritual accumulation of Russia in these terrible years is huge. I am very sorry that the process of publications is still sluggish with us, our reader has not received much.

Sergey Korobov: Having mentioned the engineers of Soviet newspapers in his story, almost openly printed copies of prohibited books, Yuri Linnik recalled the neologism, born in the era of Samizdat, - the verb “rewind”, which meant to reprint on a typewriter. He called another, completely unexpected way to replenish his archives.

Yuri Linnik: In the Lenin Library and the Public Library in St. Petersburg, there were smart and kind people who accepted our orders for literature, which actually could not be copied. And they copied it for us, and we paid for her the same money that was relying on the price list. Somehow there was such an oversight. I have a lot of photocopies of books of a completely anti -Soviet nature, received absolutely legally through this channel.

Sergey Korobov: How, in the conditions of almost total state control over the life of the Soviet man, was the Samizdat system could survive? Yuri Linnik has his own opinion.

Yuri Linnik: Vladimir Paremsky recently died, a member of the NTS. Vladimir Paremsky has a brochure "On the molecular type of underground organization." Its essence is this: these molecules, these links are isolated from each other, and the chain is built so that it moves information with a minimum of risk for those who carry out this work.

I could get a package, a book from a person who is not at all familiar. Here they say to me: “Yura, come to the Akadkarniga store at Gorky, a girl will meet you and give you a bag. I came, took that bag and never saw this girl again. There could be Nabokov in this bag, the Imka Press,“ Bulletin of the RCHD ”could be in this bag, there could be anything.

This system was as if flooded, it was invisible. She worked very reliably, and the failures were rare.

Sergey Korobov: Summing up the conversation, Yuri Linnik noted that, live in some other city, and not in Petrozavodsk, he would not have been able to work so fruitfully in the field of Samizdat.

Yuri Linnik: I would say that Petrozavodsk is a city ... I do not want to idealize it, but it is more liberal than other cities. I do not want to make some gestures towards the KGB of our local, but I think that in another city I would have thundered faster than in Petrozavodsk. I never had direct conspiracy, I never had hiding places. All that I had, I kept right at home, it was too much to hide somewhere, it was impossible to hide. I hoped that God keeps me, and so it happened.

"No, Soviet crazy people are not like the rest,

Let the not included in the textbooks, crazy about all others.

So they are nightmarely read, so repulsively sad,

Defenseless clients of hopeless of their country.

Yes, Soviet crazy people are not like the rest,

All the future, everything past settles in their eyes.

In the wardrobe, they are indiscriminately accepted into pokes ...

Talking, intractable, distrustful wilds.

Well - Soviet crazy if there is no bolt inside?

No, Soviet crazy people are not like that, damn it.

Vysotsky sings on the cloud, Tsvetaeva gives them light ...

There is nothing so terrible in their almost human appearance. "

(Veronica Valley)

Pavel Galochkin: There was such a poet Nikolai Glazkov. So this very Glazkov in the late 40s gathered all his poems, printed them on a typewriter, intertwined and put them in the publishing house - "he published himself." And Glazkov is considered the ancestor of Samizdat and the author of the word "samizdat".

Dmitry Number: says Cheboksary journalist Pavel Galochkin, who was familiar in the past with the works of Samizdat in the capital of Chuvashia.

Pavel Galochkin: If, by and large, in Cheboksary he was not very common, a very narrow circle of people was interested. And, we can say, the only one in those years was my brother Yura, from whom everything emanated. The whole audience, interested in all this, was spinning around him. True, he then brutally paid for this, he was tried under article 193, and there was a demonstration process for the anniversary of this article: in 1961 it was introduced into the Criminal Code, and he was judged in 1985.

Dmitry Number: Yuri Galochkin, a professional journalist, now deceased, was indeed the only and last person in recent history, declared by the Soviet authorities of Chuvashia an anti -Soviet and dissident, although he himself did not participate in the fight against the communist regime. Simply, being educated and indifferent, he believed that he had the full right to listen, read and say what he considers necessary and interesting.

Pavel Galochkin: In particular, we then, for the first time, somewhere in the mid-70s, read the Dr. Zhivago. We read - unfortunately, only the first volume - Solzhenitsyna "Gulag Archipelago". Yura loved to listen to “enemy voices”, and he listened to Solzhenitsyn “in the first circle”, he recorded something, in particular, recorded the head of the Buddha Smile, he wrote it down, rewrote it, reprinted it - and she went in the hands.

For example, I have always been somewhat wary of such things in terms of their authenticity, whether this is a fake. Because before that, all kinds of things came across, such as "retribution", "bath", chopped tenth copies of typewriting, such, without a shadow of politics, "strawberry" the so -called samizdatovskaya.

The only notes that we loved was, we listened to Galich, not to mention Vysotsky. By the way, according to Vysotsky, we themselves made Samizdat in the sense that with one boy, he was then a schoolboy, he printed well on a typewriter, we wrote down the songs, he painted beautiful vignettes.

Dmitry Number: the Cheboksary writer, journalist, chairman of the Association of Russian Writers Chuvashia Valentin Shishkin gives his assessment of the Literary, the past.

Valentin Shishkin: The people were loyal, devoted, and this literature practically did not spread. If there weren’t Yura Galochkin, I would probably have never seen her here. Then the millions read, if you read, the "gulag archipelago", so what, what has changed from that? Now even things are more serious about anyone.

Dmitry Number: a separate category of printed samizdat represented the texts of religious content. Priest Andrei Berman tells about the church Samizdat in Chuvashia.

Andrei Berman: The tradition of church samizdat, after all, it is ancient in our country, ancient. I recently brought me three notebooks, rewritten somewhere about one - at the end of the 18th century, the rest - in the 19th century, Old Believer notebooks.

There were such exotic things, also printed on a typewriter, with reference to some foreign publication that a certain center was built in Brussels, where the Beast computer is placed, which will put the numbers to everyone. This text in Cheboksary was very popular. Perhaps that is why, when the maintenance of TIN and new passports began, some problems arose.

One of the important sources of the information of the church, religious life in Soviet power in our republic and, probably, in the whole country was the transfer of Radio Liberty, the voice of America, the BBC, they transferred church services there. After all, it was impossible to get to the church on Easter - they turned on the radio and listened to how they were in Easter service.

Of course, no one would be engaged in rewriting and the spread of samizdat of religious, prayer books, Bibles, if all this were printed in sufficient quantities in the Moscow Patriarchate. Then the Bibles and prayer books were published, but it was a terrible shortage.

Dmitry Number: at that time in question, Cheboksary was an ordinary provincial center of the poor autonomous republic, but still the center, the city, and in Cheboksary there were people who brought and read samizdat. Alas, the story then repeated again: the circle of these people was the narrow, they were terribly far from the people.

"The frost is cracking like a machine gun, cracking over the battlefield,

And five cars, like five dogs, growl and crave blood,

And the voluntary Operevzvod is already a convoy,

They would only be a sign - and the sign and so to break ready!

Here, the court puts the laws outlawed outside the wall.

Correspondents aside are careful and neutral.

And a handful of citizens is squeezing here, like convicts in the center of the zone,-

They came for the truth to be happy and the cross is the disgraced! ..

On a thousand academicians and a corresponding member,

For all for an educated cultural legion

Only this handful of sick intellectuals was found,

Out loud to express what a healthy million thinks!

There, the former convict stands for himself, pounding his leg with his foot,

But the colonel of the KGB pounds his leg with his foot,

There is a student, at the doctor's father froze in a bam,

And at that, at the informer, he was buried under the solo.

And now they stand in the face. And the essence is not in generations:

Not sons against the fathers, but power against the truth!

Looks like it is time to decide whether to stand on the knees,

Or we hasten in Solovki, or in the opera lieutenants ...

Ah, how is the narrow circle of these revolutionaries!

It’s so easily surrounded them in the yard.

And also outside the people, and also for example,

And the matter also happens in the old December ... "

(Julius Kim)

Alexey Sobachkin, Obninsk: Obninsk in the mid-60s was a typical scientific town: 60 thousand people, a dozen scientific institutions and no industry. Then the thaw continued, and it seemed to people that freedom had almost come, up to the point that it was possible to read forbidden books without being afraid. And as the journalist Nonna Chernykh recalls, it was such an atmosphere that was in the editorial office of the local newspaper forward.

Nonna Blacks: although everyone understood this that things are prohibited and you can pay a lot for them, nevertheless, it was almost open. I remember how in the editor itself - this is the body of the city committee of the party - they read Solzhenitsyn. And when the editor entered into some office, and there was the next work of Solzhenitsyn in the middle, he said: "What are you doing here? After all, someone will come in an outsider ..."

Alexey Sobachkin: The nuts began to be twisted quickly and harshly in August 1968, after the Czechoslovak events. In Obninsk, the reason for this was the activity of an employee of the Physics and Energy Institute Valery Pavlinchuk. He had long been in the KGB signs for free -thought, which was expressed in the spread of his philosophical notes among the acquaintances. And in 1968, Pavlinchuk sent a letter to the Central Committee of the CPSU with proposals for improving the Soviet system. This was not forgiven for him. Pavlinchuk as unreliable was dismissed from the institute, expelled from the party, he was not accepted anywhere to work.

Nonna Chernykh recalls Valeria Pavlinchuk.

Nonna Blacks: a young man, very disposable, unusual, moderately emotional, quite smart. Then, this is a physicist - physicists were surrounded by a halo of mystery, romance. He was among the party asset, and this also seemed to him the weight in society.

Aleksey Sobachkin: A year after dismissal from the institute, Valery Pavlinchuk died, and those who came to his funeral were punished: everyone received penalties on the party line.

Despite the strengthening of control over society by the state security bodies, people still continued to read prohibited literature, sometimes even out of a sense of internal protest. In this regard, the fate of the spouses of Tatyana Kotlyar and Anton Neverovsky is indicative. In the 70-80s, they, mathematicians of one of the Obninsky institutions, actively distributed samizdat. Says Tatyana Kotlyar.

Tatyana Kotlyar: All my hatred of the Soviet government began in early youth precisely with the fact that some bastards are trying to forbid me to read books. Of course, I could not allow such violence over my personality and I spent a significant part of my efforts on the free spread of prohibited literature.

Alexey Sobachkin: Forbidden books were mined mainly in the black markets of Leningrad and Moscow. Everything was possible to buy then, including the works of Solzhenitsyn and Orwell, and they could plant them for their storage. These books were then called "ringing" - why exactly, it is incomprehensible.

Samizdat to Obninsk Kotlyar and Neverovsky carried suitcases, mainly photocopies, typewritten sheets and rarely - books printed in the West. Samizdat spread mainly among friends.

Tatyana Kotlyar: You won’t write on the fence that "you can read the forbidden anti-Soviet literature, then come in." I just gave my friends books to read, everyone who wanted.

Alexey Sobachkin: Among the acquaintances of Neverovsky and Kotlyar, a scammer turned out to be. But, sensing something was wrong, the distributors of samizdat hid the forbidden literature well, and on time: they came to them with a search. It was in May 1982.

Anton Neverovsky recalls.

Anton Neverovsky: The search lasted somewhere until night. They gritted everything, collected a bag of two or three papers, and collected any paper on which at least something was written. They went through all the books, selected everything that has any notes. As I was told: "If there are your notes here, this is already considered the book of the wrong author, but yours." Well, of course, I liked that Lenin’s works, the CPSU program is already my authorship.

All this they took away. The next morning they ordered to come for an interrogation. Basically, of course, I was charged with the then 104-entry, "the manufacture and distribution of slanderous materials." When I said: “Well, what I distributed? That's all I wrote, here it lies” - “And you are not charged with distribution, but manufacturing.

Alexey Sobachkin: They also interrogated the wife of Neverovsky, Tatyana Kotlyar. She recalls how the KGB investigator spoke to her.

Tatyana Kotlyar: He told me: "I have one only question for you. What are the names and addresses of your friends in Moscow, from which you take anti -Soviet literature." I asked: "Why do you insult me?" And he did not understand. He says: "What is the insult? I just asked: what are the names and addresses to me." I say: "So you, asking such a question, suggest that I can answer it. This is an insult - to think about me."

Alexei Sobachkin: Due to the fact that nothing serious during the search was discovered, Neverovsky and Kotlyar were seriously injured, except that they were from time to time in the KGB for preventive conversations.

And soon the time of perestroika arrived. And what was once forbidden was openly printed in thick magazines.

"But Lubyanka is not Petrovka,

She has serious, great preparation,

She has a laser, and a radar, and a rotor,

And the faithful frame is the janitor Uncle Fedor. "

(Julius Kim)

Sergey Khazov, Samara: Samizdat came to Kuibyshev after Moscow and Leningrad. The peak of interest in Samizdat's literature came in the mid-70s of the last century. Students of humanitarian universities semi -footed publishing the magazine Samara. In total, 40 numbers of the magazine were published.

The poet Mikhail Avdeev recalls.

Mikhail Avdeev: I was an employee with Anatoly Alexandrovich Cherkasov. He lives in America now. Толя Черкасов издавал журнал "Самара".

Я брал интервью у ветеранов деникинского движения. Я любил Окуджаву, любил старую интеллигенцию. Александр Аркадьевич Галич - я плакал, когда Александр Аркадьевич вот эти вещи рассказывал свои: "У микрофона Галич".

"Их имён с эстрад не рассиропили,

В супер их не тискают облаточно.

"Эрика" берёт четыре копии,

That's all. А этого достаточно."

(Александр Галич)

Сергей Хазов: Говорит политолог Валерий Павлюкевич.

Валерий Павлюкевич: Журнал "Самара" печатали вообще за пределами Куйбышева, в частности - в Литовской ССР тогда. Возить старались конспиративно, не светиться. Просто перевозили в саквояже. Это была по тем временам антисоветская литература - и соответственные санкции. То есть такой человек, он уже был бы на крючке у компетентных органов. Нужно было иметь к этому интерес, и нужно было рисковать.

В Самаре в 60-70-е годы очень распространенным видом "магнитофонного самиздата" были записи Владимира Семеновича Высоцкого. Судьба этих записей достаточно драматична, поскольку после первых приездов Владимира Семеновича записи его выступлений - во Дворце Спорта, в частности, - были изъяты сотрудниками КГБ.

Сергей Хазов: Где чаще всего собирались любители самиздата?

Валерий Павлюкевич: Такое место было в Самаре - так называемый Пушкинский скверик за Драмтеатром, или в простонародии - "Пушок". Кто-то говорил так мягко - "Пушок". А кто-то говорил - "Пушка". Вот там собирались вот именно такие студенты-диссиденты.

Сергей Хазов: Александр Барышев в 80-е годы работал корреспондентом на куйбышевском телевидении, когда коллеги-журналисты предложили ему прочесть изданный самиздатовским способом роман Булгакова "Собачье сердце".

Александр Барышев: Мне принесли, и, я помню, я хохотал дико, конечно. Мне, конечно, стало немножко грустно и обидно оттого, что такая литература, что такое произведение и такая книга, она всего лишь может циркулировать вот только в таком, неформальном виде. Меня просто зло взяло, думаю: да что же это за жизнь такая, что это за страна такая, что это за дела вообще такие, что нормальные смешные вещи - а можно смеяться только себе там в кулак.

Сергей Хазов: Увлечение самиздатом не получило широкого распространения среди городской интеллигенции. И дело вовсе не в том, что в советское время Куйбышев был закрытым городом, считает профессор Самарского университета Евгений Молевич.

Евгений Молевич: Степень закрытости очень относительная. За вычетом того, что сюда нельзя было приглашать иностранцев, все остальное же было абсолютно открыто. За вычетом какой-то узкой группы людей практически никто закрытости города не ощущал.

Совершенно разные уровни культуры. Другой состав населения, другая интеллигенция. Главный лозунг нормального самарчанина (куйбышевца) был: "Лодка, водка и молодка".

Сергей Хазов: "Чтение самиздата было опасным увлечением", - вспоминает Евгений Молевич.

Евгений Молевич: Вот обнаружение Фрейда, допустим. Фрейд не Шаламов - не сидел. Но поскольку считался литературой подпольной - снимали с работы, исключали из аспирантуры.

Сергей Хазов: Существует ли самиздат в современной Самаре?

Александр Барышев: Глядя из сегодняшнего дня и вспоминая тот самиздат, который был "чистейшей прелести чистейший образец", когда, действительно, слово, которое нигде в другом месте нельзя было прочитать, можно было только в самиздате прочитать...

"Нежная Правда в красивых одеждах ходила,

Принарядившись для сирых, блаженных, калек.

Грубая Ложь эту Правду к себе заманила:

Мол, оставайся-ка ты у меня на ночлег.

И легковерная Правда спокойно уснула,

Слюни пустила и разулыбалась во сне.

Хитрая Ложь на себя одеяло стянула,

В Правду впилась и осталась довольна вполне."

(Владимир Высоцкий)

Ольга Бакуткина , Саратов: Первые книги самиздата в конце 70-х я увидела в библиотеке известного в Саратове музыканта, ныне профессора консерватории, заслуженного артиста России Анатолий Каца. Анатолий Кац приехал учиться в Саратовскую Консерваторию из Ленинграда в 1955 году.

Анатолий Кац: И вот тут я впервые услышал имя Осипа Мандельштама, и выяснилось, что я уже читаю самиздат. Потом выяснилось, что у Цветаевой есть, например "Лебединый стан", который просто категорически запрещен к чтению и распространению. А у Мандельштама есть знаменитое стихотворение о Сталине, которое ходило в списках. А у Пастернака есть роман "Доктор Живаго". Вот началось-то, собственно говоря, с этого.

Ольга Бакуткина: Потом появилось желание иметь эти книги в своей библиотеке.

Анатолий Кац: Это были машинописные копии. Мы в четыре руки перепечатывали с покойным Юрием Леонардовичем Болдыревым роман Солженицына "Раковый корпус". Я издавал в одном экземпляре альманах, который назывался "Вечер воспоминаний". Это перепечатки из откуда-то совершенно неожиданно появившихся в руках воспоминаний Ирины Одоевцевой, воспоминаний Ольги Ивинской. Это рассказы Варлама Шаламова лагерные, которые ходили в рукописях. Это песни Галича.

Я просто сидел ночами в ванной, включал магнитофон, слушал текст, перепечатывал его на машинке - и составил том песен Галича, который назывался "Песни, слышные за пять шагов", переплел. И один из моих друзей взял у меня этот том и поехал в Москву повидаться с Галичем. И нашел его в Болшево, в Доме творчества писателей, и по приезде рассказывал мне, что он носился по всему Болшеву и говорил: "Вот как меня издают. Сделал очень трогательный автограф, но, к сожалению, он у меня не сохранился, потому что это все у меня изъяли при обыске.

Ольга Бакуткина: Тогда, в 1971 году, дело о распространении самиздата было инициировано КГБ одновременно в нескольких городах. Но в Саратове почему-то все участники процесса проходили как свидетели по делу о распространении порнографии. Допросы проводились в течение года, а затем появилась разоблачительная статья "У позорного столба" в областной газете "Коммунист".

Анатолий Кац был уволен из консерватории, лишен права заниматься преподаванием. По статье 90 ему грозило наказание до 10 лет лишения свободы. But the unexpected happened.

Анатолий Кац: В этом деле фигурировала еще одна женщина, врач-рентгенолог Нина Карловна Кахцазова, у которой провели обыск, многое изъяли, в том числе изъяли что-то типа записной книжки. И она, боясь за себя, боясь выдать какие-то московские адреса, какие-то координаты, в ночь после обыска повесилась у себя в квартире. Это было настолько неожиданно для органов КГБ, что мы это сразу ощутили все: вдруг какие-то тормоза пошли, вдруг пошел какой-то спуск.

Ольга Бакуткина: Сегодня книги, в распространении которых обвиняли Анатолия Каца, включены в школьную программу. Он говорит, что теперь сам выкинул бы большую часть самиздатовской коллекции, заменив ее на собрания сочинений. Жаль только книги с автографами Галича и Окуджавы - их КГБ не вернул, сославшись на то, что самиздат не подлежал хранению и был уничтожен. Но в конце 90-х сын друзей во время школьной экскурсии видел книги из коллекции Анатолий Каца в экспозиции музея КГБ.

Светлана Кекова - известный далеко за пределами Саратова поэт из поколения 70-х. Вот что она рассказывает о первом знакомстве с литературой самиздата.

Светлана Кекова: Это были не саратовские авторы, это были московские и питерские авторы, в частности группа, которые сами себя называли "хеленуктами". Это Владимир Эрль, сейчас он известен как исследователь, издатель творчества обериутов и самиздатовских журналов, в частности, "Часы", "Обводный канал", питерских. Я туда ездила, и Эрль сюда приезжал, в Саратов, и привозил вот эти самые самиздатовские журналы, в которых были не только авторы, которые писали в это время, но это были и публикации стихов, мемуаров Серебряного века.

Ольга Бакуткина: Творческое сотрудничество с волгоградскими поэтами в начале 80-х привело к созданию совместных сборников стихов, существовавших в рамках самиздата.

Светлана Кекова: Такая очень маленькая группа, которую мы шутя называли "Кокон" (Кекова - Кононов), и Борис Борохов, он литературовед очень интересный. Сначала нас было трое, а потом мы познакомились с волгоградскими поэтами - и началась такая интенсивная переписка, обмен стихами. Даже была своеобразная издательская деятельность.

Ольга Бакуткина: Потом были первые публикации стихов в журналах питерского самиздата. Эта вторая, параллельная культура формировала сознание нового поколения интеллигенции.

Светлана Кекова: Колоссальный ускоритель развития, и не только профессионального какого-то, поэтического, прозаического, но и человеческого прежде всего. Потому что те искания, которые были в литературе, и в философии, и в искусстве начала века, давали возможность почувствовать совершенно иной воздух - воздух иного мира. И это то, что позволяло держаться в той жизни.

"Один солдат на свете жил,

Красивый и отважный,

Но он игрушкой детской был:

Ведь был солдат бумажный.

Он переделать мир хотел,

Чтоб был счастливым каждый,

А сам на ниточке висел:

Ведь был солдат бумажный."

(Булат Окуджава)

Андрей Юдин, Липецк: Деятельность одного из липецких литературных кружков в 60-е годы начиналась с прослушивания песен Булата Окуджавы. Инициатором и руководителем литературного кружка был педагог Борис Петелин. Он был репрессирован перед началом Великой Отечественной войны по 58-ой статье, за антисоветскую агитацию.

Борис Петелин: Факультативы в школах. На этих факультативах чем мы занимались? Появился поэт Окуджава - мы на факультативах пели его песни. Как относилась к этому администрация школы? Завуч одна так и сказала: "Да они там на факультативе какую-то Окуджаву все поют". Вот такое понимание было.

Ну а потом Высоцкий, разумеется. Таким образом расширялся диапазон. А потом появились и другие поэты - Цветаева... Вознесенский - разумеется, явление того времени, и мы сразу же брали его на вооружение.

Доставать мне приходилось автобиографию Евтушенко, я ее дал почитать выпускнице, а та дала своей подруге - и прихватили, КГБ. Официально отказались печатать автобиографию Евтушенко в нашей прессе, она была напечатана на Западе, в Германии.

Андрей Юдин: За распространение такого самиздата - а именно, биографии Евтушенко - под надзором КГБ оказалось несколько человек.

Борис Петелин: Такой прием КГБэшный: "Кто дал вам читать эту автобиографию, которая не напечатана в Советском Союзе?" - один вопрос. Вот эта женщина, подруга, она отвечала: "Я не могу сказать". И в конце концов они ее ночью брали на допрос. Девчонки ко мне прибежали: "Что делать, Борис Николаевич?"

Это было в 1959-61 - вот эти года. В Москве, на Пушкинской, книги продавали, там из-под полы продавали вот эти биографии. Я сказал: "Вы говорите вот что: была в Москве, у Пушкинской лавки я купила автобиографию Евтушенко. И мне эта женщина рассказывает: "Когда меня вызвали и стали спрашивать: "Где ты взяла? Кто тебе дал? Мы знаем, кто тебе дал. Это Петелин, да?" - "Я была в Москве и купила у Пушкинской лавки". Следователь как загогочет: "Научил, гад, тебя ведь он!"".

"А он, судьбу свою кляня,

Не тихой жизни жаждал

И все просил: "Огня! Огня!",

Забыв, что он бумажный.

В огонь? Ну что ж, иди! Идешь?

И он шагнул однажды...

И там сгорел он ни за грош,

Ведь был солдат бумажный."

(Булат Окуджава)

Татьяна Морозова , Оренбург: В сентябре 1976 в Оренбурге появился первый клуб самодеятельной песни - КСП "Акварель". Именно он в те годы был главным источником распространения самиздатовской литературы, поступавшей из Москвы, Самары, Новосибирского академгородка.

Рассказывает Наталья Верховецкая.

Наталья Верховецкая: Нашим каналам распространения может позавидовать любая, самая мощная организация. Все шло через КСП "Акварель". У каждого города в Москве были свои кураторы, причем среди тиражирующих самиздат были и члены партии.

Татьяна Морозова: Поэт и журналист Сергей Хомутов в 80-х годах размножал стихи Николая Гумилева.

Сергей Хомутов: Я, помню, сделал порядка 20 копий с книги Гумилева парижского издания 1952 года. Причем там была достаточно злая антисоветская статья Николая Оцупа. Позже я в ФСБ спросил: "А если бы они узнали, что я таких 20 экземпляров наделал, переплел их даже и друзьям раздал, что бы они со мной сделали?" На что они - уже в период свершившихся реформ - посмеялись и сказали, что было бы задание - посадили.

Ближе к 90-м годам появилось несколько самиздатовских журналов. В частности, группа молодых людей, куда входили архитекторы, студенты или только что закончившие институты молодые люди, они издавали такой журнал "Гражданин Ъ".

Татьяна Морозова: Литературный журнал "Гражданин Ъ", вспоминает его редактор Олег Кривенко, он и его одноклассник Рафаэль Хабдрахманов начали издавать в ответ на подобный же журнал с необычным названием "Тьфу", который делали молодые архитекторы. Это было в 1987-88 годах.

Олег Кривенко: Политический момент отрицался напрочь. Хотя, кажется, первый номер "Гражданина" заканчивался "Гимном гражданина", и там была такая фраза: "Пусть план весь горит синим пламенем, мы будем махать красным знаменем". Но это была просто шутка, то есть какого-то диссидентства и чего-то с этим связанного не было и в помине.

Вот Олежка Ольгин - "Тьфу" он раз в год номер выпускал. Он такой, литературно-музыкальный был журнал. Он ездил тогда еще со Славой Бутусовым и "Наутилусом" и с "Чайфом", который тогда тоже еще никто не знал, ездил в Питер. И отчет был об этой поездке в Питер, когда там выступал "Наутилус", выступал "Чайф" и сидели мэтры из питерского рок-клуба - команды, о которых сейчас только специалисты что-то скажут - "Присутствие" и еще кто-то. Сейчас это читать просто интересно: где они сейчас и где сейчас тот же "Наутилус":

"Я вижу цвет, но я здесь не был.

Я слышу цвет, я чувствую цвет,

Я знать не хочет всех тех, кто уже красит небо.

Я вижу песню вдали, но я слышу лишь:

"Марш, марш левой! Марш, марш правой!"

Я не видел толпы страшней, чем толпа цвета хаки."

("Наутилус Помпилиус")

Марина Ильющенко, Хабаровск: Вторая половина 80-х годов считается временем расцвета самиздата в Хабаровске. В городе активно действовали сотрудники редакции самиздатовского журнала "Окраина". Вспоминает один из идеологов "Окраины", журналист Сергей Мингазов.

Сергей Мингазов: Сами мы были причастны к этому процессу, поскольку издавали ряд изданий, в том числе вошедший в анналы неформального самиздата российского журнал "Окраина". По этому поводу проводились специальные партбюро, где подробно разбиралось, откуда берут информацию.

Марина Ильющенко: О выходе первого номера журнала "Окраина" рассказывает преподавателей английского языка Виталий Блажевич. Именно он обеспечивал редакцию необходимой печатной техникой и материалами.

Виталий Блажевич: Была всего одна копия, наклеенная на стенды, и эти стенды вывешивались у нас на центральной улице, а мы стояли рядом, привлекали всяческое внимание. Народ читал, эти стенды были просто костью в горле партократии. Туда было не пробиться, к этим стендам.

Сергей Мингазов: Каждый раз, когда стенды снимались и создатели этой газеты возвращались домой, они бывали забираемы в милицию, получали потом штраф за несанкционированные митинги, потому что практика не предполагала никаких уличного и вообще публичного какого-то выражения мнений. Номера были достаточно стебными в отношении советской власти, в том числе власти Коммунистического партии, поскольку тогда шла основная борьба вокруг того, чтобы отодвинуть Коммунистическую партию каким-то образом от управления страной.

Марина Ильющенко: Поэтому "Окраину" с риском потерять работу стали печатать знакомые машинистки. Многие материалы, прошедшие в номерах, брались из журналов, поступавших из центра.

Виталий Блажевич: Более-менее четко была налажена регулярная доставка "Экспресс-хроники", но это было традиционным российским способом - при помощи железной дороги. Я приходил в определенное, назначенное время к определенному поезду, к определенному вагону, и проводник, в общем-то, даже не зная что передает, он мне передавал посылку. Ну, 7 дней поезд идет, в общем-то, на недельку опаздывала "Экспресс-хроника", но она доходила, и одно время она регулярно распространялась.

В Театре юного зрителя я потерял работу, не очень-то жалея, конечно. Там не так было что: уходи вон отсюда. А были всякие беседы там. Все-таки в то время в каких-то серьезных организациях работать было просто невозможно.

Сергей Мингазов: Постоянно тебя вызывали в приемную ректора, где сидел какой-нибудь КГБэшник, представляющийся очередным куратором, и рассказывал всякие пакости про твоих друзей, про то, что происходит вокруг. Причем у меня был куратор Георгий Михайлович Шабловский, он практически на периоде перестройки, на курировании педагогического института, где учился основной костяк клуба, он практически сделал карьеру, и уже, если я ничего не путаю, в году 1990 работал в Москве.

Марина Ильющенко: Сергей и Виталий рассказывали мне историю "Окраины" с блеском в глазах и ностальгией. Оба они сожалеют, что время самиздата прошло, и теперь "Окраина" считается раритетом.

Сергей Мингазов: Это было жизнью тогда. Представь себе Мухосранск наш времен 1985 года, 1987, 1988. Ничего не происходит, а тут вдруг где-то на Пушкинских площадях начинают митинги проводить. Потом это все медленно дотекает до Хабаровска, и здесь начинается уже брожение

Причем публика, которая пришла в самиздат, в неформальные движения тогда, она была совершенно разная. Там были и геологи со стажем, и какие-то вообще задвинутые люди на каких-то идеях, были просто преподы политологии, были студенты. То есть там происходила такая мешанина всего, и в этом, в принципе, рождалась новая Россия.

Виталий Блажевич: Большинство самиздата преследовало какую-то четкую политическую цель, были там какие-то программные установки. Вот мне это было интересно, потому что я всегда любил читать, я интересовался всем, мозги всегда требуют какой-то информации. А вот та информация, когда была доступна, просто не удовлетворяла, была просто скучной. Собственно говоря, вот этот самиздат - это был протест против скуки.

"Ну, так в чем же суть? А все Россия-мать.

Ты чаво? - speaks. - Ты того...

Авось как-нибудь, обойдется, чать.

Перемелется, ничего."

(Юлий Ким)

Григорий Бочкарёв, Ростов: Ростовский журналист Александр Сидоров известен не своим участием в выпуске самиздатовского журнала "Кровавая Мэри", а тем, что за последние годы написал и издал несколько книг, посвящённых исследованию отечественного уголовного сообщества.

Александр Сидоров: Я столкнулся с самиздатом, уже будучи в университете, это был 1973 год. Была такая группа - это был Толик Мудраков, Саша Михайленко, Антон Салов - вот они решили делать такой самиздатовский рукописный журнал, литературно-художественный, который они назвали "Кровавая Мэри". То есть там должен был быть коктейль из всего: у меня там рассказ вышел, у кого-то стихи, и так далее, и так далее. И вот этот первый номер вышел в нескольких экземплярах под копирочку. Я не помню даже, с иллюстрациями, может быть. Неожиданно оказалось, что этот практически безобидный журнал вызвал бурю ужаса в ректорате Ростовского госуниверситета. Сразу начали вызывать эту инициативную группу, в общем, нехорошие какие-то пошли волны. И мы только позже узнали, что, оказывается, до нас, в 1972 году, студенты отделения журналистики начали выпускать журнал, но он, видимо, был политизированным. И было очень громкое дело, и нескольких студентов, которые участвовали в этом, не посадили, конечно, а просто выгнали из университета. И тут вдруг на следующий год, ни с того, ни с чего, опять то же самое.

Они даже не разбирались, но ужас в их глазах, конечно, был читаем: рассадник вольнодумства какой-то, что это такое? Они запретили нам дальше выпускать этот журнал. Были такие настроения именно в это время: не важно что, не важно абсолютно, но то, что это самиздат, то, что это сами делают: Товарищи дорогие, подождите, а где же роль партии? Комсомол есть, в конце концов, я не знаю, пионерская организация:

Григорий Бочкарев: Спустя десять лет, в начале 80-х, ныне редактор отдела информации областной газеты "Наше время", а в то время ростовский студент Владимир Кобякин, как и многие его сверстники, находился под сильнейшим обаянием музыкальных программ Севы Новгородцева на "Би-Би-Си". Того, что в последствии получило название "Севаоборот" и "Рок-посевы".

Владимир Кобякин: Я и ещё несколько друзей начали записывать эти программы "Рок-посевы", а были интереснейшие вещи о "Лед Зеппелин", потом о "Дип Пёпл". Начали записывать их на громадный бобинный магнитофон:

Григорий Бочкарев: После чего записи расшифровывались и рукописи перепечатывались на пишущей машинке. А дальше начиналось самое волнующее и самое трудное.

Владимир Кобякин: По пять копеек за форматный лист писчей бумаги мы размножали это на громадном... даже ксероксом это не поворачивается язык назвать, потому что это напоминало установку для запуска космических кораблей, во всяком случае, занимало целую комнату. После чего листы добросовестно пересчитывались, сброшюровывались, переплетались и раздавались друзьям. И какое-то время они ходили по городу.

Один-два экземпляра этого самиздатовского, не побоюсь этого названия, издания я оставил себе. А потом, когда в Ростове были "севаоборотовцы", был сначала Леонид Владимирович Владимиров, а потом приезжал и сам Сева, я показал им эти вещи, которые мы получали, продираясь сквозь "глушилки". У авторов это вызвало состояние, граничащее с умилением. А Сева - он человек деловой, он ещё, кроме того, написал, без ложной скромности, что со временем эта штучка на аукционе будет стоить немалые тысячи долларов. А нынче и кисель пожиже, и молочные реки разбавлены, и берега обваливаются.

Года три назад мне принесли и очень рекомендовали прочитать самиздатовский журнал, который назывался "Кора дуба". Самое точное определение, которое подходит для этого журнала - андеграунд, в том виде, в каком это понимается на Западе, да, собственно, сейчас понимается и у нас. А я бы дал этому журналу определение - бездуховная порнография. Одна-две вещи ещё могут быть интересны с литературной точки зрения как опыты начинающих, а всё остальное крутится вокруг вот такого тупого, безрадостного секса.

Григорий Бочкарев: По мнению и Александра Сидорова, и Владимира Кобякина, самиздат умер. В своё время сделал своё дело, и теперь говорить о самиздате можно только в прошедшем времени. Новое время и новые технологии вытеснили само понятие "самиздат".

А я так думаю, - как хотелось бы ошибиться! - что самиздат, по нашей сегодняшней, а особенно завтрашней жизни рано списывать в архив.

Far from Moscow. Культура, города и люди бывшей советской империи. Самиздат в провинции. Идея - Сергей Хазов, Самара.