We will soon have three hundred years together: premature memoirs

- How would you like to represent you? - we asked Vladimir Kachan.

“Write that I'm the happiest person of April,” said Kachan. - I have a new story at the same time, a new CD and a new role in the theater.

Vladimir Kachan began as a musketeer in the Youth Theater. Then he soloed in the orchestra Leonid Utesov, which subsequently brought him to the bard ranks. Then he served in the theater on Malaya Bronnaya, and from the 91st he works in the "School of the Modern Play". His last role is in the "provocations" of Sergei Yursky.

We publish an excerpt from a new one who has not seen the light of the story of Vladimir Kachan "Smile, now a bird will fly out."

- How would you like to represent you? - we asked Vladimir Kachan. “Write that I'm the happiest person of April,” said Kachan. - I have a new story at the same time, a new CD and a new role in the theater. Vladimir Kachan began as a musketeer in the Youth Theater. Then he soloed in the orchestra Leonid Utesov, which subsequently brought him to the bard ranks. Then he served in the theater on Malaya Bronnaya, and from the 91st he works in the "School of the Modern Play". His last role is in the "provocations" of Sergei Yursky. We publish an excerpt from a new one who has not seen the light of the story of Vladimir Kachan "Smile, now a bird will fly out." Cain here are several photos in front of me. They are made and donated by the photo core of the magazine "Soviet Union". In the editorial office of the magazine we had a concert. Strictly speaking, this cannot be called a concert; They had some anniversary, for some years to the magazine, and right in the editor, in a large room, at the table, who was sitting, who was standing, everyone had fun of the editors as they could. The composer Shainsky was still with us, but he was rather not with us, but with them, he was invited separately, he was like a friend of the editor -in -chief. And the editor -in -chief was the son -in -law of N.S. Khrushchev is adjust. The fun reached the climax when Shainsky was seated by piano and he was asked to sing potpourri from his songs. A small, poorly singing, compensating for this deficiency with a violent temperament, the composer furred slightly on a pillow put on a chair and began. Everyone was slammed and sang along; Apparently, he did not speak here for the first time, and when he reached the popularly beloved hat “to frown, Lada,” all, and especially Adjubey,, in turn, reached ecstasy. A large, wide, reckless, red -faced adjusty, sweeping away everything in its path, set off on a dance. “For me, your laughter is a reward!” He shouted like at a rally. “Lada!” And here, as if putting a point, loudly kissed Shainsky into a bald crown. Shainsky shuddered and cringed, as if from a bullet whistling over his head, leaned toward the keys, but it was difficult to dodge the surge of adjube love, it was constrained by the keyboard space, the song had to be continued, and it was driven by another passionate kiss into the top of the head with a cheerful sound pulled out of the mud of caloshi. We are almost artists, graduates, the fourth year. There are five of us here: Alexander Kaydanovsky, Ivan Dykhovichny, Boris Galkin, Leonid Filatov and me. And everyone is already able to do something, and by what they can do is pleasing to the editors. Here is a separate photograph: Kaydanovsky and I put Pasternak in two voices: "Mel, the mel, the melting throughout the earth to all the limits, the candle burned on the table, the candle burned." It turns out beautifully for us, pure terpy and general mood. But he sings and alone. In general, the fourth course has its own priorities: Galkin reads the best of all, and especially Yesenin, Filatov composes the best, and not only poems, but on this later, the captive “discovered” for himself and for all Denis Davydov, began to compose melodies for his poems and firmly settled in this song field, I became a leader in the field of the author’s song, which then gained strength and gained strength and gained strength and gained strength and gained strength and gained strength and gained strength and It has already turned into a whole movement. “The leader in our hostel,” Lenya remarked sarcastically when we made a TV transfer to his anniversary. This is not true, but let your modesty decorate our faces rumpled by time today. Kaydanovsky also composed, few people know about this. He composed noble and sad romances to the verses of Gumilyov, Voloshin, Bunin. Today I understand that they were simple and impeccable. The poet went to the forefront in them, and Sasha only emphasized his dignity with his singing. By this time it is already clear what the artist Sasha Kaidanovsky is, he is stingy in expressive means, but this is the stinginess of Jean Gaben, when his face is not grimacing, it is often almost motionless, but we still see what he is thinking about, we guess what he feels. And this is his singing - in the shadow of the poet, in the shadow of pronounced words - the same. You, to whom I tell all this, know him as a major film artist, and only a few dozen people know, heard how he sings, but take my word for my word, it was - now I’m looking for a word, and everything is wrong: not, not that, nothing was amazed there; Amazing - also not true, because did not shock; Brilliantly - not true, rather, this applied to Ivan Dykhovicheny; I’ll just say it was more than good. Significantly more. And you really will have to believe me only for the word, because there was not a single professional record left, nothing that could confirm my words; Only the memory remained: about a unique, noble and soft voice, in which there were more overtones than Joe Dassen (I wanted to write "velvet" at first, but then I remembered that Sasha did not digest this epithet); about the strange, no other not like the alien's face; about a pure sound in which there was not a single illogical, fake note; And about the restrained manner, in which more was hidden than in a way. “Today, I see, your gaze is especially sad, and your hands are especially thin, hugging my knees. Listen, far, far on Lake Cheda, the giraffe wanders,” Sasha sang the poems of Gumilyov, and we were carried away to the unknown lake of children, to the country where we were not and will not be, because there is no country. But maybe we will open it, because all life is ahead, so sadness is easy and carefree. After all, it should be somewhere, this country, in which exquisite feelings, bright thoughts and beautiful love rule. And all the time while Sasha sings, we believe in this - but what we believe! - We know that it is and we will still live in it along with our singer-one-year-old singer, much more refined than the giraffe that he sings about. “Graceful harmony and bliss is given to him,” Sasha sings in my memory, and I think how these words are suitable for him. Both Grace and Nega - everything in this singing is - and not only in singing - in himself! And then: "And his skin is decorated with a magical pattern." Yes, yes, of course, there were spots on the skin, well, where without them, and the pattern is wild and disturbing, like the dream of a drug addict. The bizarre pattern of his character is the bliss and spots, grace and cruelty, romance - and a caustic mockery of it is also. He is always ready for a fight, he can hit a person in fairness, and maybe for no reason. However, when we return to the hostel ... No, not after the concert to the editorial office, but before, we return from the Riga station, where we went for wine, and a punks are flying on us, and a knife appears in the hand of one of them, - Sasha clings to the blade and does not change on his face, he squeezes his knife with his hand, and he is already soving blood, and everything is trying to get out of the surprised hooligan. The blade is from Sasha’s hand, but Sasha holds so tightly that he cannot - and then Sasha beats him with his left hand in his face, more and more, and he falls, and then runs away, and the knife remains in the red hand of Sashina’s hand, and Sasha, grinning at his broken arm, and then bandages it with our handkerchiefs. The fight was stopped by the absurd behavior of Cain. Cain is his nickname all the student years and later, too, why - I do not know. Cain killed Abel. And our Cain will then kill Kaydanovsky. Himself. The apparent absurdity of behavior - with a bare hand for the knife - remained in it forever, there was always this readiness for risk, to the game in the point with the death in which death is bankrupt, and all the cards of it, and the next card turns out to be an enforcement; And in the bank - life, and banks it. Kain had two heart attacks, and then - overkill, and on the third he rushed to his lake of children, taking a chance, losing and smiling nobly goodbye. When there was a second heart attack, he and Filatov were simultaneously in the same hospital, in the cardiology center. Leni has a stroke, Sasha has a heart attack. Sasha was already slightly walking, and Lenya was not yet. Lenya says: "Let's make a program about Solonitsyn." He meant his program "to remember." Solonitsyn and Sasha are closely interconnected by Andrei Tarkovsky, so it is logical if Sasha takes part in such a program. And Sasha answers him: “But it does not seem strange to you that the two half -traps will make a film about the whole? ..” cynicism? But how. But only absolutely merciless and to yourself. He is all like that, the stains on the skin intertwine the led pattern to him. He met us with his son on Kalininsky Prospekt. “Let's go,” he says, “I will show you on the video of my“ Kerosynstant ”. He already set the films at that time. Let's go. My son was twelve to twelve. What is serious for him and is not quite indifferent to his son, it seems that he then tells me, as he understood some episodes, and I understand that Sasha has reached the result. For all guests, “Remember me”, which he did not like, small and black and black, he said: “Forget me.” Lonely and still, the insatiable longing for the lake of children, on the banks of which you love and I have nothing to explain this photograph, in which we are sitting together on the table, the candle was burning, that every man is worth the woman with which he lives. Women who do not like it at all - we mean something that there are coincidences, and then they threaten to go into a sustainable psychopathy, which we call love when (here is the song!) "Once we met a huge bonfire of love." Having named love with a stable psychopathy, in fact he is a romantic, and if he met only one love in life, and then not his own - Leni and Nina, he would have believed in it blindly, unconditionally and doused with tears of emotion. I will not sing about how to “flare up a bonfire of love”, and it does not seem to be that they met a secretly nine (!) Years, and no one, even the closest friends, were not suspicious of it The test has died under the pressure of this time, and even in a registered marriage, and then it is impossible to burn the old bridges and began to live together for many years in advance. And for four hours, Nina is always there, lying on the table in the poems "Love for three oranges", Parafraz from Karlo Gozzi. Successfuls are ready for everything and do not guarantee anything, and many of them do not believe it! The medical institution suspected cancer, and one of its deadly forms, without a chance of survival, Nina said: “No! He has nothing of this! I know! "The doctors did not know, but she knew! And her rightness was then confirmed. And the doctors easily as if there was nothing, they said:" Ah! Well, thank God, we congratulate. "You will read this fairy tale -" Love for three oranges. "Or the first part of his next play" Lisistratus ". The cheerful playfulness and even the maneuverability of some lines at a time when life rings in the middle of a river called Styx, not knowing what shore to bend. I will answer Lenya, and Nina has fun in their house, no sadness, no painful expectation of the operation, no inferiority or inferiority! Filatov’s “To remember” and so in this water, she is the first and most grateful listener of what he writes to the coming friends - Zadornov, Yarmolnik, Rosenbaum, to me ... she listens to the tenth time - in funny places, and in touching, and in touching. And he will, laughing, and for him, and for him, as he gets a good mood, when I come, when I come with Misha The crest of his artistic career to help him, so that he would not lose hope in the Bulgakov play and other favorite roles to be with him all the time, while he was ill and on those crisis days before the operation, he wrote: “Get up, artist, you have no right to die. Get up, artist, you are a professional! You won’t die without playing the finale. "Now, God will not, the finale is not soon, and the authorship in this hope belongs not only to the brilliant surgeon Jan Moisyuk, who did the operation, but also, of course, Nina. So: mistress, wife, nurse, nurse, nurse, nurse and driver of the Zhiguli - what else should be intelligent. At the same time, I believe that I will not abandon me with a poet that I will not abandon me ... And they have recently got into a complimentation, because these are happy moments From this, it is better to live today, and if it turns out, the prose version of the Filatov television program will be released, only with a small addition: “About the living” ... Oh, what is the version! Nevertheless, eight programs, and we still managed to do it, and one of them was about Nina Ruslanov ... We have not seen her for a long time-almost from the student years, well, and there were accidentally two or more times, and then I suggested that she do about her, and we talked, which is called densely. It turned out that she lives in the same house, the entrance to them with the theater school. Family, someone later told me that if the table was not just vodka, but vodka, for example, “Dovgan”, and besides, it could become a hidden advertisement, which was usually paid to me. Михайлов, Петров, Харламов? Так вот, это тот самый Петров. На торжестве выступили два представителя фирмы "Довгань", которые рассказали о своих сомнениях по поводу выбора подарка. Долго думали, мол, что же такое Володе подарить, и наконец решили (тут они вынули толстый-претолстый фолиант) подарить... Библию. "Ну что ж, хороший подарок, недорогой, но со значением", - подумал я... и поспешил, потому что один из дарителей закончил: "Библию с автографом самого Довганя"... <...> Поэтому мысль о возможных инвестициях в мою программу со стороны фирмы, глава которой расписывается на Библии и фотографируется на водку, не могла украсить собой мое скромное воображение. Я не очень деловой человек, ну а Русланова - тем более! Ни одного своего достижения: ни званий, ни премий, ни триумфов она не обернула в свою пользу. Я уже говорил, что входить в рынок, будучи обремененным идеалами, - трудно. А она с идеалами, непрактичным грузом, висящим на легких ногах благополучия. Идеалы, знаете ли, мешают свободе маневра, поэтому ни богатства, ни машины, ни бриллиантов, ни норковой шубы у Нины нет. Есть скромненькая квартирка, в которой она живет вдвоем с дочерью, ежемесячная зарплата в театре, которую получает в день американский мусорщик, да гонорары за нерегулярную работу в кино. <...> "Все России верны, всем взаимности нет от нее", как высказался однажды поэт Юрий Ряшенцев. <...> Он еще там же написал: "Всем вам счастья, друзья, ну а с горем - не будет проблем". Нина хлебнула горя предостаточно. Начиная с детдомовского детства жизнь не переставала ее колотить. И она научилась обороняться. Держать удар. Научилась быть сильной и временами даже вредной. Поэтому у нее репутация "сложного человека", своенравного. А вы попробуйте-ка быть простым человеком с легким характером, имея за плечами такую судьбу. Ведь надо было выжить и стать той Руслановой, которую знают как одну из лучших актрис той самой любимой России, от которой нет взаимности. Поэтому так... Вот такой характер... Конечно, Русланова - стихия, по сравнению с которой тайфун "Торнадо" - легкий майский ветерок. Легенда о том, что она правой рукой может нокаутировать плотного мужика, тоже выросла на реальной почве. Да, был такой случай, причем с милиционером, который привычно хамски с ней разговаривал. Все это есть, но ты одна, и надо растить дочь. И еще - свой талант. А таланты ведь у нас как растут? Да как сорняки: упрямо, дико и с колючками, вопреки всему. (...) А ведь у нее не просто талант, у нее редчайшая его разновидность - талант интуитивный. Если она и не знает, как играть, то догадывается. У нее редкое чутье на правильную форму, на юмор, на возможное проявление любви. "А откуда любовь-то в этих обстоятельствах?" - спросите вы. А оттуда, что ей вовсе не хочется быть сильной, она вовсе не "битая тетка", как может показаться, а женщина, которой хочется быть слабой и нежной, но жизнь не дает ей шанса быть такой. Я помню, я знаю, я видел, какой неожиданно мягкой, женственной и красивой может быть Нина Русланова. Вы только перестаньте выпалывать ее, как сорняк, окружите ее нежностью, растопите в любви, и тогда!.. Вы увидите... Мы пришли к ней домой. Она, хоть и знала о встрече и съемке - все равно поначалу держалась напряженно и настороженно, готовая к отпору в любой момент. Но постепенно оттаяла, почувствовала, что никто ее не обидит сегодня, и вот мы сидим, выпиваем, балагурим и на камеру уже не обращаем никакого внимания; а если что-то не то проскочит - вырежут при монтаже. Я беру гитару и пою ей песню с надеждой - еще поднять наше, ее настроение, песню, в которой про нас - высшая правда: Когда-то в юные года Нам ворон каркнул: никогда, Но не случилось ни черта Того, что он накаркал. И есть на свете чудеса, И есть на свете - паруса, И море есть, которое не значится на картах! Да-да, то самое, которое озеро Чад с Кайдановским, которое было в нашей жизни и которое всегда есть у нас, что бы ни случилось. Как мечта, или нет - высокая уверенность в том, что мы все-таки верно живем и себе не изменяем... - Мой друг, какая благодать - жить, восхищаться, рифмовать. Не покупать, не продавать, давай содвинем рюмки. Четыре - сбоку, ваших нет, нам вместе скоро триста лет, Но в душах тот же вольный свет, мы нынче - снова юнги, - пою я, и лицо Нины светлеет, и мы сдвигаем рюмки, и Саша вытирает с усов "непрошеную слезу". Съемка закончена. Мы выходим на улицу, идем по переулку Вахтангова, мимо нашего училища, путем нашего театрального детства, к Арбату. Хохочем, валяем дурака... Саша в Нининой шапке, которую она на него в шутку нахлобучила, я в расстегнутой куртке и Нина - в розовом пальто за пятьсот рублей... Полностью повесть Владимира Качана будет напечатана в журнале "Октябрь" (№ 4-5)

Cain

ВОТ ПЕРЕДО мной несколько фотографий. Они сделаны и подарены фотокором журнала "Советский Союз". В редакции журнала у нас был концерт. Строго говоря, концертом это назвать нельзя; у них был какой-то юбилей, сколько-то лет журналу, и прямо в редакции, в большой комнате, за столом, кто сидя, кто стоя, все веселили редакцию, как могли. Еще с нами был композитор Шаинский, но он скорее был не с нами, а с ними, его пригласили отдельно, он был вроде другом главного редактора. А главным редактором был зять Н.С. Хрущева - Аджубей. Веселье достигло апогея тогда, когда Шаинский был усажен за фортепьяно и его попросили спеть попурри из своих песен. Маленький, плоховато поющий, компенсирующий этот недостаток бурным темпераментом композитор поерзал слегка на подложенной на стул подушечке и начал. Все подхлопывали и подпевали; судя по всему, он выступал тут не в первый раз, а когда дошел до всенародно любимого шлягера "Хмуриться не надо, Лада", все, и особенно Аджубей, дошли, в свою очередь, - до экстаза. Большой, широкий, разгульный, краснолицый Аджубей, сметая все на своем пути, пустился в пляс. "Для меня твой смех - награда! - выкрикивал он, как на митинге. - Лада!" И тут, словно ставя точку, звонко целовал Шаинского в лысую макушку. Шаинский вздрагивал и съеживался, как от просвистевшей над головой пули, склонялся к клавишам, но увернуться от всплеска аджубеевской любви было трудно, он был скован пространством клавиатуры, песню надо было продолжать, и его нагонял еще один страстный поцелуй в макушку с веселым звуком вытаскиваемой из грязи калоши.

Мы уже почти артисты, выпускники, четвертый курс. Нас пятеро здесь: Александр Кайдановский, Иван Дыховичный, Борис Галкин, Леонид Филатов и я. И все уже чего-то умеют, и тем, что умеют, радуют редакцию. Вот отдельная фотография: мы с Кайдановским поем в два голоса Пастернака: "Мело, мело по всей земле во все пределы, свеча горела на столе, свеча горела". У нас красиво получается, чистая терция и общее настроение. Но он поет и один. Вообще, к четвертому курсу сложились свои приоритеты: Галкин лучше всех читает стихи, и особенно Есенина, Филатов лучше всех сочиняет, и не только стихи, но об этом позже, Дыховичный "открыл" для себя и для всех нас Дениса Давыдова, стал сочинять мелодии на его стихи и прочно обосновался в этом песенном поле, я с песнями на стихи Филатова стал лидером в области авторской песни, которая тогда набирала силу и превратилась уже в целое движение. "Лидером в нашем общежитии", - саркастично заметил Леня, когда мы делали ТВ-передачу к его юбилею. Это неправда, но пусть скромность украсит сегодня наши помятые временем лица.

Кайдановский тоже сочинял, об этом мало кто знает. Он сочинял благородные и грустные романсы на стихи Гумилева, Волошина, Бунина. Сегодня я понимаю, что они были просты и безупречны. Поэт выходил в них на передний план, и Саша своим пением лишь подчеркивал его достоинства. К этому времени уже видно, каков артист Саша Кайдановский, он скуп в выразительных средствах, но это - скупость Жана Габена, когда лицо не гримасничает, оно часто почти неподвижно, но мы тем не менее видим, о чем он думает, мы угадываем, что он чувствует. И это его пение - в тени поэта, в тени произносимых слов - такое же. Вы, кому я все это рассказываю, знаете его как крупного киноартиста, и всего несколько десятков людей знают, слышали, как он поет, но поверьте мне на слово, это было - вот сейчас подыскиваю слово, и все неправильно: изумительно - нет, не то, ничего там не изумляло; потрясающе - тоже не верно, т.к. не потрясало; блестяще - неправда, скорее это относилось к Ивану Дыховичному; скажу просто - это было больше чем хорошо. Значительно больше. И вам действительно придется поверить мне только на слово, потому что не осталось ни одной профессиональной записи, ничего, что могло бы подтвердить мои слова; осталась только память: о неповторимом, благородном и мягком голосе, в котором обертонов было больше, чем у Джо Дассена (я хотел вначале написать "бархатном", но потом вспомнил, что Саша этот эпитет не переваривал); о странном, ни на чье другое не похожем лице пришельца; о чистом звуке, в котором не было ни одной нелогичной, фальшивой ноты; и о сдержанной манере, в которой скрыто было больше, чем спето.

"Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд, и руки особенно тонки, колени обняв. Послушай, далеко, далеко на озере Чад изысканный бродит жираф", - пел Саша стихи Гумилева, и мы уносились все к неведомому озеру Чад, в страну, где нас не было и не будет, потому что страны такой нет. Но, может, мы ее откроем, ведь вся жизнь впереди, поэтому грусть легка и беззаботна. Ведь должна же она где-то быть, эта страна, в которой правят изысканные чувства, светлые мысли и красивая любовь. И все то время, пока Саша поет, мы верим в это, - да что там верим! - знаем, что она есть и мы в ней еще поживем вместе с нашим певцом-однокурсником, гораздо более изысканным, чем тот жираф, о котором он поет. "Ему грациозная стройность и нега дана", - поет Саша в моей памяти, и я думаю, как эти слова ему самому подходят. И грация, и нега - все в этом пении есть - и не только в пении - в нем самом! А дальше: "И шкуру его украшает волшебный узор". Да-да, конечно, и пятна на шкуре были, ну куда же без них, и узор диковатый и тревожный, как сон наркомана. Причудливый узор его характера составляют нега и пятна, грация и жестокость, романс - и над ним же - едкая насмешка.

Он готов к драке всегда, он может ударить человека по справедливости, а может и ни с того ни с сего. Однако когда мы возвращаемся в общежитие... Нет, не тогда после концерта в редакции, а раньше, возвращаемся из района Рижского вокзала, куда мы ходили за вином, и на нас налетает шпана, и в руке одного из них появляется нож, - Саша голой рукой хватается за лезвие и на лице его ничего не меняется, он сжимает нож рукой, а из руки уже хлещет кровь, и удивленный хулиган все пытается выдернуть лезвие из Сашиной руки, но Саша держит так крепко, что он не может - и тогда Саша бьет его левой рукой в лицо, еще и еще, и тот падает, а затем убегает, и нож остается в красной от крови Сашиной руке, и Саша, усмехаясь, глядит на свою исполосованную руку, а потом бинтует ее нашими носовыми платками. Драка была остановлена абсурдным поведением Каина.

Каин - это его прозвище все студенческие годы и позднее тоже, почему - не знаю. Каин убил Авеля. А наш Каин потом убьет Кайдановского. Сам себя. Кажущийся абсурд поведения - голой рукой за нож - остался в нем навсегда, всегда была эта готовность к риску, к игре в очко со смертью, в которой смерть - банкомет, и все карты у нее, и следующая карта оказывается перебором; а в банке - жизнь, и банкомет ее забирает. Два инфаркта были у Каина, а потом - перебор, и на третьем он понесся к своему озеру Чад, рискнув, проиграв и благородно улыбнувшись на прощание. Когда был второй инфаркт, они с Филатовым оказались одновременно в одной больнице, в кардиологическом центре. У Лени - инсульт, у Саши - инфаркт. Саша уже был слегка ходячий, а Леня - еще нет. Леня говорит: "Давай сделаем передачу о Солоницыне". Он имел в виду свою программу "Чтобы помнили". Солоницын и Саша тесно связаны между собой Андреем Тарковским, поэтому логично, если Саша примет участие в такой программе.

А Саша ему отвечает: "А тебе не кажется странным, что два полутрупа будут делать фильм о целом?.." Цинизм? А как же. Но только абсолютно беспощадный и к самому себе. Он весь такой, пятна на шкуре сплетают одному ему ведомый узор.

Он встретил нас с сыном на Калининском проспекте. "Пойдем, - говорит, - ко мне. Я покажу тебе на видео своего "Керосинщика". Он уже сам ставил фильмы в то время. Пошли. Сыну было лет двенадцать-тринадцать. Я побаиваюсь, что ему будет скучно. Фильм идет, Саша посмеивается, будто все, что он сделал в этом фильме, - забавный розыгрыш зрителя, а зритель этого так и не понял. Он посмеивается, а я вижу, что для него это серьезно и что наша реакция ему не совсем уж безразлична. Мы смотрим. Сыну не скучно, даже, похоже, - наоборот. Он потом говорит мне, как он понял некоторые эпизоды, и я понимаю, что Саша достиг результата, какого хотел. И если подросток сумел этот фильм почувствовать, значит, у фильма есть будущее. Я своего мальчика знаю, он из вежливости врать не станет. Он еще в шестилетнем возрасте прощался со всеми гостями словами: "Вспоминай меня". А одной тете, которая ему сильно не понравилась, маленькой, толстой и черной-черной, он сказал: "Забудь меня". И тетя потом перестала ходить к нам в гости. Так что все правильно. Фильмы Сашины останутся жить. И останется навсегда его монолог в "Сталкере", его лицо страдающее, желание быть понятым, а никто не понимает, острая жажда быть не одиноким и все равно им оставаться, неутолимая тоска по озеру Чад, на берегах которого ты любим и никому ничего не надо объяснять. А у меня останется эта фотография, на которой мы вместе поем о том, что "свеча горела на столе, свеча горела".

Нина Шацкая

ГОВОРЯТ, что каждый мужчина стоит той женщины, с которой живет. Он заслуживает ровно столько, не больше и не меньше. И когда мы спрашиваем, отчего часто нравимся женщинам, которые нам вовсе не нравятся, - имеем в виду и другое: что бывают совпадения, и тогда они грозят перейти в устойчивую психопатию, которую мы называем любовью, когда (вот и песня пришла!) "однажды встретились мы под огромным костром любви". Скептик скажет, что "под костром" могут встретиться одни только головешки, но мы-то с вами знаем, что это не так. Автор неудачно пошутил, назвав любовь устойчивой психопатией, на самом-то деле он романтик, и вы об этом уже знаете, и если бы он встретил в жизни только одну любовь, да и то не свою - любовь Лени и Нины, он бы и тогда поверил в нее слепо, безоговорочно и обливаясь слезами умиления.

Шутки в сторону, я спою сейчас песню о Нине. Пусть слушает! А вы, если хотите, назовите это одой, не ошибетесь.

Я не буду петь о том, как "вспыхнул костер любви", это почти у всех похоже. А не похоже то, что они встречались тайно девять (!) лет, и никто, даже самые близкие друзья, об этом не подозревали. Они оба были несвободны, поэтому было так. Они долго мучились, не желая строить свою радость на чужих костях, и даже не "чужих" вовсе, а близких в то время людей. Долгая проверка! Не одно чувство погибло под давлением такого срока, и даже в зарегистрированном браке. А потом стало ясно: больше друг без друга невозможно, надо жечь старые мосты и соединяться. Они поженились и стали жить вместе.

Теперь перенесемся на много лет вперед.

Леня - в самом критическом периоде своей жизни. С почками совсем плохо, если точнее - их попросту нет. Три раза в неделю его возят на гемодиализ, кладут на процедурный стол и четыре часа перекачивают кровь. Нина всегда рядом. Он, лежа на столе, сочиняет веселую пьесу в стихах "Любовь к трем апельсинам", парафраз из Карло Гоцци. Сочиняет и запоминает свои озорные строки, совершенно не подходящие к обстановке, потом он их Нине продиктует, и она запишет, как и все другое, что он в этот период сочиняет.

Скоро будет операция. Мало кто верит в успех, близкие готовы ко всему, даже врачи сомневаются и ничего не гарантируют, а многие из них - совсем не верят. Нина - верит! Ее вера неистовая и выглядит иногда фанатичной. Но она свято верит, что все будет хорошо. Она говорит все время: "Он сильный, он выдержит", - и заражает этой верой Леню. Он тоже верит и не сомневается. Когда одни мои знакомые врачи из более чем солидного лечебного учреждения заподозрили рак, причем одну из его смертельных форм, без шансов на выживание, Нина сказала: "Нет! Ничего этого у него нет! Я знаю!" Врачи не знали, а она ЗНАЛА! И ее правота потом подтвердилась. А врачи легко так, будто ничего и не было, сказали: "А-а! Ну слава Богу, поздравляем".

Вы прочтите эту сказку - "Любовь к трем апельсинам". Или первую часть его следующей пьесы "Лисистрата". Веселая игривость и даже гривуазность некоторых строк в то время, когда жизнь бултыхается посреди реки под названием Стикс, не зная, к какому берегу прибиться.

"Да не может быть", - скажете вы, прочитав.

"Maybe!" - отвечу я, если это Леня, а рядом - Нина.

Все это время в их доме было весело. Никакого уныния, печали, никакого тягостного ожидания операции, никакой ущербности или неполноценности! Только веселье, анекдоты, смешные случаи из внешнего мира, с Большой Земли. Нина ограждает его от любой негативной информации, от любого известия, что кому-то плохо или того хуже - кто-то из знакомых умер. Филатов со своей передачей "Чтобы помнили" и так в этой воде искупался вдосталь.

Она первый и самый благодарный слушатель того, что он сочиняет. Все новое он читает приходящим друзьям - Задорнову, Ярмольнику, Розенбауму, мне... Всем. Она слушает в десятый раз и все равно - в смешных местах смеется, а в трогательных - плачет, как в первый раз. Я прихожу, она, смеясь, меня встречает. И провожает, смеясь. Энергии у нее - и за себя, и за него, она как энергоноситель, от которого он получает питание. Хорошее настроение дома - всегда, когда бы я ни пришел - один или вместе с Мишей. И это - тоже она. Нина светится оптимизмом и верой в то, что все будет хорошо. А чего ей это стоит - знает только она. Я - не знаю, никогда не видел, она никогда не показывала.

Она соскочила с гребня своей артистической карьеры, чтобы ему помочь, чтобы он встал, чтобы не потерял надежду. Она бросила Маргариту в булгаковской пьесе и другие любимые роли, чтобы быть с ним рядом. Все время, пока ему плохо. И в те кризисные дни перед операцией он написал: "Вставай, артист, ты не имеешь права скончаться, не дождавшись крика "Браво". Вставай, артист, ты профессионал! Ты не умрешь, не доиграв финал".

Теперь, Бог даст, финал не скоро, и авторство в этой надежде принадлежит не только блестящему хирургу Яну Мойсюку, который делал операцию, но и, конечно, Нине.

Итак: любовница, жена, друг, медсестра, сиделка, нянька, кормилица и водитель транспортного средства "Жигули" - что еще надо интеллигентному человеку, да к тому же - поэту! Я верю, что и я живу с такой женщиной, что она меня не бросит в случае чего...

А они... Они недавно повенчались. Они и там хотят быть вместе.

Нина Русланова

"ДАВАЙТЕ говорить друг другу комплименты, ведь это все любви счастливые моменты", - спел когда-то Булат Шалвович Окуджава. Let's! <...> Чтобы человек чувствовал, что он любим, понят, что он - нужен. Человек от этого дольше проживет. <...> Поэтому лучше сегодня, сейчас и с удовольствием! И если получится, то выйдет прозаическая версия филатовской телепередачи "Чтобы помнили", только с небольшим добавлением: "О живых"...

Эх, да что там версия! Ведь была же и у меня своя телевизионная передача под названием "Окно", где я все это и пытался осуществить. <...> Но "Окно" закрылось, едва открывшись. Но тем не менее восемь программ мы с режиссером А. Торстенсеном все-таки успели сделать. И одна из них была про Нину Русланову...

Мы долго с ней не виделись - почти со студенческих лет, ну может, и встречались случайно раза два-три, не более, а тут я предложил ей сделать про нее передачу, и мы пообщались, что называется, плотно. Когда мы со съемочной группой и Сашей Панкратовым-Черным приехали к ней, выяснилось, что она живет в том же доме, где училась, подъезд в подъезд с театральным училищем им. Щукина. Ничто не изменилось. И никто! Мы встретились так, будто только вчера сдали экзамен по актерскому мастерству, а сегодня решили это отметить. Саша нужен был не только для дела, но и для радости. Водка плюс Сашино обаяние призваны были создать непринужденную атмосферу почти семейного праздника. Кто-то мне потом сказал, что если бы на столе стояла не просто водка, а водка, допустим, "Довгань", да к тому же этикеткой к камере, то это могло бы стать скрытой рекламой, за которую обычно платят. Мне и в голову такое не приходило, тем более что незадолго до съемки с Ниной я побывал на юбилее бывшего хоккеиста Владимира Петрова. Помните знаменитую тройку: Михайлов, Петров, Харламов? Так вот, это тот самый Петров. На торжестве выступили два представителя фирмы "Довгань", которые рассказали о своих сомнениях по поводу выбора подарка. Долго думали, мол, что же такое Володе подарить, и наконец решили (тут они вынули толстый-претолстый фолиант) подарить... Библию.

"Ну что ж, хороший подарок, недорогой, но со значением", - подумал я... и поспешил, потому что один из дарителей закончил: "Библию с автографом самого Довганя"...

<...> Поэтому мысль о возможных инвестициях в мою программу со стороны фирмы, глава которой расписывается на Библии и фотографируется на водку, не могла украсить собой мое скромное воображение. Я не очень деловой человек, ну а Русланова - тем более! Ни одного своего достижения: ни званий, ни премий, ни триумфов она не обернула в свою пользу. Я уже говорил, что входить в рынок, будучи обремененным идеалами, - трудно. А она с идеалами, непрактичным грузом, висящим на легких ногах благополучия. Идеалы, знаете ли, мешают свободе маневра, поэтому ни богатства, ни машины, ни бриллиантов, ни норковой шубы у Нины нет. Есть скромненькая квартирка, в которой она живет вдвоем с дочерью, ежемесячная зарплата в театре, которую получает в день американский мусорщик, да гонорары за нерегулярную работу в кино. <...> "Все России верны, всем взаимности нет от нее", как высказался однажды поэт Юрий Ряшенцев. <...> Он еще там же написал: "Всем вам счастья, друзья, ну а с горем - не будет проблем". Нина хлебнула горя предостаточно. Начиная с детдомовского детства жизнь не переставала ее колотить. И она научилась обороняться. Держать удар. Научилась быть сильной и временами даже вредной. Поэтому у нее репутация "сложного человека", своенравного. А вы попробуйте-ка быть простым человеком с легким характером, имея за плечами такую судьбу. Ведь надо было выжить и стать той Руслановой, которую знают как одну из лучших актрис той самой любимой России, от которой нет взаимности. Поэтому так... Вот такой характер...

Конечно, Русланова - стихия, по сравнению с которой тайфун "Торнадо" - легкий майский ветерок. Легенда о том, что она правой рукой может нокаутировать плотного мужика, тоже выросла на реальной почве. Да, был такой случай, причем с милиционером, который привычно хамски с ней разговаривал.

Все это есть, но ты одна, и надо растить дочь. И еще - свой талант. А таланты ведь у нас как растут? Да как сорняки: упрямо, дико и с колючками, вопреки всему. (...) А ведь у нее не просто талант, у нее редчайшая его разновидность - талант интуитивный. Если она и не знает, как играть, то догадывается. У нее редкое чутье на правильную форму, на юмор, на возможное проявление любви. "А откуда любовь-то в этих обстоятельствах?" - спросите вы.

А оттуда, что ей вовсе не хочется быть сильной, она вовсе не "битая тетка", как может показаться, а женщина, которой хочется быть слабой и нежной, но жизнь не дает ей шанса быть такой. Я помню, я знаю, я видел, какой неожиданно мягкой, женственной и красивой может быть Нина Русланова. Вы только перестаньте выпалывать ее, как сорняк, окружите ее нежностью, растопите в любви, и тогда!.. Вы увидите...

Мы пришли к ней домой. Она, хоть и знала о встрече и съемке - все равно поначалу держалась напряженно и настороженно, готовая к отпору в любой момент. Но постепенно оттаяла, почувствовала, что никто ее не обидит сегодня, и вот мы сидим, выпиваем, балагурим и на камеру уже не обращаем никакого внимания; а если что-то не то проскочит - вырежут при монтаже.

Я беру гитару и пою ей песню с надеждой - еще поднять наше, ее настроение, песню, в которой про нас - высшая правда:

Когда-то в юные года
Нам ворон каркнул: никогда,
Но не случилось ни черта
Того, что он накаркал.
И есть на свете чудеса,
И есть на свете - паруса,
И море есть, которое не значится на картах!

Да-да, то самое, которое озеро Чад с Кайдановским, которое было в нашей жизни и которое всегда есть у нас, что бы ни случилось. Как мечта, или нет - высокая уверенность в том, что мы все-таки верно живем и себе не изменяем...

- Мой друг, какая благодать - жить, восхищаться, рифмовать.
Не покупать, не продавать, давай содвинем рюмки.
Четыре - сбоку, ваших нет, нам вместе скоро триста лет,

Но в душах тот же вольный свет, мы нынче - снова юнги, - пою я, и лицо Нины светлеет, и мы сдвигаем рюмки, и Саша вытирает с усов "непрошеную слезу".

Съемка закончена. Мы выходим на улицу, идем по переулку Вахтангова, мимо нашего училища, путем нашего театрального детства, к Арбату. Хохочем, валяем дурака... Саша в Нининой шапке, которую она на него в шутку нахлобучила, я в расстегнутой куртке и Нина - в розовом пальто за пятьсот рублей...

Полностью повесть Владимира Качана будет напечатана в журнале "Октябрь" (№ 4-5)