Город отложенной смерти

Вычеркнутый день

В Грозном продолжается война - гораздо более страшная, чем обычные боевые действия. Здесь может выстрелить каждый куст, каждый камень, и под каждым метром улицы может оказаться фугас. Вычеркнутый день КАЖДЫЙ понедельник совещание командиров сводного мобильного отряда МВД России начинается с минуты молчания. В городе идет настоящая охота на милиционеров, и, по словам командира отряда полковника Анатолия Литовкина, это очень напоминает конец первой войны. Цифры потерь сопоставимы с зимними, когда шел штурм города. Тогда, за январь и февраль, отряд потерял 30 человек убитыми. Я видел, как милиционеры покупают воду на рынке: один расплачивается, а трое, повернувшись к толпе, водят стволами автоматов в разные стороны. Только за одну неделю на рынке были убиты четверо ребят. Ходили за продуктами по двое, без прикрытия. К ним просто подошли сзади и в упор выстрелили в затылок. Или вот еще сюжет. На блокпосту останавливают для проверки машину. Просят открыть багажник - и тут же раздается мощный взрыв. Погибли все, в том числе и водитель. Его жена позже рассказала, что кто-то из знакомых попросил мужа перегнать машину и даже заплатил вперед сто рублей - деньги, по здешним понятиям, немалые. Милиционеры рассказывают, что город нашпигован фугасами, заложенными заранее. Можно сто раз проехать по улице и подорваться в сто первый - если цель покажется подрывнику стоящей. Именно так месяц назад погибли сибирские омоновцы и приехавший к ним журналист из Тюмени. Подземные инженерные коммуникации не контролируются, а значит, боевики могут не только свободно передвигаться под землей, но и минировать дороги, не появляясь на поверхности. Назвать Грозный освобожденным городом нельзя - освободителям, как правило, нет нужды превращать в крепости все места своего пребывания. Грозный состоит из развалин, блокпостов и нескольких укрепленных зданий - островков безопасности, очень, впрочем, ненадежных. «Пошли, покажу кое-что», - говорит офицер. Метрах в двадцати от здания, где укрепился мобильный отряд, ограждение из колючей проволоки, а на ней табличка с надписью «Мины». Милиционер спокойно преодолел заграждение и пошел по горам битого кирпича и стекла. Несмотря на его заверения, что дорогу он знает, лезть через колючку очень не хотелось, и каждый последующий шаг давался с трудом. Еще через двадцать шагов - дерево, в ветвях которого оборудована позиция. Отсюда несколько дней подряд снайпер обстреливал здание из бесшумной винтовки, пока, наконец, его не засекли. Таких позиций вокруг сколько угодно - Грозный когда-то был очень зеленым городом. В 21.00 милиционеры покидают улицы и уходят в глухую оборону. Комендантский час продолжается до 6 утра - в это время бойцы стреляют по всему, что движется. По ночам боевики и милиционеры как бы меняются местами: одни нападают, другие отстреливаются. Нас обстреливали каждую ночь, часто по нескольку раз. Начиналось обычно с полуночи. Сначала раздавался оглушительный грохот рвущихся мин и автоматные очереди - в ответ бойцы начинали поливать из пулеметов окрестности, чаще всего наугад. А когда работает снайпер, ощущение такое, будто кто-то шутя бросает в стены камешки. В ответ на вопрос о ночном патрулировании полковник посмотрел на меня с каким-то удивленным интересом: «Можно, конечно. Правда, при этом потерь станет больше на два порядка. А бронетехники у нас нет - милиции не положено. А и была бы - на ночных улицах сожгут элементарно. Главная моя задача - сберечь людей, а что ничего мы здесь не добьемся - без вас знаю». В Грозный продолжают проникать боевики - обойти охраняющие самих себя блокпосты не составляет никакого труда. При необходимости не понадобится даже штурма - все, кому нужно, уже в Грозном. Для сравнения: летом 1996-го личный состав федеральной группировки в городе насчитывал 14 тысяч человек, сейчас - от силы шесть с половиной. Милиционеры говорят, что уже сегодня они не могут свободно передвигаться в Заводском и Кировском районах, а в пригородной Первомайке боевики с автоматами расхаживают по улицам совершенно свободно. В Первомайке людей с автоматами встретить не удалось, зато там я познакомился с Ахмедом. «Воюют нормальные ребята» АХМЕД кормит две семьи - занимается извозом на старых «Жигулях». Его рассказ есть смысл привести полностью. «Воюют разные люди. Есть арабы с неграми - хаттабовская команда (ругательство) - из-за них и началась новая война, все наши их ненавидят. Есть те, которым просто нечем больше заняться, а кушать хочется. Но их и ваххабитов осталось мало, многих убили, а новые к ним не очень-то идут. Масхадов? Он никто (ругательство). Раньше-то он был против арабов, но они его здорово напугали. Перед войной все выступал по телевизору, надо, говорил, защитить родину. Как будто без него не знаем... Эта война страшнее первой - больше разрушено, больше убито, значит, больше денег заряжено. И вот еще что: на эту войну ушло воевать людей раз в десять больше, чем на первую. Большинство тех, кто воюет, - нормальные ребята. Они пошли мстить - за свои семьи, за свои дома. К нам в Катыр-юрт пришли ваххабиты - мы стали просить, чтобы они ушли, а они нам: мы сейчас вызовем на вас огонь русских, и селу вашему конец. А русские (ругательство) дали коридор, а когда люди пошли, ударили с воздуха. Вот ответь, только честно: если с тобой, не дай Бог конечно, случилось бы такое, ты остался бы дома? Молчишь? То-то же...» До войны он строил коровники в России и считает советские времена лучшими в своей жизни. Сейчас у него поврежден позвоночник и нарушен слух. Ахмед говорит, что не воевал. Разговор при свече ЛЕТНЕЕ солнце заливает грозненские развалины каким-то особенно ослепительным светом. Редкие прохожие стараются как можно меньше ходить по улицам, но во дворах жизнь продолжается. На кострах кипят кастрюли и чайники, на солнцепеке на уцелевших балконах греется в тазиках вода. Вода в городе - дефицит, ее развозят в бочках, газ подается в очень редкие дома, электричества нет совсем. Этот сталинский дом в центре был когда-то элитным. Даже сейчас он хранит следы былой ухоженности, а надписи на стенах (стихи и фразы - сплошь на английском и без ошибок) свидетельствуют об уровне бывших жильцов. Теперь от дома уцелела примерно половина, а жить можно только в нескольких квартирах в крайнем подъезде. Здесь и живут люди, и еще в подвале, в котором во время налетов прятались четырнадцать человек. Сейчас в подвале осталась лишь тетя Галя. Ей 74 года, у нее отказали ноги, и ее время от времени выводит погреться на солнышке соседка Аза Шамилева. Вместе с Азой спускаемся в подвал. Тьма кромешная, идем на голос. По случаю гостей тетя Галя зажигает свечу и с трудом садится в железной койке. Галина Ивановна Кавенчук - бывшая учительница и коренная грозненка. Ее квартира цела, но выходит окнами на улицу, и жить в ней из-за ночных обстрелов опасно. «Холодный подвал с крысами и несколько тряпок - вот и все, что осталось у меня в итоге. Я думала, что бомбежки - самое страшное, но, как оказалось, есть вещи пострашнее. Когда кто-то из соседей закричал, что на развалинах цирка ходят русские солдаты, все мы бросились во двор - встречать своих. А «свои» вошли в мою квартиру и всю мебель, телевизор и холодильник изрубили топором - зачем? У нас в подъезде было трое мужчин - всех забрали с собой, сказали на два дня, для проверки. Сашу забрали, моего сына, чеченца Магомеда, мужа Азы, и ингуша Бицоева. Это случилось пятого февраля - с тех пор мы о них больше не слышали. Если их взяли как боевиков, то тогда пусть и нас с Азой забрали бы... Это была 205-я Буденновская бригада, я специально спросила у одного солдата. Где теперь Сашу искать, может, вы мне поможете? А вы не смейте деньги оставлять - у меня все есть». Омоновец, вместе с которым мы пришли, пряча глаза, пробормотал что-то вроде «разберутся и отпустят». Я все же оставил деньги и быстро ушел. Было отчего-то очень стыдно.

КАЖДЫЙ понедельник совещание командиров сводного мобильного отряда МВД России начинается с минуты молчания. В городе идет настоящая охота на милиционеров, и, по словам командира отряда полковника Анатолия Литовкина, это очень напоминает конец первой войны. Цифры потерь сопоставимы с зимними, когда шел штурм города. Тогда, за январь и февраль, отряд потерял 30 человек убитыми.

Я видел, как милиционеры покупают воду на рынке: один расплачивается, а трое, повернувшись к толпе, водят стволами автоматов в разные стороны. Только за одну неделю на рынке были убиты четверо ребят. Ходили за продуктами по двое, без прикрытия. К ним просто подошли сзади и в упор выстрелили в затылок.

Или вот еще сюжет. На блокпосту останавливают для проверки машину. Просят открыть багажник - и тут же раздается мощный взрыв. Погибли все, в том числе и водитель. Его жена позже рассказала, что кто-то из знакомых попросил мужа перегнать машину и даже заплатил вперед сто рублей - деньги, по здешним понятиям, немалые.

Милиционеры рассказывают, что город нашпигован фугасами, заложенными заранее. Можно сто раз проехать по улице и подорваться в сто первый - если цель покажется подрывнику стоящей. Именно так месяц назад погибли сибирские омоновцы и приехавший к ним журналист из Тюмени.

Подземные инженерные коммуникации не контролируются, а значит, боевики могут не только свободно передвигаться под землей, но и минировать дороги, не появляясь на поверхности.

Назвать Грозный освобожденным городом нельзя - освободителям, как правило, нет нужды превращать в крепости все места своего пребывания. Грозный состоит из развалин, блокпостов и нескольких укрепленных зданий - островков безопасности, очень, впрочем, ненадежных.

«Пошли, покажу кое-что», - говорит офицер. Метрах в двадцати от здания, где укрепился мобильный отряд, ограждение из колючей проволоки, а на ней табличка с надписью «Мины». Милиционер спокойно преодолел заграждение и пошел по горам битого кирпича и стекла. Несмотря на его заверения, что дорогу он знает, лезть через колючку очень не хотелось, и каждый последующий шаг давался с трудом. Еще через двадцать шагов - дерево, в ветвях которого оборудована позиция. Отсюда несколько дней подряд снайпер обстреливал здание из бесшумной винтовки, пока, наконец, его не засекли. Таких позиций вокруг сколько угодно - Грозный когда-то был очень зеленым городом.

В 21.00 милиционеры покидают улицы и уходят в глухую оборону. Комендантский час продолжается до 6 утра - в это время бойцы стреляют по всему, что движется. По ночам боевики и милиционеры как бы меняются местами: одни нападают, другие отстреливаются.

Нас обстреливали каждую ночь, часто по нескольку раз. Начиналось обычно с полуночи. Сначала раздавался оглушительный грохот рвущихся мин и автоматные очереди - в ответ бойцы начинали поливать из пулеметов окрестности, чаще всего наугад. А когда работает снайпер, ощущение такое, будто кто-то шутя бросает в стены камешки.

В ответ на вопрос о ночном патрулировании полковник посмотрел на меня с каким-то удивленным интересом: «Можно, конечно. Правда, при этом потерь станет больше на два порядка. А бронетехники у нас нет - милиции не положено. А и была бы - на ночных улицах сожгут элементарно. Главная моя задача - сберечь людей, а что ничего мы здесь не добьемся - без вас знаю».

В Грозный продолжают проникать боевики - обойти охраняющие самих себя блокпосты не составляет никакого труда. При необходимости не понадобится даже штурма - все, кому нужно, уже в Грозном. Для сравнения: летом 1996-го личный состав федеральной группировки в городе насчитывал 14 тысяч человек, сейчас - от силы шесть с половиной.

Милиционеры говорят, что уже сегодня они не могут свободно передвигаться в Заводском и Кировском районах, а в пригородной Первомайке боевики с автоматами расхаживают по улицам совершенно свободно. В Первомайке людей с автоматами встретить не удалось, зато там я познакомился с Ахмедом.

«Воюют нормальные ребята»

АХМЕД кормит две семьи - занимается извозом на старых «Жигулях». Его рассказ есть смысл привести полностью.

«Воюют разные люди. Есть арабы с неграми - хаттабовская команда (ругательство) - из-за них и началась новая война, все наши их ненавидят. Есть те, которым просто нечем больше заняться, а кушать хочется. Но их и ваххабитов осталось мало, многих убили, а новые к ним не очень-то идут.

Масхадов? Он никто (ругательство). Раньше-то он был против арабов, но они его здорово напугали. Перед войной все выступал по телевизору, надо, говорил, защитить родину. Как будто без него не знаем...

Эта война страшнее первой - больше разрушено, больше убито, значит, больше денег заряжено. И вот еще что: на эту войну ушло воевать людей раз в десять больше, чем на первую. Большинство тех, кто воюет, - нормальные ребята. Они пошли мстить - за свои семьи, за свои дома. К нам в Катыр-юрт пришли ваххабиты - мы стали просить, чтобы они ушли, а они нам: мы сейчас вызовем на вас огонь русских, и селу вашему конец. А русские (ругательство) дали коридор, а когда люди пошли, ударили с воздуха. Вот ответь, только честно: если с тобой, не дай Бог конечно, случилось бы такое, ты остался бы дома? Молчишь? То-то же...»

До войны он строил коровники в России и считает советские времена лучшими в своей жизни. Сейчас у него поврежден позвоночник и нарушен слух. Ахмед говорит, что не воевал.

Разговор при свече

ЛЕТНЕЕ солнце заливает грозненские развалины каким-то особенно ослепительным светом. Редкие прохожие стараются как можно меньше ходить по улицам, но во дворах жизнь продолжается. На кострах кипят кастрюли и чайники, на солнцепеке на уцелевших балконах греется в тазиках вода. Вода в городе - дефицит, ее развозят в бочках, газ подается в очень редкие дома, электричества нет совсем.

Этот сталинский дом в центре был когда-то элитным. Даже сейчас он хранит следы былой ухоженности, а надписи на стенах (стихи и фразы - сплошь на английском и без ошибок) свидетельствуют об уровне бывших жильцов. Теперь от дома уцелела примерно половина, а жить можно только в нескольких квартирах в крайнем подъезде. Здесь и живут люди, и еще в подвале, в котором во время налетов прятались четырнадцать человек. Сейчас в подвале осталась лишь тетя Галя.

Ей 74 года, у нее отказали ноги, и ее время от времени выводит погреться на солнышке соседка Аза Шамилева.

Вместе с Азой спускаемся в подвал. Тьма кромешная, идем на голос. По случаю гостей тетя Галя зажигает свечу и с трудом садится в железной койке. Галина Ивановна Кавенчук - бывшая учительница и коренная грозненка. Ее квартира цела, но выходит окнами на улицу, и жить в ней из-за ночных обстрелов опасно.

«Холодный подвал с крысами и несколько тряпок - вот и все, что осталось у меня в итоге. Я думала, что бомбежки - самое страшное, но, как оказалось, есть вещи пострашнее. Когда кто-то из соседей закричал, что на развалинах цирка ходят русские солдаты, все мы бросились во двор - встречать своих. А «свои» вошли в мою квартиру и всю мебель, телевизор и холодильник изрубили топором - зачем? У нас в подъезде было трое мужчин - всех забрали с собой, сказали на два дня, для проверки. Сашу забрали, моего сына, чеченца Магомеда, мужа Азы, и ингуша Бицоева. Это случилось пятого февраля - с тех пор мы о них больше не слышали. Если их взяли как боевиков, то тогда пусть и нас с Азой забрали бы... Это была 205-я Буденновская бригада, я специально спросила у одного солдата. Где теперь Сашу искать, может, вы мне поможете? А вы не смейте деньги оставлять - у меня все есть».

Омоновец, вместе с которым мы пришли, пряча глаза, пробормотал что-то вроде «разберутся и отпустят». Я все же оставил деньги и быстро ушел. Было отчего-то очень стыдно.