1937: Большой террор

Из событий 1937 года 12 из 15 экспертов и читатели выбрали массовые репрессии в СССР, известные в литературе как "Большой террор". Их начало относится к 23 января, когда в московском Доме Союзов открылся судебный процесс против "участников троцкистского параллельного центра".

Из газеты "Правда" от 24 января 1937 г.:

"Вчера в Москве начался открытый судебный процесс по обвинению группы сторонников Троцкого - Пятакова, Радека, Сокольникова и других - в тягчайших преступлениях, включая измену Родине, шпионаж и диверсии в интересах иностранных государств".

В руководстве партии и прежде находили "врагов народа". Но впервые их обвиняли не в "антипартийной деятельности", а во вредительстве и шпионаже. 30 января 13 из 47 обвиняемых были приговорены к расстрелу.

Из стихотворения десятиклассницы
Евы Нерубиной в газете "Известия"
от 1 февраля 1937 г.:

"Трижды презренные, мерзкие гады,
Смертью посмели кому угрожать.
Нет, не дождетесь вы больше пощады.
Суд вам один - как собак, расстрелять!"

Из приказа наркома внутренних дел Ежова от 30 июля 1937 г.:

"Приказываю с 5 августа во всех республиках, краях и областях начать операцию по репрессированию бывших кулаков, активных антисоветских элементов и уголовников... Все репрессируемые разбиваются на две категории. К первой категории относятся все наиболее враждебные из перечисленных выше элементов. Они подлежат немедленному аресту и по рассмотрению дел на тройках - расстрелу".

Намечалось расстрелять 73 тысячи "врагов народа". На местах сразу же развернулось "соцсоревнование" за перевыполнение этого плана.

Из речи Н. Хрущева на Московской партконференции 5 июня:

"Пусть знают враги, что, как бы глубоко они ни сидели в своих норах, мы разоблачим и уничтожим их, сотрем врагов всех до последнего в порошок и развеем их пыль по ветру, чтобы и следа не осталось от этих проклятых изменников".

Из газеты "Известия" от 21 августа 1937 г.:

"Как-то утром путевой обходчик К. Романюк заметил недалеко от железнодорожной линии подозрительного человека и сразу же сообщил о нем в органы НКВД. Человек оказался матерым агентом польской разведки, засланным для совершения диверсии на железной дороге. Романюку вынесена благодарность; нужно отметить, что за последние два года он и члены его семьи разоблачили 16 диверсантов и расхитителей социалистической собственности".

Из шифрованной телеграммы ЦК обкомам партии от 10 января 1939 г.:

"ЦК ВКП(б) разъясняет, что применение физического воздействия в практике НКВД было допущено с 1937 года с разрешения ЦК. Известно, что все буржуазные разведки применяют физическое воздействие в отношении представителей пролетариата... Спрашивается, почему социалистическая разведка должна быть более гуманна?"

Добытые пытками и обманом признания должны были убедить мир в правоте сталинской теории "нарастания классовой борьбы".

За два года "Большого террора" (1937 - 1938) только по политическим статьям расстреляны 681692 человека, миллионы оказались в лагерях. 9 декабря 1938 года Ежов был снят со своего поста и вскоре казнен. При его преемнике Берии массовые репрессии пошли на спад.

Стахановская вахта палачей

Виктор ТОПОЛЯНСКИЙ

1937-й - лишь символ "Большого террора". Началом его можно считать декабрь 1934-го (убийство Кирова), финалом - конец ежовщины. После этого репрессии не прекратились, просто стали менее явными. 1937-й - символ еще и потому, что после ХХ съезда именно об этом годе заговорили, как о периоде жесточайшего избиения старых партийных кадров, стыдливо умалчивая о последующих репрессиях. В Советском Союзе не было семьи, которую не затронул бы "тридцать седьмой". В 1992-м, когда стали доступными закрытые прежде архивы, выяснилось, что на каждый город, район, область в то время выделялась разнарядка, предписывавшая, по каким статьям какие категории людей нужно посадить. В архивах сохранились и многочисленные просьбы с мест разрешить перевыполнить эти планы и арестовать побольше "активных троцкистов". Так снизу, стихийно возникало стахановское движение палачей.

В нашей семье посадили дядьку - мужа тети. Он был крупным инженером конструкторского бюро Туполева, которое попало в зону в полном составе. В 35-м году он, единственный из нашей родни, получил отдельную квартирку на Плющихе - две смежные комнаты и крошечная кухонька, на которой мы едва помещались с братом. Дядю арестовали в начале 37-го и отправили на строительство канала Москва-Волга, где он быстро дошел до полного истощения. Тогда его, полупокойника, вышвырнули из лагеря, чтобы не хоронить за казенный счет. Приехав в Москву, он очень быстро умер.

"Большой террор" тридцать седьмого практически ничем не отличался от "красного", практиковавшегося в восемнадцатом. Вместо обещанного мира народам была провозглашена идея перманентной революции - гражданская война, спровоцированная вождем. Теперь, в 1937-м, в концлагеря прежде всего отправлялись те, кто вместе с Лениным устанавливал советскую власть. Они должны были уступить место сталинской номенклатуре.

Для нормального человека эти репрессии были бессмысленны, но, если следовать логике абсурда, - обоснованны. Большевики создали опирающуюся не на разум, а на эмоции логику аффекта. В сочетании с их вероучением, где каждая христианская заповедь трактуется с точностью до наоборот (не "Чти отца своего", а "Убей отца своего" или хотя бы "Донеси"), она объясняла необходимость репрессий. Если цель оправдывает средства, значит - революция требует жертв. С их числом можно не считаться и в смысл происходящего не вдумываться. Доносить на друга. Отрекаться от родителей. В этой вывернутой наизнанку системе ценностей аскеза зла становится большевистским добром. В этом - психологические корни "Большого террора".

37-й год можно считать пиковым в создании советской цивилизации. Годом ранее Сталин объявил, что социализм в СССР построен. Впрочем, вместо обещанного земного рая была создана система древнеегипетского рабства. В пиковую пору репрессий созрел новый "хомо советикус". Изменился сам психический строй человека. Даже тот, кто счастливо избежал репрессий, жил в постоянном ожидании катастрофы, под гнетом страха. Как-то мне попалась запись Глеба Кржижановского, едва ли не единственного человека, с которым Ленин был на "ты". В ней сказано: "В 1937-м году, когда я ожидал ареста, я на всякий случай уничтожил записку Ленина..." Оказывается, и он так же, как все, ожидал ареста. После этого дикого психологического напряжения даже Великая Отечественная война многими была воспринята с облегчением.