Колыбель качается над бездной

Сегодня исполняется 109 лет писателю Владимиру Набокову Владимир Набоков родился в 1899 году. Дата, отмечаемая сегодня, тоже кончается на 9. Есть определенная логика в некруглости цифр для рассуждений о писателе, занявшем неконвенциональное положение - не внутри, а все-таки между русской и мировой литературами: круглым датам такие судьбы сопротивляются.

Что сближает бабочек и литературу? И то и другое исчисляется экземплярами. Бабочкам, как известно, еще и неведома усталость, в смысле совершить трансконтинентальный перелет. Алфавиты всех существующих языков вкраплены в их крылья.

Набоков не принадлежал ни к лишним людям, ни к людям «лунного света», несмотря на порой сомнамбулическую вязкость его прозы. Он не был ни отверженным, ни изгоем. Наивысшим лиризмом у него наполнены строки, которые как-то снимают вопросы, был ли он антисоветчиком (как же ему, эстету, не быть), вписывался ли он в эмигрантскую среду (с кем ругался и кого обижал), был ли эротически одержимым и т.д. «Добросовестно скрипит под его валенками снег… Вспышки ночных зарниц, снимающих в разных положеньях далекую рощу…» Всякий, кто впервые для себя открывал его прозу, помнит ощущение стыдливости и съедобности набоковских словечек, порабощающего волю дробления света, ошеломительных ракурсов и обманов видения - сквозь веки, неверные сплетения утренних теней.

Не изгнанником он был, а признанником. И англоманом - урожденным. Он появился на свет в Петербурге в 1899-м, эмигрировал в 1919-м. Придумывал себе псевдонимы: Владимир Сирин, Василий Шишков. Словно в доказательство того, что творчество - это способность к разучению, переселившись в 1940-м в США, перешел на другой язык, отказываясь не от языка высоко им чтимых Гоголя и Толстого, а от кровного наречия. Память, настроенную на один лад - музыкально недоговоренный русский, приходилось настраивать на другой, английский и обстоятельный.

Преподавать ему приходилось еще в юности. Позже, в Берлине, он обучал то языкам, то искусству игры в теннис. Семь лет преподавал в скромном Уэлсли-колледже в Массачусетсе, без малого 18 - в Корнеллском университете штата Нью-Йорк.

По традиционно русской классификации его можно безоговорочно отнести к здоровым авторам. Теннисист, шахматист, энтомолог (специалист по чешуекрылым насекомым, то есть бабочкам) и стилист (буде это слово правильно понято в наше время) первостатейный.

«Мы все слыхали стон теннисиста, когда, на краю победы, промазав легкий мяч, он в ужасной муке вытягивается на цыпочках, откинув голову и приложив ладонь ко лбу…» По-бунински Набоков - певец молодого лета, замши, шелка и цветочной пыльцы. По-прустовски - замкнутый педант, ретроспективно упорядочивающий свою память. По-кафкиански - визионер, имевший несчастье родиться на стыке веков. По-бродски - слегка утомленный мэтр изящной словесности. Объявляющий Сервантеса глиняным идолом академической традиции, а Достоевского - автором полицейских романов. Трудно найти, пожалуй, писателя с художественными предпочтениями столь же директивными, сколь и латентными: благодарные потомки, не разберясь, в чем дело, валили на него ту же «достоевщину» и то же эпигонство.

Кощунственный для того времени антифрейдизм (с чьей же подачи теперь звучит ироническое «привет Фрейду»?) Набокова был, возможно, продиктован высшим поэтическим смыслом. Даже свои интервью он превращал в акт литературы. Какое бы издание ни задавало вопросы, а это были The New York Times, Playboy, Vogue и Le Figaro, он, предлагая игру в одни ворота, отвечал исключительно в письменной форме.

Попытки поделить произведения Набокова по принципу русскости («Машенька», «Дар», например, с одной стороны, и «Камера обскура», «Приглашение на казнь» - с другой) - занятие с неизбежным результатом: в какую сторону качели ни качнуть, все равно будет запущен маховик детской памяти. И как невозможно приструнить вечного ребенка Пушкина, так мастер слововкусия, парафраз, аллюзий и оптических фокусов Набоков скрывается за игрой языка. Ведь творчество - это продолжение детской игры. И оттого чуждается он литературы больших идей, и потому предпочитает холоду русского космизма прустовское варенье, бунинскую пыльцу, кафкианский миметизм, бродскую рефлексию.

«Колыбель качается над бездной» - так начинаются «Другие берега» Владимира Набокова. Чтобы пробиться в вечность, нужно просто вернуться к пограничной полосе младенчества, утонченной настройке осязания. Поэт с микроскопическим зрением ребенка, эмигрант, или скорее межгалактический скиталец, на чужбине, как пишут, не обзаводился собственными домами. В США жил в съемных и казенных апартаментах, в Монтре - в гостинице. Как полагается великим, он обитал в Terra Inсognita, в зоне экстерриториальности.

05.05.2008 / ДМИТРИЙ РЫСАКОВ Материал опубликован в "Газете" №81 от 05.05.2008г.