Alexey German

Victor Rezunkov: Says Radio Liberty. "Face to face. The leader answers reporters." Film director Alexei German.

Alexei German: When Putin presented me Putin’s prize, I said that I am shooting a picture, it is called “it’s hard to be a god”, by the way, I think that you will be a very interested viewer of this picture ”... A terrible silence arose in the hall.

Victor Rezunkov: What excites the master, what causes anxiety?

Marina Koreneva: In one of your interviews, you once said that nationalism is overwhelmed by Russia. Do you still think so?

Alexey German: Absolutely. Law enforcement agencies are simply infected with this.

Victor Rezunkov: Russian cinema through the eyes of the master.

Elena Gerusova: Are you satisfied with your students? What do you think about young cinema?

Alexey German: I think about young cinema better than an elderly movie.

Viktor Rezunkov: Filizers Alexei German turns 65. Listen to the anniversary release of our Sunday program "Face to face. The leader answers reporters." Viktor Rezunkov is transmitted. The questions are asked by the Petersburg correspondent of the France Press agency Marina Koreneva and the editor of the culture department of the newspaper Kommersant-St. Petersburg Elena Gerusova. Hello, Alexey Yuryevich!

Alexey German: Hello, hello.

Victor Rezunkov: Our anniversary program, July 20, Alexei Yuryevich turned 65 years old. We congratulate you on your birthday and wish you creative successes, finish all the projects begun, well, in particular, it concerns the film "It is difficult to be a god." And I have a question to you at once, for starters. Here people in adulthood, in principle, are divided as if by two types. One type is people who remained in the soul of 16-year-olds, 18-year-olds, they constantly experience the state of such youth. And another type is people who feel such a pressure of years and experience the feeling as if they had lived a thousand years, several lives. What type do you belong to?

Alexey German: Well, for me, the first category is such painting degenerates, such with tints. There will also be a thousand years. You know, here are 65 years old ... I recently installed such a plate for the TV, and on this plate I saw some kind of transmission about lions, and it turns out that the old lions, when they are completely old, are not needed, they are expelled from the pride, and they have tails, the same remarkable tails with brushes, which painted in the absence of blood flow (I think, painted in their griefs. childhood. And they go like this behind the pride, which means that everyone drives them, offend and there are no tails. And everyone glances, but there is no tail.

65 years is the age when you start to look, or not the tail. So far I look every time and I have it. I can even whip them menacingly, well, not very menacingly already, with creaking, but, nevertheless, I can whip, flies there, scare a student.

Victor Rezunkov: Thank you.

Alexey Yuryevich German was born on July 20, 1938 in Leningrad, graduated from the director's faculty of the Leningrad State Institute of Theater, Music and Cinematography with a degree in theater director, as well as directorial courses at the Lenfilm film studio. After graduating from the institute, he worked as an assistant to Tovstonogov at the Academic Bolshoi Theater, then worked in Smolensk. Since 1964 - film director -master of the Lenfilm film studio, director of the films Seventh Sputnik, Twenty Days without War, Road Check, My Friend Ivan Lapshin, Khrustalev, Machine! ". He played the roles in the television film "Rafferti" and the movie, Sergei Ivanovich retires ", as well as some other films.

Laureate of the USSR State Prize, the State Prize of the RSFSR in the field of cinema, the Vasilyev brothers Prize, Honored Artist of the RSFSR. In 1999, he was awarded the Nika Prize for the best directorial work, a laureate of many Russian and foreign prizes. Married, has a son.

Alexey Yuryevich, do you agree with such a brief biography? Are there any additions?

Alexey German: Well, you see what’s the matter, we are not a personnel department here. You can agree, although you have a parasite that is possible, except that I was born in 1938. Well, for example, I have never finished any movie courses, which is very beneficial, as it seems to me, I was reflected in my cinema classes. Because the movie, it seems to me, begins with the fact that a person does not know. And when is my young student or someone to the question: “Well, how are you?”, He says: “Everything is in order, the material goes, even shame (?) To say,” it is clear that he fell.

The profession includes horror before shooting, as it seems to me, and someone, either Alla, or Naumov, when the first time (as he says, in any case, rumor), the “Motor!” Shouted, then fainted. Here. Uncertainty, the desire to grab any person and ask, good or bad. Even if you are a strong -willed person, you will not grab. I am a limp person, so I grab everyone, including a cinema mechanic, and your employee, for example, Peter Vale specially came to watch the material on my call, I got so chopped in Repino while they looked. Well, not only he was, but, so to speak, the main figure was. This is the first moment.

Well, then there, of course, it’s funny, is there a “honored” I or the “folk”? Well, it does not matter at all. Because both abbreviations are quite stupid. But I am "people's", I still have a lot of bonuses that you do not list. Putin handed me a prize of himself.

Victor Rezunkov: Name of Putin?

Alexey German: Yes. Well, let's say I am just interested - I have a prize of President Putin, awarded by Putin. I have a lot of bonuses there. And the artist I am folk. But all this, it turns out, does not play any meaning. Because even if you get a pension, you must first work anywhere, that is, you should not only fall off your tail, but everything else, but then all these benefits come into force. And if you work somewhere, you even sweep out in the subway, then these benefits do not apply to you, be you even a Hero of the Soviet Union. True, I don’t know about the Hero of the Soviet Union - I didn’t have any others there. But on the heroes of labor for sure. Here.

At Tovstonogov, I was also a director. And I love Tovstonogov very much, and loved, and this is a person who has done a lot for me. I never worked in the Smolensk Theater, put there a play for children, which was called "Mal, Delivee." And I remember that I brought the poster and hung over my bed. My dad came to me and said: "Lesha, but it does not seem to you that this poster over a sleeping young man looks ambiguous?" And I took it off.

Victor Rezunkov: Thank you. So, the word to the Petersburg correspondent of the France Press agency Marina Koreneva.

Marina Koreneva: Alexey Yuryevich, at a meeting of the State Council, Vladimir Putin spoke out against the introduction of quotas for imported film products. He said the following, "" We must give out a product that would be acceptable in price and quality. " What do you feel about it?

Alexey German: He didn’t say that. This means that he consulted with someone there, there with a ghost, for example, and he taught him so much, and taught him in vain. Because there was a festival, and we all (in Sochi) and we all watched and thought that, finally began, the young man received the main prize, everything. And now people began to come from there and swear, they say: “It was a bad festival, this picture, so to speak, is a handicraft, such a Moscow party is organized. I am pretty Rudinstein, I really love Oleg Yankovsky, but so far ... there are, of course, but very insignificant, and it is very difficult to compete with the cinema systems. They can only compete with them. "Cups".

Therefore, I think that in this case the president was mistaken, but he cannot be mistaken in anything, understand? Here, as they say, Stalin was mistaken, and Lenin was mistaken, and Khrushchev was mistaken - everyone was mistaken. So he was mistaken here. Because we will not stand any competition, all this is sculpted by the hunchbacked, or it is somehow inconvenient to talk about the president, there, there, noodles on his ears, well, something like that, after all, the president, I respect him. In general, he, as they say, are incorrectly told. And there are some shifts. And the ministry is not bad in our country. It somehow tries. But, nevertheless, it seems to me, there should be a recipe: as little support of the people of our generation as possible, because we will do something plus minus and how much can be possible-generations of young people.

Do you know at what age Eisenstein died? At 42 years old. So when he started? It was the boys. And our cinema should now start boys. Here they will save this business. And we will not save, even despite the fact that by listing penny awards, you did not say that, for example, I got by French criticism around the Kew de Cinema magazine in the 50 best films over 50 years, so I have some, so to speak, it would seem to say the opportunity to say: "But let me." It seems to me that I will find, understand? Well, let's say, Sokurov, if it bakes, must be given, Norshtein must be given. So give everyone, especially if they chose in the union, and especially if, for example, they are not necessary to Mikhalkov. And Mikhalkov does not need - he will gain.

That I am sitting at the same table with Borodin, and he tells Granin: "But what kind of Kremlin I built." I say: "You built a very bad Kremlin." Because I was at Chubais, he called me, I thought that he wanted to appoint me somewhere, and he called me to tear me because I said on television that "we built America and built inadvertently Africa." And when I realized that I was to tear, I was offended, he realized that we had to somehow remove the conflict, and we moved to a table where such twisted sandwiches lay, and he says: "You see how the cabinet, the Turks built it." I say: "Wow, well done what are the Turks!" And there is such a copper grate of wild beauty. I pulled it - and suddenly this lattice collapsed onto our table, on this cheese, on this coffee is cold - and we all flew off in coffee, and concrete, beams, skulls began to pour from this hole - I don’t know that, and probably three minutes poured.

I say: "That's how you built." He was offended and said that this was not true. But he cannot ask Chubais, because Chubais is a thief. To which Granin Iron said: "Chubais is not a thief." There was a pause. Borodin said: "But Mikhalkov entered my office, threw himself on his knees and asked for money for the picture, and I gave him." I say: "And from which?" Well, he says: "And from which I had." I say: “That is, you gave the Kremlin money to the picture, because you were hiding on your knees and because I sang a“ shaggy bumblebee on a spruce stump ”(I don’t remember words). It's not good, you know, you, and now he left, didn’t sit with us anymore. I went to people who understand what you ask - give.

But in principle, I did wrong, because I had to ask right there too - maybe I would also give anything.

Victor Rezunkov: Question of the editor of the Culture Department of the newspaper "Kommersant in St. Petersburg" by Elena Gerusova.

Elena Gerusova: Alexei Yuryevich, I want to ask if you were offered to develop some kind of program on the cultural policy of the state, and is the cultural policy of the state in general? How do you think?

Alexey German: Need. Very needed. Suppose that in the same France there is a cultural policy of the state. And I don’t know, there, so to speak, local Frenchmen scold her, but still they have been invented. To repeat the reluctance, so to speak, to cut some money from American films, to give to French cinema ... But this ... another mentality of the country.

Elena Gerusova: Here, yes ...

Alexey German: There are lines for a film about Tibetan monks, to which no normal person will go to watch this in Russia. This is how Tibetan monks live. They are interested.

Elena Gerusova: Yes, and you don’t think that, for example, in our conditions, the development of some kind of cultural program of the state will turn into a political program? Is it dangerous? Or the time has changed so much that ...

Alexey German: No, time has not changed so much. Time is generally returning back, unfortunately, I have to say. In my eyes, it seems to me, such a sluggish state has happened ... not even a revolution, but a turning over, when they tried to quietly and imperceptibly to us to introduce back to Stalin Joseph Vissarionovich. It was quite interesting to watch how all television programs ...

I have to say that I and I have Karmalita (Svetlana Karmalita - screenwriter, approx. Ed.) Wrote a very tough article on this subject (I don’t know whether you read it or not) in Izvestia, and Izvestia, well done, they printed it. We turned to Alliluyeva, who said: "Well, my mother shot himself. Maybe this is what it is necessary." And we started the article that “yes, your mother shot himself. She wanted it so much. This is a tragedy, it’s very sorry for it, but let's talk about those 45 million who did not want to shoot, and who were shot, put on the edges of the sewer hatch, soldered in the back of the head ...”

A rather unpleasant thing, probably when you are shot, and when you know this and stand in line for execution.

Elena Gerusova: But in general, over the past 20 years, we know that time can change very quickly and dramatically. What do you think ...

Alexey German: Therefore, the art is generally a powerful assistant to the party, and any party. Cinema. Since we live in the world of Kafkian, after all, nothing can be understood. We have communist paintings on television. People who watch the "Kuban Cossacks", they do not perceive what it is ... that, so to speak, Sharz, that it is an exaggeration, that this is a dream. They watch how the collective farm lived under Stalin. That's how it is, the matter is happening. And there are tens of millions of such people.

So, in vain, Mark Zakharov says, yes, that "this is wonderful", that "this is a dream." Then it was not necessary to burn party tickets. In general, our intelligentsia is somehow like that ... well, maybe he did not burn him. Maybe he took a fake and burned. I don't know. Although I can’t say anything: I really like, in general, Zakharov and his theater, and all that other. But you just have to be careful when you get out of the TV, and millions are watching you.

We have everything ... So I do not know a single decree so far, which would lead to what has become better. In addition to the report of Khrushchev at the XX Congress of the party. All other decisions did everything the same, only worse. This is just the case with us. It seems that the resolution is good, and that’s it, but somehow you read it in such detail and find out that you got worse from this decree.

We have two troubles in the country - we have a large harvest and terrible crop failure. And these are two absolutely identical troubles. Believe me. That's how it works, but it works like that.

Moreover, well, at least they would have taken it and the minister would have expelled for this, well? How so? I took it, sold, and now we will buy. And the collective farmers received nothing. No, how so? But a good person, probably his own. Kind.

Victor Rezunkov: Alexey Yuryevich, I have such a question for you. The recent State Council discussed the question of the privatization of cultural and history monuments. How do you feel about this idea? Is it possible to privatize such monuments at all?

Alexei German: Yes, you understand that we have all the ideas good, and their embodiment - this begins with this.

Of course, if the state has no money ... And how did it happen that the state has no money, and some Khodorkovsky chickens do not peck? I still do not understand. So, for example, I was broadcasting on the Culture channel (good channel), but a strict remark came so that I did not ask questions where Potanin got the money. And I have nothing against Potanin. He distributes some scholarships, helps someone, but this question cannot be asked. So I know where Rothschild got the money from, I knew where Kennedy got the money, but where did Potanin come from, I don’t know, here.

And here the same thing. After all, the whole question is: some palace is taken, and it is bought by a person by the name of Livshits or by the name of Ivanov. This is who is preferable, right? And then what does he make from this? Do you know, for example, that in the early 1920s, the red tree was painted with steam varnish? Because the imprints of naked bodies, for example, in bed, in the back of the bed, was indecent. Do you know, for example, that in Moscow there was a "black living room" in the Writers' Union? And the same "black living room" was in the burned house of writers in Leningrad. It was a very beautiful black tree, and they specially drove there to look. "Black Hotel". But when they began to repair this, it turned out that it was a red tree, painted with steamed varnish ...

So it's the matter. And I have to say that I was invited to the Union of Writers, who was turned into a restaurant today, very high -ranking people like that. Not oligarchs, but very high -ranking people. And you can imagine what we were led through a party committee in a room where the fate of the writers decided? Where, for example, my adoptive father -in -law, the person who adopted my wife, Alexander Mikhailovich Borshchenky, a former leading cosmopolitan, where he was excluded where the “turntable” of Fadeeva stood ... We were held at this very thing, and the waiter with a retired backstage lied to us about the French wines. In this former very center of the party committee, from where Fadeev spoke with Stalin, we ate some food and drank some French wine. Agree, it’s not good, right?

As for whether I am there under the president in this very or not. My salvation is that I never thought about it. For example, that I was the secretary of the Union of Cinematographers of the USSR, I learned three years later. I just forgot to say about it. The fact that I was a member of the Council of the trustees of the Channel "Culture", I learned a year and a half in a year. О том, что я был членом там оскаровского комитета российского, ну, достаточно анекдотическая должность, я узнал, когда на меня обиделся Мамин - почему его картину не послали, а михалковскую там или какую-то послали. Я говорю: "А я тут при чем?" Оказывается, я член.

Поэтому я без них проживу, они без меня проживут. И самое лучшее дело это туда, так сказать... ну, позвали, это наш президент, мы его выбирали. Мы встаем, когда он входит. (Когда входил Ельцин, мы не вставали; то есть я-то вставал лично, а публика не вставала, сидела, закинув ногу на ногу.) И поэтому ну что же, я занимаюсь своей профессией, он - своей профессией. Чего же там? Я знаю, что я ему написал 3 письма и один раз обратился устно. И, так сказать, он все мои предложения не принял во внимание. Но, с другой стороны, 144 миллиона в стране людей, у всех свои предложения, так что... что ж тут делать? Я на него не в обиде.

Виктор Резунков: Слово петербуржскому корреспонденту агентства "Франс-Пресс" Марине Кореневой.

Марина Коренева: Алексей Юрьевич, в одном из своих интервью как-то вы сказали, что Россию захлестывает национализм. Do you still think so?

Алексей Герман: Абсолютно. Потому что показывают по телевидению негра, который лежит (ну, скажем, черного, чтобы не обидеть, да?), который лежит в больнице. Из реанимации вытащенный, весь истыканный ножами, весь, значит, в каком-то ужасе, и он... И его спрашивают: "Что с вами случилось?" Он говорит: "Ко мне подошли молодые люди и потребовали, чтобы я уехал в Африку, к себе обратно. Я сказал, что я студент, я учусь. "Значит, не уедешь в Африку?" - они мне сказали. Я сказал: "Да, я вот когда доучусь, тогда уеду в Африку". Тогда они меня стали тыкать ножами. И вот всего истыкали меня ножами. Но меня врачи спасли."

Это во всех странах происходит. И во Франции такие вещи происходят, и в Голландии я был... Там какого-то там суринцамца зарезали, и все.

Another thing is interesting here. В эту же секунду, как черт из бутылки появляется прокурор местный, который говорит: "Только не подумайте, что это национализм или фашизм. Это детские шалости. Это просто мелкое хулиганство". Wow! Лежит почти зарезанный негр.

То же самое происходит с азербайджанцами, кавказцами, евреями в меньшей степени, поскольку евреи как-то у нас разбогатели и обзавелись охраной. Но, тем не менее, народ это помнит и когда-нибудь поднимет дубину. Мы, как мне кажется, можем спокойно докатиться до фашизма, потому что правоохранительные органы этим просто заражены.

Я тут видел, как вытряхнули какого-то хачика целиком, значит, все деньги отобрали, все... Вернулись, у него был еще бочонок пива такой. И бочонок пива отобрали. Но отпустили зато. Что-то там у него с документами было не в порядке.

Поэтому правоохранительные органы этим весьма заражены, а государству как-то так легко на них свернуть-то, кто виноват-то, правильно? Это вот иноземцы, вот они Россию не любят, а это самое... А, так сказать, такое славянофильское большинство, сейчас это стало очень модно, оно никого(?) ничего не делает. Вот, допустим, Комитет солдатских матерей, что ребят просто на 2 года в тюрьму запихивают вместо защиты Родины священной. Ничем они не заинтересованы. Они на этом деле стригут купоны, потому что я знаю артиста, который зарабатывает тем, что когда новые русские... банкет подходит к концу, они нажираются, и, значит, один еще ничего, а другой мордой в тарелку. Его вызывают, и он должен спеть "Я люблю тебя Россия" несколько раз. Кто-то ему подтягивает, слов никто не знает...

Но это, так сказать, не то, что интеллигенция... Ну, любишь Россию - отдай ей деньги, чем-то помоги стране. Not. Это, что называется, такой оселок, понимаешь? "Да, -человек говорит. - Я антисемит. Ничего." (нрзб) "Но как свежо ваше кино" (это Балабанову). А он написал: "Да, я не люблю евреев, и я не люблю кавказцев. Че, кавказцы приезжают наших учить убивать друг друга". Нас надо учить убивать друг друга! Поубивали я не знаю сколько народу и кавказцев тоже. И миллион жизней положили, чтобы этих кавказцев к нам присоединить.

Никто ничего. А это, так сказать, вроде надо руку не подавать. Нет, пожалуйста.

А при фашизме все понятно. Это как государство Израиль, в котором никого фашизма нет, но, так сказать, есть какая-то такая спайка национальная. Бросишь сигарету - тебе скажут: "У нас сигареты, Алексей, не бросают". Тут как-то все делается понятно. Понятно для чего, понятно, какая идея. Понятно кого ловить, понятно над кем ты хозяин. Everything is clear.

И поэтому, я считаю, что это очень реальная угроза. Антисемитизм расползается по интеллигенции. Я, так сказать, как полукровка, слышу: кто там? Who is there? Историческая вина евреев перед русским народом и так далее.

Ну, так сказать, настоящая интеллигенция этим никогда не славилась в России, но это все опасно.

Виктор Резунков: Слово редактору отдела культуры газеты "Коммерсант - Санкт-Петербург" Елене Герусовой.

Елена Герусова: Алексей Юрьевич, закончился "Кинотавр". В конкурсе была картина вашего ученика, и она даже отмечена несколькими призами жюри.

Я хочу спросить, а вы довольны своими учениками? Можете вы сказать, что у вас сложилась своя школа? Что вы вообще думаете о молодом кино?

Алексей Герман: Я о молодом кино думаю лучше, чем о пожилом кино. Школа никакая там у меня, наверное, не сложилась. У меня достаточно, так сказать, мои коллеги, что называется, в меня лапу запускают. Раньше об этом писали, сейчас нет. Да пускай запускают себе на здоровье! Мне многие из них нравятся.

У меня такой есть (нрзб). Давайте я устрою просмотр его короткометражки. Короткометражки были в стороне как-то так, что глупо, потому что по короткометражке можно вытащить талантливого человека. Вот давайте я вам... мы вам ее покажем тоже, потому что его надо как-то поддержать. Он талантливый парень.

Этот, Алик Муратов, ну, я его люблю просто. Он, что называется, мы два года были вместе. Но у меня еще несколько студентов где-то там побывали, какие-то призы попривозили. В общем, они, самое важное, вошли в эту профессию не как груз и гадость и не побежали сразу делать сериалы. Они чего-то свое вынашивают, машину продают там свою для того, чтобы докончить кино. I like them. I like them.

Я сейчас здесь тоже буду набирать курс в Ленинграде, хотя это довольно трудно. Здесь институт слабенький по сравнению со ВГИКом. Но я уже уехал в Москву, мне там не понравилось (какой-то Гонконг), и я вернулся сюда. Ну, ехать набирать опять курс в Москву, это я не поеду. Тогда я лучше ничего набирать не буду.

I will be here. Будут у меня студенты, мне будет интересно. Ведь я же всех этих студентов-то у себя на съемках держал московских. Они у меня все сидели даже в Чехии. Мы их одевали там в средневековые костюмы, они где-то сзади чего-то делали, но я им каждый раз... Все мое учение состояло в том, что я им говорил: "Вот сцена. Как ее снять, я не знаю, сейчас повешусь. Давайте мне помогайте". Кто как помогал. Некоторые сняли такие кадры, которые войдут в картину.

А перед этим у меня было здесь 3 стажера, но у них как-то хуже дело складывается. Они тоже призы получили какие-то высокие, там "Святые Анны" какие-то там... этот самый... у Михалкова же там в честь дочерей теперь призы. (У нас полный бред, да?) "Святой Сергей Владимирович", еще что-то... Вот, может, в следующем году они запустятся. Но они снимали документальное кино, в чем я ничего не понимаю и мог им только помогать и способствовать. Мы со Светланой... Они про Индию снимали кино. Поехали туда. Потом мы долго выясняли отношения с Любимовым. Почему-то он мне сказал: "Если мы столько-то денег..." Он помогал, они... мы вместе снимали. Он сказал почему-то такую странную вещь, что если я столько-то денег им отдам (хотя я вообще не хозяин, я художественный руководитель), то мы сохраним дружбу. Если меньшую, то дружбу мы не сохраним, а сохраним корректные отношения. А если вот совсем мало отдам, то никакой дружбы и корректных отношений между нами не будет. И я с огорчением сказал: "Только третий вариант". Только третий вариант. Если так вопрос стоит о дружбе, то это барышни вам предлагают на каждом шагу такие дружбы. Here. Денег мы не отдали, и я пария.

К вопросу о том, состою ли я в руководящих органах по культуре и строительству или не состою. Я отвечаю: если мне просто так позвонит какой-то человек из администрации президента и предложит это, я откажусь. Не потому что я обидчив или не обидчив. У меня нет никакой программы. Ну, может быть, программа убедить Юрия Михайловича Лужкова, что он искурочил очень красивую, имперскую, правда, площадь в Москве. А если я его не могу в этом убедить, зачем я туда должен идти, ну? Хозяйственник он и без меня замечательный. А эти башенки-башенки-башенки, ну, рюшечки-рюшечки... Поэтому пусть уж они как-то так обо мне позаботятся. Они моложе меня.

Виктор Резунков: Алексей Юрьевич, у меня к вам такой вопрос. Скажите, чем вы объясняете такую очень странную, феноменальную, как бы, такую реакцию? Вот два телевизионных сериала: "Бригада" -с одной стороны (дети играть начинают в бандитов после просмотра этого сериала), а второй сериал - "Идиот" (из библиотек исчезает полностью Достоевский, все начинают читать "Идиота"). Интересно, как вы это объясните?

Алексей Герман: Ну, всегда-то играли в Чапаева, потом врали, что дети играют в космонавтов (я ни одного ребенка, который играл бы в космонавтов, не видел лично). А здесь из библиотек исчезает "Идиот".

Ну, может быть, люди действительно хотят докопаться, почему же эта книжка произвела такое оглушительное впечатление на весь мир. Потому что при всем моем уважении и даже любви к Бортко, и очень удачной его картине "Собачье сердце", я лично, как раз этого не обнаружил. Чем это отличается... такое слияние индийского чего-то такого и русского. Ну, хорошо, когда сливаются культуры. Мне кажется, что князь Мышкин, которого сам Достоевский нарисовал уродцем, конечно, Жерар Филип еще ужаснее в этой роли, а наш Яковлев, так сказать, как-то там странно талантливо было, но тоже к Достоевскому не имело никакого отношения оно. И этот артист меня ничем не убедит, понимаете? Поэтому я желаю Бортко счастья, и, если он будет снимать Булгакова...

Но еще и поймите, я пришел к Товстоногову когда работать, (кстати, не ассистентом, а режиссером, и он меня взял с третьего курса) я пришел как раз на спектакль "Идиот", когда он на сцене репетировал. Я помню, когда это все дело началось, и хотя он тоже не уродец, Смоктуновский, совсем, моя мама очень человек тонкий и понимающий в искусстве, она пришла, села, и вот поезд поехал, и заговорил Смоктуновский, она заплакала. И так проплакала весь спектакль. Потому что там он соприкоснулся с гением.

Здесь, что называется, телевизионный сериал достойно снятый, с пристойно играющими, хорошими артистами. Никакого отношения к Достоевскому не имеющий, потому что Достоевский - это совершенно другое. Это поиски Бога, поиски истины, а совершенно не проблема блядищи, которая переживает, что ее употребил старый человек.

Victor Rezunkov: Thank you. Слово Марине Кореневой.

Марина Коренева: Алексей Юрьевич, что вас больше всего раздражает, в принципе?

Алексей Герман: Что меня больше всего раздражает? Меня больше всего раздражает моя жена, но я ее очень люблю при этом. Такая штука.

Марина Коренева: То есть вас раздражает только то, что вы любите?

Алексей Герман: Нет, почему? Да ничего меня особенно не раздражает. Раздражает, что силы мало. Раздражает, что вот сейчас бы подошел бы, сделал бы то, пошел бы... И я начинаю бояться, что я не сделаю, что начнет сердце болеть... У меня тут была врачебная ошибка со мной, и очень хорошие люди, и те, кто ошиблись, достойные люди, у них просто аппаратура была испорчена. И я сильно очень переболел сердцем. И от этого я ослаб. Вот это вот меня раздражает, так сказать, борьба с собственным организмом.

Марина Коренева: То есть вы себя считаете терпимым человеком?

Алексей Герман: Ну, черт его знает. I think yes. Я считаю, что да, но желание повеситься возникает. В моем возрасте, по-моему, у нормального человека должно возникать желание повеситься. Горький говорил: человек, который не пробовал убить себя, дешево стоит. А я не пробовал.

Марина Коренева: А может, и не надо?

Alexey German: I don't know. Да нет, ну, я не то, чтобы вот уж каждый вечер сижу, значит, при лучине и смолю веревку. This...

Марина Коренева: Горький был очень противоречивый писатель. Не стоит его слушаться.

Алексей Герман: Ему Сталин помог в этих противоречиях.

Виктор Резунков: Вопрос Елены Герусовой.

Елена Герусова: Алексей Юрьевич, вы снимаете "Трудно быть богом". Это уже третья попытка сделать этот фильм, и все время что-то мешало первые два раза, да? И почему для вас важно так все-таки сделать эту работу?

Алексей Герман: Да я даже не могу сказать, почему так важно. Когда-то я просто прочел этот роман. Там было полно кукишей в кармане, он был веселый, он был интересный, он был приключенческий. Там были коммунары, которые все знали... Как-то... это была совершенно одна литература Алексей Юрьевича, потому что (повторяю) на планету, в которой нет никакой фантастики, а просто какая-то провонявшая страшная Земля 14 века, высаживались коммунары, которые знали как, которые что-то построили на Земле... Это было интересно.

И надо же так случиться, что мы докончили сценарий с Борей, и я уехал в Коктебель, когда я получил телеграмму, что "Думать забудь". Потому что, если вы помните, то со второй половины в эту и так ужасную страну высаживается "Черный орден", и этот "Черный орден" затопил все, и уже пискнуть невозможно, уже только виселицы и только костры.

Теперь представьте себе, что это было 21 августа 1968 года, в день восшествия наших войск в Чехословакию.

Но просто сама мысль, что "Черный орден" может соединиться с нашими войсками... Телеграмма первая была: "Забудь". Забудь думать. Это был довольно неприятный день. Рыдал Аксенов на набережной. Выпимший, значит, но рыдал. Все ходили трахнутые, а у меня была своя неприятность - мне было совершенно наплевать, потому что я никогда не верил, что мы отпустим чехов, так же, как я никогда не верил, что в этом государстве произойдет революция, и мы попадем в капитализм, вот. Вот то, что мне картину запретили, это было да. Мы так старались!

Вот, второй раз пришел к власти Горбачев, и я выяснил вдруг, что это снимает режиссер Фляйшман, в Ялте построены декорации. И я тогда министру нашему Камшалову написал письмо: почему Фляйшману можно, немцу ФРГшному, а мне нельзя? А я в это время был просто обласкан, со всех костюмов, рук-ног с меня капала слюна начальников, которые меня целовали, лизали и... Ну, нам со Светланой закатали за год 3 Государственные премии! Это даже Сергей Михалков такого не кушал.

И, значит, Камшалов испужался и сказал: этот Фляйшман, он вообще денег не платит, что он себе позволяет? Мы его вообще в Советский Союз больше не пустим. Иди и забирай у него картину.

Я проявил непринципиальность, полетел в Ялту, пошел в декорации. Братцы, я даже не мог себе представить, что такое можно построить! Был построен микрорайон, но средневековый. Я иду по этому микрорайону, вдруг из какой-то улочки боковой выходит маленький такой, небольшой человек и по-русски говорит мне: "Вы Герман?" I say: "Yes." "Это вы, - говорит, - у меня картину приехали забрать?" Я говорю: "А вы кто?" Он говорит: "Я Фляйшман". Я говорю: "Как же? Мне сказали, что вы высланы в цепях туда-то..." Он говорит: "Никуда я не выслан, и никто у меня картину забрать не может, потому что я ее продюсер, и это все сделано на мои деньги. Давайте так: давайте я вас найму, чтобы вы ее сняли, потому что я здесь работать не могу. Я повешусь. Вы видите этот город?" Я говорю: "Вижу". "А теперь вы посмотрите-ка внимательно: здесь можно снимать или нет? Здесь лошадь может развернуться?" - "No." - "Здесь мечом можно махнуть?" - "No." - "Вы видите, как этажи сделаны?" Ну, действительно, у него эти миллионы-миллионы, а дикий просчет у конструкторов. Так что говорит: "Я здесь повешусь. Я, - говорит, - давайте вас найму." А я говорю: "Ну, давайте". Я говорю: "Только сценарий надо переписать весь". Он говорит: "Нет, сценарий трогать нельзя, потому что там каждый кадр - это банк". А я говорю: "Тогда я не могу".

Поехал обратно к Камшалову, говорю: "Вот я на вас буду жаловаться". А он говорит: "Зачем? Снимай ты, снимает он. Давай, кто лучше снимет". Я говорю: "Ну да, но у него там миллиард, а у меня будет миллион. Это же, знаете, большая разница". Он говорит: "А зато ты талантливый, а он не талантливый". Ну, значит, лесть.

Я пришел, и мы со Светланой, с моей женой (мы то разводились, то сводились, тут мы свелись), сели писать этот сценарий. И нам стало скучно. Потому что, во-первых, мы... уже никакой веры в то, что на Земле будут эти коммунары, которые придут... (нрзб) там какие-то (нрзб), такая же братва, как и на этой планете абсолютно. Во-вторых, приход Горбачева, вот-вот у нас будет лучше, чем во Франции, вот-вот французы будут стоять толпами для того, чтобы посетить Вышний Волочек. Все как-то так... "при Горбачеве это не нужно". И мы отказались.

Поэтому когда мне Путин вручал премию Путина, то я сказал, что я снимаю картину, называется "Трудно быть богом", между прочим, "Я думаю, что вы будете очень заинтересованный зритель у этой картины", и в зале возникла страшная тишина. Секунд 6. Хотя я говорил совершенно искренне. Потому что перед ним та же самая дилемма.

Виктор Резунков: Алексей Юрьевич, а в какой стадии сейчас работа над фильмом "Трудно быть богом"?

Алексей Герман: В стадии работы над фильмом "я всем надоел". Снимаю 3 года. Все считают, что это я уже совершенно обнаглевшая тварь. But this is not so, because any object, any box, any glass, it must be done. Мухинское училище, я думаю, за наш счет просто существует. This is the first moment.

Второй момент: это все очень трудно дается, потому что надо подобрать (нрзб) лица. Вот вы, например, не годитесь (здесь никто не годится). They drove from any boarding schools for Shiziks, but you have to play in these scenes, you know? И потом, его зашибить можно мечом там... Они милые вообще очень. He crawls, he himself cannot walk, he crawls crawling like this, says: "Alexey, how is health?"

This is a big problem. Потом, я старый, и мне как-то так не хочется торопиться, понимаете? Вот Саша Капица, есть такой, который придумал всю эту историю с "Ментами", мы с ним дружны вот с таких лет. Он мне говорит: "Леш, у тебя сейчас пауза. Слетай в Ялту, сними мне там за 3 недели серию "Ментов". Я говорю: "Саш, ну зачем же я тебя на старости лет погублю? You will fly there in six months, I will just arrange acne on the face of the criminal. I want to work for myself once in my life calmly, understand? "

There are famous directors, great directors who shot paintings for 10 years. Despite the fact that they had everything. А я, у которого половины нету, или Леонид Ярмольник, ну, это его право, берется за другую картину и бреется, следовательно я его снимать не могу, значит, на 3 - 4 месяца уходит. Так что я должен делать? С дублером пройти все сцены для того, чтобы потом побыстрее работать с ним.

I am waiting for me to be expelled, because I was kicked out of all the paintings. И я как этот анекдот, как фашист, значит, увидел еврея и говорит: "В газовую камеру". He says: "Again to the gas chamber!" Поэтому я все жду, когда меня выгонят. I even wrote a statement, because I have the most important producer, a very good person, began to say: "How do we get money back? We spent so much." Я говорю: "Я такой знаменитый, меня так все любят в мире (вот французы меня обожают). И мы столько денег заработаем..." Всю ночь не спал, наутро попросил о встрече. Встретились мы на дамбе, там, где я снимал. Я привез карандаш, бумагу и сказал: "Никто этого смотреть не будет. Никому это не интересно. Интересно совершенно другое кино. Ничего вы на мне не заработаете. Я вам все наврал. Единственное, что я могу сделать - вот бумага, вот карандаш, и я пишу заявление об уходе. Берите другого режиссера. Он сделает кино, которое, может быть, кто-то будет смотреть. Еще не поздно". But they refused me. Он так подумал-подумал и сказал: "Надо добавить денег на рекламу". И это правда, потому что если сильно разрекламировать, то пойдут.

Victor Rezunkov: Thank you. В заключение передачи традиционно мы, журналисты, подводим итоги нашей беседы. Слово Марине Кореневой.

Марина Коренева: Ну, мне вспоминается начало нашего разговора, когда Алексей Юрьевич сказал, что он время от времени оглядывается, есть ли у него хвост. Мне кажется, что он может быть спокойным - с хвостом у него все в порядке и будет в порядке еще долго.

Виктор Резунков: Теперь итоги подведет Елена Герусова.

Елена Герусова: Думаю, в данном случае, нам не надо подводить итоги. И единственное, против чего я внутренне протестовала во время нашей беседы - Алексей Юрьевич все время говорил, что он старый человек. Потому что это не так. Потому что, во-первых, говорят, что нет старых людей,- люди есть изжитые. Очевидно, что в данном случае это абсолютно не так. И кроме того, вот эти 65 лет - ведь время действительно изменилось, и в наше время 65 лет - это вовсе не старый человек. Может быть, зрелый, может быть - мудрый.

Алексей Герман: 65 лет... нет, это скверный возраст. Уже это нехорошо.

Виктор Резунков: Я хочу добавить со своей стороны буквально два слова. Все-таки я поздравляю вас с наступающим юбилеем. Я уверен абсолютно, что Алексей Юрьевич еще спокойно совершенно, не спеша, в том же темпе закончит все-таки этот фильм. Я думаю, что это будет главным стимулом, по крайней мере, чтобы даже не допускать каких-то там грустных мыслей, те, о которых...

Алексей Герман: Я хотел бы, чтобы, тем не менее, то, что я говорил, как-то повторилось и услышалось. И я убежден, что картину "Хрусталев, машину!" не показывали не потому, что она такая некассовая. Я почему-то вдруг не получил деньги на печать копий, действительно. Почему-то вдруг все обещанные мне активные товарищи из "Госкино", которые должны были ездить по городам, исчезли, и занимался этим один Евгений Прицкер(?), наш редактор, который возил эту картину в Инту там, в Тольятти. И, кстати, бывали полные залы первые 2 - 3 дня. Ну, она не кассовая картина, но она и не должна была быть кассовой.

Это была картина... потому что я стыдом исходил из-за того, что мы никогда не поставили Шаламова, мы никогда не поставили Солженицына, мы никогда не поставили Домбровского. Но должен же я как-то, хотя бы в жанре Гоголя, был на это ответить, на эту эпоху, что же это было такое. И я путано, так сказать, из сердца это дело выдергивая, это делал. И я говорю это, потому что я тогда решил тоже, что я умираю (что-то у меня там было с сердцем). И я решил вот сделать фильм-прощание. Потому что там моя семья - папа, мама, домработница...

Victor Rezunkov: Thank you.