Из головы вон

В прокате - фильм-лабиринт Чарли Кауфмана «Нью-Йорк, Нью-Йорк» Драматург Чарли Кауфман дебютировал в режиссуре головоломкой, которая на первый взгляд не имеет решения, а на второй - ломается сама.

Из каких бы соображений отечественный прокатчик ни переименовал опус Чарли Кауфмана «Синекдоха, Нью-Йорк» в «Нью-Йорк, Нью-Йорк», важная для фильма тема удвоения всяко отыграна. Нам же наконец можно не делить Кауфмана на два. На сей раз он чудит самостоятельно, являя всем желающим, каково это - "быть Чарли Кауфманом".

До сих пор сценарии этого нетипичного голливудца ставили Спайк Джонзи («Быть Джоном Малковичем», «Адаптация») и Мишель Гондри («Звериная натура», «Вечное сияние чистого разума»). Незамутненному Джорджу Клуни достались наиболее членораздельные «Признания опасного человека».

Первое впечатление: наверное, для нас всех было бы лучше, если бы его сценарии по-прежнему адаптировали Джонзи с Гондри. Или кто-то, кому слово «интеллектуал» приятнее употреблять через дефис с каким-нибудь менее витиеватым словом. Что-нибудь вроде «интеллектуал-затейник». И еще: волнующее ощущение, будто ты застукал автора за созерцанием собственного пупка, все-таки не из тех, что ждешь, считая дни до премьеры.

Сюжет дает Кауфману возможность собрать на площадке бесподобную актерскую кучу-малу, удваивающуюся и даже утраивающуюся по ходу действия. Им, впрочем, приходится играть Филиппа Сеймура Хоффмана, даже дамам. Дело в том, что все они обитают в голове театрального режиссера Кейдена Котара, которого играет Хоффман, и вне его воображения самостоятельного значения поначалу не имеют.

Котар подвержен всевозможным болячкам и боится умереть прежде, чем поставит нечто «честное и печальное, как сама жизнь». Конечно, имеется в виду жизнь самого Котара. Жена Котара пишет маслом картины, которые можно разглядеть только в микроскоп, а у их малолетней дочки зеленые какашки. Но это нормально. Странность и дичь Кауфман подает как нечто само собой разумеющееся. Здесь живут в домах, объятых пламенем, и занимаются домашними делами и любовью под треск горящих обоев.

Когда жена сбегает за славой в богемный Берлин, прихватив дочку, несчастный муж и отец получает кучу бесплатных денег на постановку шедевра и принимается ставить свою биографию. А это, знаете ли, требует грандиозной декорации. Обычная сцена тут не годится, и Котар возводит в гигантском ангаре копию Нью-Йорка, которая с годами превращается в склад его памяти и в конечном итоге в кладбище его страхов и тревог.

Котар подменяет реальность своим восприятием, набором образов, которые им владеют, и не замечает течения лет. В своем поиске этот пухлый диктатор впадает в ересь буквального, дотошного повторения жизни и громоздит мертвые подобия, которым противостоит самозарождающаяся и выходящая из-под режиссерского контроля жизнь персонажей и актеров. Угнаться за жизненным потоком он не в состоянии, как Ахиллес за черепахой, поскольку невозможность жить здесь и сейчас вообще свойственна человеческой натуре.

Котар банально застрял, постановка буксует. Его актеры стареют, им находят дублеров, и вот уже самого режиссера заменяет актриса, игравшая уборщицу, которой когда-то притворялся Котар. Уф. Герой Кауфмана противостоит теории хаоса как настоящий классический художник. Такому положено верить, что искусство несет гармонию и порядок, и с верой в это умереть.

Внешне запутанный фильм Кауфмана едва ли можно назвать мрачным. Как всякая игра ума, он отвлечен от эмоций. Единственный напрашивающийся вопрос к режиссеру: "Эй, голова! А как отсюда выбраться?" - Кауфман игнорирует. Да и за какую косицу, в самом деле, выдернуть себя из собственной головы?

09.04.2009 / ВЕРОНИКА ХЛЕБНИКОВА Материал опубликован в "Газете" №63 от 10.04.2009г.