Solomon and Solomonia:

“Sculptor Vadim Sidur,” recalls the widow of Sidur Julia, “worked continuously - how he breathed. And he worked easily. I was always amazed: he never had creative crises, I always knew what to do. There were two problems: one - this is health, the other - there was always not enough time. This is the only thing that limited him. Often he repeated: "I am not a long -liver, so I need to have time to do what is planned." He created to the last literally - on the day before his death he managed to draw fourteen drawings. "

Yauvila only a week later - a stocky dark -haired man of about thirty years old, who seemed to me somewhat severe. It immediately caught my eye that he had a rather curve of physiognomy, despite the fact that the black beard softened this curvature a bit. In Rozovsky in his feuilleton, it was written that it was impossible to “hang out everywhere the“ moral code of the builder of communism ”everywhere - almost in the bath. And Sidur painted such a picture: a naked man from the back in a bathhouse with a broom, and on the wall it is written “The Moral Code”. During this picture, troubles immediately began. Alexander Mitta brought Shukshin. He was then young and very pretty. Hedgehog hair. A checkered shirt. Then narrow trousers were fashionable, on him there were some incredible rods on him, he met her when he was thirty -three, and she was seventeen. She had just graduated from school, behind his back there was already a biography - the front, a terrible wound, swinging between life and death ... They lived together for almost thirty years - sculptor Vadim Sidur and his wife Julia. She became a teacher, for a long time she worked as a French teacher in a special special school number 18 in Moscow on Dostoevsky Street. But when Sidur became hard to work alone, I had to quit the profession. For many years, Julia became a permanent assistant to her husband. Today, Julia Sidur travels to Germany, works in the archive of her husband at the University of Bokhum. It wrote a sad and bright story “Pastoral on Dirty Water” about the sculptor Solomon and his wife Solomonia, about their life. In the 89th year in Moscow in Perov, a sculptor’s museum was opened on Novogireevskaya Street. In the 92nd near the museum, his “monument to the remaining without burial” was erected in honor of the dead in Afghanistan. With the participation of Julia in the Museum of Vadim Sidur, a collection of poems Sidur “The Happy Autumn” was published. And today the museum plans to publish his other literary work - “a monument to the modern state”. ... We are sitting with Julia Lvovna in their apartment at the Kievsky station, drinking green tea with strawberries. Before me on the wall there is a picture that Sidur painted when they turned one hundred years old with Julia. It is called "U + D = 100". - Who invented to add your years? - I, of course. Although we did not attach much importance to the dates. Often forgot about their birthdays. Dima died on June 26, 1986, and we buried it on the 28th, and no one remembered that he was born that day. During the funeral, it suddenly dawned on me: God! Today is June 28; So they got a birthday! - Before meeting with Sidur, you already knew that there is such a sculptor? - I had no idea. After all, it was Soviet time. If the artists were famous, then only the official - Wuchetich or Tomsk ... The first time I saw Sidur in the 57th year. After graduation, my mother arranged me for a seller’s student. But I wanted something else, and not just such an ordinary life. Then I really liked French film artists, and I signed up in the French language circle at the library of foreign literature, which was led by the Reemigrant Natalya Vasilievna Bodko. Both young and elderly people came to the circle. Natalya Vasilievna preferred to deal with young people, but the old people already knew the language and were much faster. They just eager to speak French. I drew attention to the fact that some of the elderly, even against the backdrop of universal Soviet grayness in clothes, looked too poor. Paid jackets, felt boots ... I then thought: it is necessary, intelligent people, they lived life, they say in French, but such beggars! One visitor to the mug, a man of about thirty -five, then he also seemed old to me, unlike older people, the French language did not know at all, but nevertheless he tried to speak all the time. It was Vladimir Lemport. He began to approach me, speak, and once after class invited me and another girl to his workshop. So for the first time I got into the basement on Komsomolsky Prospekt, where the team of sculptors called Lemport, Sidur, Silis worked as one author, something like Kukryniks in sculpture. Until some time, they did not even say who made any sculpture, the work signed by three surnames or abbreviation Less. But most often, works had no signature at all. They were not so similar to the officialdom that surrounded us then - portraits of commanders with orders, milkmaids, steelways, pioneers with rocks, girls with an oar, and so on. I have never met so many plots, as if snatched out of everyday life - female and children's heads, mothers with children, musicians, dancing, sitting on benches, breakdowns, cleaners, laundresses ... There were a lot of naked women and love couples. Then it even confused me a little with its frankness. Sidura was not in the workshop that day. I saw him only a week later - a stocky dark -haired man of about thirty, who seemed to me somewhat severe. It immediately caught my eye that he had a rather curve of physiognomy, despite the fact that the black beard softened this curvature a bit. Eyes are attentive and not unavailable. With his quiet words and leisurely movements, this person was somewhat standing out of the general frivolous atmosphere. When we sat on the sofa, I was next to Dima and immediately began to chat with him about something. Thus, I tried to overcome my shyness. Sidur later explained to me: it was instructed for them that if someone comes with a girl, then another does not pretend to be. That evening, Dima put his hands on my shoulders and asked Lemport: "Volodya, you do not mind if I are with Julia?" He, fortunately, did not mind. “Do you remember what he told you then?” - He told how Lemport described our French circle that there are two funny girls - one ordinary, and the other is like a hare. “But you are not at all like a hare,” said Sidur, “you look like an owl.” He also asked me: "Are you really seventeen years old?" I looked quite young - without cosmetics, two pigtails ... Later I realized that he was afraid to get closer to me because of my minority. And not without reason. - Were there any difficulties? - After a few months of our acquaintance, my mother appointed Dima a date. She did not like that Sidur did not show serious intentions. He, in principle, was afraid of marriage as a fire, believed that this was the end of all freedom, and above all creative. And at the end of their conversation, the mother said the phrase: “Of course, I will not complain yet, but ...” Sidur, a member of the party, took this threat seriously quite seriously. We went through the gap, but our relationship has been preserved. - And what about the French language? - Dima was very seized for this interest of mine, said: “Why will you be a seller’s student all your life?!” And he began to engage in literature and history with me. Still, I was wild enough, although I read a lot. Father died at the front. Mom worked as a seller and always repeated: "Oh, Julia, stop inventing where to study, go work." And Sidur believed in me, encouraged, convinced that I was sensible and smart. - How did he take care of you? - Yes, nothing. Almost every day we met in the workshop. Practically lived together. Soon, tests began in our life together. One of them was that Lemport, Sidur, Silis could clearly not be together - too different people, different tasks and goals. And the main test is Sidur's health, with which it was always bad. I remember as soon as we met, not even a month has passed since he was terribly ill. Then I first got into the eighteen-meter room on Petrovsko-Razumovskaya, where they lived with Lemport. In the Dima half, there was a cot with a terrible bedspread of blue color, a suitcase and a mug on it. A stool for me was lent from a neighbor. He himself was in striped pajamas, similar to prison. His face was terribly swollen: fragments in the jaw made themselves felt, his head was bandaged and only his eyes sparkled. Temperature for forty. I say to Dima: "You don't even have a blanket!" - "And where to buy it?!" he answers. Since then we have practically not parted. He could not stay without me without me. I’ll go somewhere in the store and if I linger, I’ll call: “Dima, don’t worry, I’ll come soon.” They call him and ask when you can see him. “I can’t tell you anything, the wife is not at home, then she will come, then ...” - only Moscow entered your family geography? - Our longest route is from Moscow to Alabino, from Alabin to Moscow, from the stove to the bench. Sidur had no interest in traveling. Many visited Eastern Europe during the war, but Sidur was not destined - he was wounded near Dnepropetrovsk. In the 68th year, an invitation from Czechoslovakia came. We handed over the documents to the OVIR, and we were immediately refused. There were no reasons. But rumors reached us that someone from the authorities saw in one Prague magazine photographs of Sidur's works and found out how they got there. And at that time we had a lot of familiar Czechs and Slovaks. Prague Spring. Dubchek. Socialism with a human face. They all the time went to us, brought their newspapers, magazines, said how good they have, what their freedom they had and that soon we will have the same. On August 21, 68, we were in a terrible mood, almost sobbed. I remember how they returned home through Dynamo Park and a hedgehog was caught there. They called it the Czech name Zdenek. He lived with us for a long time in the basement. And suddenly, against this background, an invitation from Bratislava comes. Sidur says: “Are they crazy? I was not allowed when everything was fine. Now our tanks have come, and I will go to Czechoslovakia with them?! I will never go! " - For many years, the workshop of Sidur on Komsomolsky Prospekt was one of the places of attraction for the Moscow intelligentsia. - And not only Moscow ... many foreigners came. They wanted to see not only Red Square or Tretyakov Gallery, but also some less official life. And they were brought by Yura Levitan, who translated many East European poets, or Inna Bernstein, a specialist in Czechoslovak literature. Many Germans came: after all, in Germany there is the most Dimine monuments. Once there was a New Year, we had nowhere to go and we celebrated it in the workshop. Alexander Mitta brought Shukshin. He was then young and very pretty. Hedgehog hair. A checkered shirt. Then narrow trousers were fashionable, on it there were some incredible rods. Probably, he put on such pants specially, only so as not to be like everyone else. They have already come to the tipsy, we still added from us. They said, they said. And then Vasya will give a fist on the window of a fire crane. We barely reassured him. - The police and the KGB, probably, also visited? - Once Dima said that he wanted to make a gift for himself for the 50th anniversary- to make a film to himself. Before that, we all laughed at how in the Soviet press we responded to the film, which Ionesko shot to himself. “What can we say? “Two hours of insanity.” Sidur said: "So I want the same movie to myself." And in the 74th year, he, along with his friend, Oleg Kiselev with great labors, underground, this film - in my opinion, was absolutely brilliant - they did. We arranged a viewing in the basement. They invited the Swedish journalist Stig Fredrickson with his wife and German professor Rolf Figor. Suddenly, terrible door calls began. We quickly covered the film projector with a shirt. A bunch of people with walkie -talkies burst. “Documents! Why are you here? " - “How why! I am a member of the Union of Artists, this is my workshop. ” - "Why at such a time?" “Because we have an irregular working day.” - "Who are you?" - "I am the wife of the artist." - "Where are your documents?" - "I don't wear them!" - "Why do you go without documents?" - "And where is it written that they need to be worn with you?" So we bought. Then they began to check the documents with Stig and Rolf. Rolf was wildly scared, and Stig was hardened in communication with our authorities: he was considered an ardent anti -Soviet, and he grazed. - How did the non -lifting sculptor install his work abroad? - The first monument was opened in the 74th year in the German city of Kassel. "Monument to the dead from violence." Anthroposof Gottfried Betner was visiting. When he saw a small model of this sculpture, he immediately said that if they had such a monument, he would be installed immediately. Dima replied: "Well, if you really can do it, then I will give it to you." Gottfried left. Then it turned out that the Germans specially created in their city the Committee for the installation of this monument. Gottfried managed to raise money. And everything worked out. - And how did the sculptures go to customs? - For some time, contemporary art was little interested in power. It was considered so rubbish that he is not sorry. Then excessive severity began. You will draw a picture, and they tell you that you need to do an examination. Therefore, many models were transported secretly in the baggage of foreign tourists or diplomats. - How did our authorities react to the fact that Sidur's monuments are erected abroad? - Silent. How water was typed in the mouth. They pretended that this does not concern them. Then it was already clear that Sidur was an enemy and a finished anti -Soviet, and since Dima had never made any political statements and did not go to an open confrontation (he was engaged only in art), then the power did not touch him. Before in the 67th year he painted a portrait of Solzhenitsyn, which was then printed in the sowing collected works of Alexander Isaevich. The point was not in Sidur, who in itself is not very large, but in Solzhenitsyn. And when in the 74th year Sidur began to be excluded from the party, this portrait became the last straw. - Did you worry about the exception to the party? - Yes, and no. On the one hand, he felt relief and liberation, on the other, it was sad, because youthful faiths and ideals collapsed. He began to join the party in the 42nd year, before he was injured, studying at a cadet school in Kushka. Photographers arrived and took off the best cadets for a party party. Candidate experience began. Then he was injured. And already in Moscow, studying in Stroganovka, he finally joined the party. - Sidur did not have a thought of emigration? - arose and very oppressed him. After all, the nerves constantly fluttered that they would be kicked out of the Moscow Region and take the workshop. And we were ready for this. He consulted with Karl Aimermacher, our closest from Germany: "If they start to bake me completely, what should I do - to leave or what?" Karl was seriously thought out and wrote to us a letter that if an emigration happens, then Dima would be in order, he would be able to live either in Germany or in Italy. When Sidur read about this, he was very happy: “Now I know that in an extreme case there is an opportunity to leave, but now you don’t have to leave.” - During the life of Vadim Sidur, his only exhibition took place in the 56th year, during his life only two of his sculptures, a semi-recruiting name, no state orders, you left school ... What did you live, how did you earn money? - Dima worked a lot and willingly as a book illustrator. The first book that Sidur designed was Ilya Zverev’s book “All Days, including Monday”. He was happy to illustrate the books of Yunna Moritz. But when he made her collection of poems with a “harsh thread”, all the illustrations were hacked, and Yunna refused the services of other artists and released this book without drawings. The collection of poems by Yuri Levitan “Kinematographer” with drawings by Sidur appeared in the decree of the Central Committee on book graphics as a bad example. Although, in order to go into print, seven people were signed. After registering the book, Vladlen Bakhnov Sidur was stopped giving work. In the 60s, Dima was very good at the Yunost magazine, and Sidur worked a lot for them, illustrated the feuilletons of Mark Rozovsky, Leonid Likhodeev. In Rozovsky in his feuilleton, it was written that it was impossible to “hang out everywhere the“ moral code of the builder of communism ”everywhere - almost in the bath. And Sidur painted such a picture: a naked man from the back in a bathhouse with a broom, and on the wall it is written “The Moral Code”. During this picture, troubles immediately began. Many drew attention to his drawings in “Youth” to the story of Izkhokas Meras “a draw lasts a moment” dedicated to the then half -half -dedicated theme of the Jewish ghetto in Lithuania. “That's when I was famous in my homeland, when I painted in“ Youth ”,” said Dima later. Then the book of Anatoly Kuznetsov “Babi Yar” was preparing for the publication, and it seemed that Sidur should illustrate it. But he was called by the art editor and said: "They will not let you do this book." - Sidur made amazing tombstones. Was this work also to bring good earnings? - Dima loved this type of sculpture very much. He did not make portraits, believed that the tombstone in addition to expressing feelings of sorrow for a deceased close person should be a work of art, which acts not only on relatives, but also on other people. Indeed, on the one hand, the cemetery is an intimate place, and on the other - very public. Поэтому изготовление стандартных портретных памятников с фотографиями или просто с выбитой на полированной доске надписью его не интересовало. Вадим считал, что надгробный памятник отражает вечное чувство скорби, естественное для каждого человека. Очень многие не разделяют подобного мнения. Люди часто рассказывают об умершем, какой он был веселый, спортивный, как хорошо он командовал танком или управлял самолетом или какой он был замечательный министр связи и так далее. Поэтому на главном и самом официальном кладбище нашей страны, на Новодевичьем, так много посмертного оптимизма и даже юмора. - Кому было сделано первое надгробие? - Писателю Илье Звереву, который умер в 39 лет и похоронен в Переделкине. Последнее надгробие, установленное также в Переделкине, оказалось памятником не только Диминым родителям, но и ему самому. Еще были памятники ученым - академикам Е. Варге, И. Тамму и А. Фрумкину на Новодевичьем. Удивительно, как их удалось установить при советской власти. Сидуру интересно и легко было работать с родственниками и друзьями умерших ученых. Им не надо было объяснять, что такое образ и символ, что живой человек это одно, а скульптура другое. Скульптурный язык Сидура ими не только принимался, но и искренне нравился. Родственники академика Е.С. Варги вообще отказались от государственных денег на памятник, поэтому проблем не было. Выбитые из светло-серого гранита две очень простые геометрические колонны, одна повыше, другая пониже, изображающие мужскую и женскую фигуры, заканчивались склоненными друг к другу овалами голов. При всей условности и лаконичности этой формы достигалось главное - нежность, близость и духовная неразрывность двух людей. Эмилия Георгиевна, вдова академика Фрумкина, сама выбрала скульптуру Сидура для надгробия своему мужу. Она долго бродила по подвалу, пока не остановилась на бронзовой модели, изображающей две прислоненные друг к другу, тянущиеся вверх, очень напоминающие птиц, формы. Она считала, что именно эта скульптура отражает то состояние, в котором она находится после смерти своего мужа. Эмилия Георгиевна подарила нам свое удостоверение на посещение Новодевичьего кладбища. Так что мы могли водить туда своих друзей и знакомых. Скульптору, у которого там стоят свои работы, оказывается, удостоверения не положено. Не всегда все проходило гладко. Например, история с установкой надгробия академику Игорю Евгеньевичу Тамму. Памятник изображал одинокую фигуру в сером граните с напряженно откинутой головой. Одна рука опущена вдоль тела, другая заслоняет пробитое в груди отверстие. Интерпретировать такой памятник можно по-разному, но, главное, в нем есть боль, даже надрыв. При желании можно усмотреть протест. Памятник утверждали на художественном совете в Министерстве культуры. Чиновников и официальных скульпторов не устраивал ни дух, ни форма. Сидур, закаленный в битвах между творческими работниками, где ненависть друг к другу достигала шекспировских высот, воспринимал все спокойно. Но академику Виталию Гинзбургу, соратнику и другу И.Е. Тамма, было очень тяжело. Один из членов худсовета скульптор И. Рукавишников все повторял: «Какое имеет значение, что автор был знаком с покойным!» Проект был принят условно с тем, чтобы еще «доработать и показать». «Дорабатывать» подобный памятник невозможно, и все это понимали. Это означало, что будут тянуть и мешать, а денег платить не будут. Но физики сами собрали недостающие деньги. Осенью 73-го года мы с огромной печатью ГЛАВАПУ на планшете проекта прибыли на кладбище, где под проливным дождем установили этот памятник. - Скульптуры Сидура - это почти всегда открытая боль. Откуда в его искусстве было такое сильное трагическое начало, еще с военных времен? - Он довольно часто вспоминал о войне и, рассказывая, как бы от нее освобождался. Это были не романтические воспоминания. Убийство, грязь, невыносимые психологические перегрузки, дикое напряжение всех человеческих сил - вот что для Сидура война. Даже если тебя не убивают, то этот быт, эти окопы, эта еда... Дима ведь был на фронте пулеметчиком. У других где-нибудь, например в артиллерии, своей коллектив, друзья-товарищи, а у него в пулеметном взводе одна мясорубка, потому что человека с пулеметом в первую очередь хотят уничтожить. И все время новые люди, которые заменяют убитых. Но трагизм сидуровского творчества был связан не только с войной. Он часто повторял: есть художники, которые идут от искусства, а есть, которые от жизни. Первые проникаются чьими-то идеями и сами начинают творить. У них Достоевский, Данте... А Сидура мать с ребенком или идущая по улице девушка вдохновляли больше, чем Достоевский. Он говорил: «Зачем мне Данте, когда у меня свой ад». Та же война или тяжелые детские воспоминания... Детство Димино прошло на Украине, где в начале 30-х годов был страшный голод. Совсем маленьким он еще застал нэп, и в памяти того времени запечатлелись вкуснейшая простокваша или каких-то необыкновенных размеров груши. Потом все враз закончилось, и жизнь стала похожа на концлагерь. Голод, бедность. Одной из главных проблем была проблема штанов и галош. А в школе учительница говорила: «Дети, возьмите карандаш и вычеркните фамилию или зачеркните портрет такого-то или такого-то, кого в очередной раз посадили». Конечно, были и светлые воспоминания. Например, кружок рисования в родном Днепропетровске, где Сидур очень успешно занимался, и педагог, который был знаком с Маяковским, отмечал Димины успехи и предсказывал ему большое будущее. Сидур ничего ему в ответ не говорил, но про себя думал: ни за что не буду художником, а обязательно стану хирургом. - В творчестве Сидура столько высокой эротики, столько женских образов... Он был увлекающимся, влюбчивым человеком? - Very. Ему безумно нравились молодые женщины. Всегда был влюблен. Но это ничему не мешало; наоборот, помогало в творчестве. - Вадим Сидур родился в 24-м году, умер в 86-м, то есть всю жизнь прожил при советской власти. И, наверное, никакой надежды не было на то, что в его стране когда-то наступят перемены? - Yes. Так случилось, что свобода, возникшая вместе с перестройкой, его не коснулась. Хотя мы с интересом смотрели и слушали по телевизору выступление Горбачева на мартовском Пленуме ЦК, где он сказал, что нужны «новаторство в литературе и искусстве». Мы даже с Димой переглянулись - первые слова за многие годы. Но, к сожалению, жить Вадиму Сидуру в новую эпоху не пришлось.

Яувидела его только через неделю - коренастого темноволосого мужчину лет тридцати, показавшегося мне несколько суровым. Сразу бросилось в глаза, что у него довольно-таки кривая физиономия, несмотря на то что черная борода эту кривизну немного смягчала.

У Розовского в одном его фельетоне было написано, что нельзя «Моральный кодекс строителя коммунизма» везде и всюду вывешивать - чуть ли не в бане. И Сидур нарисовал такую картинку: голый мужик со спины в бане с веником, а на стене написано «Моральный кодекс». Из-за этой картинки сразу начались неприятности.

Александр Митта привел Шукшина. Он был тогда молодым и очень симпатичным. Волосы ежиком. Клетчатая рубашка. Тогда были модными узкие брюки, на нем же были какие-то невероятные клеши

ОН ВСТРЕТИЛ ее, когда ему было тридцать три, а ей - семнадцать. Она только что окончила школу, за его же спиной была уже биография - фронт, страшное ранение, раскачивание между жизнью и смертью... Прожили они вместе почти тридцать лет - скульптор Вадим Сидур и его жена Юля. Она стала педагогом, долгое время работала учителем французского языка в известной когда-то в Москве спецшколе № 18 на улице Достоевского. Но когда Сидуру стало тяжело работать в одиночку, профессию пришлось бросить. На многие годы Юлия стала бессменным помощником мужа. Сегодня Юлия Сидур ездит в Германию, работает в архиве своего мужа при Бохумском университете. Ею написана грустная и светлая повесть «Пастораль на грязной воде» о скульпторе Соломоне и его супруге Соломонии, об их житье-бытье. В 89-м году в Москве в Перове, на Новогиреевской улице открыт музей скульптора. В 92-м неподалеку от музея установлен его «Памятник оставшимся без погребения» в честь погибших в Афганистане. При участии Юлии в музее Вадима Сидура издан сборник стихов Сидура «Самая счастливая осень». А сегодня музей планирует издать и другой его литературный труд - «Памятник современному состоянию».

...Мы сидим с Юлией Львовной в их квартире у Киевского вокзала, пьем зеленый чай с клубникой. Передо мной на стене висит картина, которую Сидур написал, когда им на двоих с Юлей исполнилось сто лет. Она так и названа «Ю + Д = 100».

- Кто придумал сложить ваши годы?

- Я, конечно. Хотя мы не придавали особого значения датам. Часто забывали про свои дни рождения. Дима умер 26 июня 1986 года, а хоронили мы его 28-го, и никто не вспомнил, что он в этот день родился. Во время похорон меня вдруг осенило: Боже! сегодня же 28 июня; вот и справили день рождения!

- До знакомства с Сидуром вы уже знали, что есть такой скульптор?

- Понятия не имела. Ведь это было советское время. Если художники были знаменитыми, то только официальные - Вучетич или Томский... Первый раз я увидела Сидура в 57-м году. После окончания школы мама устроила меня учеником продавца. Но я хотела чего-то еще, а не только вот такой обыденной жизни. Мне тогда очень нравились французские киноартисты, и я записалась в кружок французского языка при Библиотеке иностранной литературы, который вела реэмигрантка Наталья Васильевна Бодко. В кружок приходили как молодые, так и пожилые люди. Наталья Васильевна предпочитала заниматься с молодежью, но старики уже знали язык и были намного шустрее. Они просто жаждали говорить по-французски. Я обратила внимание на то, что некоторые из пожилых даже на фоне всеобщей советской серости в одежде выглядели чересчур бедными. Заплатанные пиджаки, валенки... Я тогда подумала: надо же, интеллигентные люди, жизнь прожили, по-французски говорят, а такие нищие!

Один посетитель кружка, человек лет тридцати пяти, мне он тогда тоже показался старым, в отличие от пожилых людей, французского языка не знал совсем, но тем не менее все время старался выступать. Это был Владимир Лемпорт. Он начал подходить ко мне, заговаривать, а однажды после занятий пригласил меня и еще одну девушку к себе в мастерскую.

Так я впервые попала в подвал на Комсомольском проспекте, где коллектив скульпторов под названием Лемпорт, Сидур, Силис работал как один автор, что-то вроде Кукрыниксов в скульптуре. До какого-то времени они даже не говорили, кто какую скульптуру сделал, подписывались работы тремя фамилиями или аббревиатурой ЛеСС. Но чаще всего произведения вообще никакой подписи не имели. Они были так не похожи на тот официоз, который нас тогда окружал, - портреты полководцев с орденами, доярок, сталеваров, пионеров с горнами, девушек с веслом и так далее. Никогда еще я не встречала столько сюжетов, как бы выхваченных из повседневной жизни, - женские и детские головки, матери с детьми, музыканты, танцующие, сидящие на скамейках, поломойки, чистильщицы, прачки... Много было обнаженных женщин и влюбленных парочек. Меня тогда это даже немного смутило своей откровенностью.

Сидура в этот день в мастерской не было. Я увидела его только через неделю - коренастого темноволосого мужчину лет тридцати, показавшегося мне несколько суровым. Сразу бросилось в глаза, что у него довольно-таки кривая физиономия, несмотря на то что черная борода эту кривизну немного смягчала. Глаза внимательные и небыстрые. Своими негромкими словами и неторопливыми движениями этот человек несколько выделялся из общей легкомысленной атмосферы. Когда мы уселись на диван, я оказалась рядом с Димой и сразу начала с ним о чем-то бойко болтать. Таким образом я пыталась побороть свою застенчивость. Позднее Сидур мне объяснил: у них было заведено, что если кто-то приходит с девушкой, то другой уже на нее не претендует. В тот вечер Дима положил мне руки на плечи и спросил у Лемпорта: «Володя, ты не возражаешь, если я буду с Юлей?» Тот, к счастью, не возражал.

- Вы помните, что он вам тогда говорил?

- Он рассказывал, как Лемпорт описывал наш французский кружок, что там есть две смешные девчонки - одна обычная, а другая похожа на зайца. «Но ты совсем не похожа на зайца, - сказал Сидур, - ты похожа на сову». Еще он меня переспросил: «Тебе правда семнадцать лет?» Вид у меня был вполне юный - без косметики, две косички... Позже я поняла, что он боялся со мной чересчур сближаться из-за моего несовершеннолетия. И не без оснований.

- Были какие-то сложности?

- Через несколько месяцев нашего знакомства моя мать назначила Диме свидание. Ей не нравилось, что Сидур не проявляет серьезных намерений. Он в принципе боялся женитьбы как огня, считал, что это конец всякой свободы, и прежде всего творческой. А в конце их беседы мама произнесла фразу: «Я, конечно, пока жаловаться не буду, но...» Сидур, член партии, воспринял эту угрозу достаточно серьезно. Мы прошли через разрыв, но наши отношения сохранились.

- А что с французским языком?

- Дима очень ухватился за этот мой интерес, говорил: «Что же ты так и будешь всю жизнь учеником продавца?!» И начал заниматься со мной литературой и историей. Все-таки я была достаточно диковата, хотя очень много читала. Отец погиб на фронте. Мама работала продавцом и всегда повторяла: «Ой, Юля, хватит выдумывать, куда тебе учиться, иди работай». А Сидур в меня верил, подбадривал, убеждал, что я толковая и умная.

- Как он за вами ухаживал?

- Да никак особенно. Почти каждый день встречались в мастерской. Практически жили вместе. Вскоре в нашей совместной жизни начались испытания. Одно из них было то, что Лемпорт, Сидур, Силис уже явно не могли быть вместе - слишком разные люди, разные задачи и цели. А главное испытание - здоровье Сидура, с которым всегда было плохо. Помню, как только мы познакомились, не прошло и месяца, как он жутко заболел. Тогда я впервые попала в восемнадцатиметровую комнату на Петровско-Разумовской, где они с Лемпортом жили. В Диминой половине стояла раскладушка со страшным покрывалом сивого цвета, чемодан и на нем кружка. Табуретку для меня одолжили у соседки. Сам он был в полосатой пижаме, похожей на тюремную. Лицо его жутко распухло: давали о себе знать осколки в челюсти, голова была перевязана и только глаза сверкали. Температура под сорок. Я Диме говорю: «У тебя даже одеяла нет!» - «А где его купить?!» he answers.

С тех пор мы практически не расставались. Он не мог без меня и часа пробыть. Уйду куда-нибудь в магазин и если задерживаюсь, то уже звоню: «Дима, ты не волнуйся, я скоро приду». Ему звонят и спрашивают, когда можно с ним увидеться. «Ничего не могу вам сказать, жены нет дома, вот она придет, тогда...»

- В вашу семейную географию входила только Москва?

- Самый длинный наш маршрут - из Москвы в Алабино, из Алабина в Москву, с печки на лавку. У Сидура не было интереса к путешествиям. Многие побывали в Восточной Европе во время войны, но Сидуру и этого было не суждено - его ранило под Днепропетровском. В 68-м году пришло приглашение из Чехословакии. Мы сдали документы в ОВИР, и нам тут же отказали. Причин не сообщили. Но до нас доходили слухи, что кто-то из начальства увидел в одном пражском журнале фотографии работ Сидура и выяснял, как они туда попали. А у нас в то время была масса знакомых чехов и словаков. Пражская весна. Дубчек. Социализм с человеческим лицом. Они все время ездили к нам, привозили свои газеты, журналы, говорили, как у них хорошо, какая у них свобода и что скоро у нас будет то же самое. 21 августа 68-го года мы были в ужасном настроении, чуть ли не рыдали. Помню, как возвращались домой через парк «Динамо» и там поймали ежа. Назвали его чешским именем Зденек. Он долго у нас прожил в подвале. И вдруг на этом фоне приходит приглашение из Братиславы. Сидур говорит: «Они что, с ума сошли? Меня не пустили, когда было все нормально. Теперь же пришли наши танки, и я вместе с ними поеду в Чехословакию?! Ни за что не поеду!»

- Долгие годы мастерская Сидура на Комсомольском проспекте была одним из мест притяжения для московской интеллигенции.

- И не только московской... Много иностранцев приходило. Им хотелось увидеть не только Красную площадь или Третьяковку, но и какую-то менее официальную жизнь. И их приводил Юра Левитанский, переводивший многих восточноевропейских поэтов, или Инна Бернштейн, специалист по чехословацкой литературе. Приходило много немцев: ведь в Германии стоит больше всего Диминых памятников. Как-то был Новый год, нам некуда было пойти и мы справляли его в мастерской. Александр Митта привел Шукшина. Он был тогда молодым и очень симпатичным. Волосы ежиком. Клетчатая рубашка. Тогда были модными узкие брюки, на нем же были какие-то невероятные клеши. Наверное, специально такие брюки надел, только чтобы не быть как все. Они пришли уже подвыпившие, у нас еще добавили. Говорили, говорили. А потом Вася как даст кулаком по окошечку пожарного крана. Мы его еле успокоили.

- Милиция и КГБ, наверняка, тоже наведывались?

- Как-то Дима сказал, что хочет себе к 50-летию сделать подарок - самому про себя снять фильм. До этого мы все смеялись над тем, как в советской прессе отозвались на фильм, который сам про себя снял Ионеско. «Что мы можем сказать? - два часа маразма». Сидур сказал: «Вот я хочу такое же кино про себя». И в 74-м году он вместе со своим другом режиссером Олегом Киселевым с большими трудами, подпольно, этот фильм - на мой взгляд, абсолютно гениальный, - сделали. Мы устроили в подвале просмотр. Пригласили шведского журналиста Стига Фридриксона с женой и немецкого профессора Рольфа Фигута. Вдруг начались жуткие звонки в дверь. Мы быстренько накрыли кинопроектор рубашкой. Врывается куча народу с рациями. «Документы! Почему вы здесь находитесь?» - «Как почему! Я член Союза художников, это моя мастерская». - «Почему в такое время?» - «Потому что у нас ненормированный рабочий день». - «А вы кто?» - «Я жена художника». - «А где ваши документы?» - «Я их не ношу!» - «Почему вы ходите без документов?» - «А где написано, что их надо с собой носить?» Так мы пререкались. Потом они стали проверять документы у Стига и Рольфа. Рольф дико испугался, а Стиг был закален в общении с нашими властями: он считался ярым антисоветчиком, и его пасли.

- Каким образом удавалось невыездному скульптору устанавливать свои работы за границей?

- Первый памятник был открыт в 74-м году в немецком городе Касселе. «Памятник погибшим от насилия». В гостях у нас был антропософ Готфрид Бютнер. Когда он увидел небольшую модель этой скульптуры, сразу сказал, что будь у них такой памятник, его бы установили немедленно. Дима ответил: «Хорошо, если вы действительно сможете это осуществить, то я вам его подарю». Готфрид уехал. Потом выяснилось, что немцы специально создали в своем городе комитет по установке этого памятника. Готфрид сумел собрать деньги. И все получилось.

- А как скульптуры проходили таможню?

- Какое-то время современное искусство мало интересовало власти. Оно считалось такой дрянью, что его не жалко. Потом начались чрезмерные строгости. Нарисуешь картинку, и тебе говорят, что надо делать экспертизу. Поэтому многие модели перевозились тайно в багаже иностранных туристов или дипломатов.

- Как наши власти реагировали на то, что памятники Сидура ставят за границей?

- Молчали. Как воды в рот набрали. Делали вид, что это их не касается. Тогда было уже ясно, что Сидур - враг и законченный антисоветчик, и поскольку Дима никогда никаких политических заявлений не делал и не шел на открытую конфронтацию (он занимался только искусством), то власть его не трогала. До того, как в 67-м году он нарисовал портрет Солженицына, который потом напечатали в посевовском собрании сочинений Александра Исаевича. Дело было не в Сидуре, который сам по себе враг не очень большой, а в Солженицыне. И когда в 74-м году Сидура стали исключать из партии, то этот портрет стал последней каплей.

- Тяжело переживал исключение из партии?

- Yes, and no. С одной стороны, почувствовал облегчение и освобождение, с другой - было грустно, потому что разрушились юношеские вера и идеалы. Он начал вступать в партию в 42-м году, до ранения, учась в курсантском училище в Кушке. Приехали фотографы и сняли лучших курсантов на партбилет. Начался кандидатский стаж. Потом его ранило. И уже в Москве, учась в Строгановке, он окончательно вступил в партию.

- У Сидура не возникало мысли об эмиграции?

- Возникала и очень его угнетала. Ведь постоянно нервы трепали, что выгонят из МОСХа, отберут мастерскую. И мы к этому были готовы. Он советовался с Карлом Аймермахером, самым близким нашим другом из Германии: «Если меня начнут совсем допекать, что мне делать - уезжать или как?» Карл все серьезно продумал и написал нам письмо, что если случится эмиграция, то все у Димы будет в порядке, сможет жить или в Германии, или в Италии. Когда Сидур об этом прочел, то сильно обрадовался: «Теперь я знаю, что в крайнем случае есть возможность уехать, а сейчас уезжать не надо».

- При жизни Вадима Сидура состоялась единственная его выставка в 56-м году, при жизни на родине установлено всего две его скульптуры, полузапретное имя, никаких государственных заказов, вы ушли из школы... На что вы жили, как зарабатывали?

- Дима много и охотно работал как книжный иллюстратор. Первой книгой, которую Сидур оформил, была книга Ильи Зверева «Все дни, включая понедельник». Он с удовольствием иллюстрировал книги Юнны Мориц. Но когда он сделал ее сборник стихов «Суровой нитью», то все иллюстрации зарубили, и Юнна отказалась от услуг других художников и выпустила эту книгу без рисунков. Сборник стихов Юрия Левитанского «Кинематограф» с рисунками Сидура фигурировал в Постановлении ЦК по книжной графике как плохой пример. Хотя, чтобы рисунку пройти в печать, его семь человек подписывали. После оформления книги Владлена Бахнова Сидуру перестали давать работу. В 60-е годы к Диме очень хорошо относились в журнале «Юность», и Сидур много для них работал, иллюстрировал фельетоны Марка Розовского, Леонида Лиходеева. У Розовского в одном его фельетоне было написано, что нельзя «Моральный кодекс строителя коммунизма» везде и всюду вывешивать - чуть ли не в бане. И Сидур нарисовал такую картинку: голый мужик со спины в бане с веником, а на стене написано «Моральный кодекс». Из-за этой картинки сразу начались неприятности. Многие обратили внимание на его рисунки в «Юности» к повести Ицхокаса Мераса «Ничья длится мгновенье», посвященной полузапретной тогда теме еврейского гетто в Литве. «Вот когда я был знаменит на родине, когда рисовал в «Юности», - говорил потом Дима. Тогда же готовилась к изданию книга Анатолия Кузнецова «Бабий яр», и казалось, что именно Сидур должен ее иллюстрировать. Но его вызвал к себе художественный редактор и сказал: «Вам эту книгу делать не дадут».

- Сидур делал потрясающие надгробные памятники. Эта работа тоже должна была приносить неплохой заработок?

- Дима очень любил этот вид скульптуры. Он не делал портретов, считал, что надгробие кроме выражения чувств скорби по умершему близкому человеку должно быть произведением искусства, которое действует не только на родственников, но и на других людей. Ведь, с одной стороны, кладбище - интимное место, а с другой - очень публичное. Поэтому изготовление стандартных портретных памятников с фотографиями или просто с выбитой на полированной доске надписью его не интересовало. Вадим считал, что надгробный памятник отражает вечное чувство скорби, естественное для каждого человека. Очень многие не разделяют подобного мнения. Люди часто рассказывают об умершем, какой он был веселый, спортивный, как хорошо он командовал танком или управлял самолетом или какой он был замечательный министр связи и так далее. Поэтому на главном и самом официальном кладбище нашей страны, на Новодевичьем, так много посмертного оптимизма и даже юмора.

- Кому было сделано первое надгробие?

- Писателю Илье Звереву, который умер в 39 лет и похоронен в Переделкине. Последнее надгробие, установленное также в Переделкине, оказалось памятником не только Диминым родителям, но и ему самому. Еще были памятники ученым - академикам Е. Варге, И. Тамму и А. Фрумкину на Новодевичьем. Удивительно, как их удалось установить при советской власти. Сидуру интересно и легко было работать с родственниками и друзьями умерших ученых. Им не надо было объяснять, что такое образ и символ, что живой человек это одно, а скульптура другое. Скульптурный язык Сидура ими не только принимался, но и искренне нравился. Родственники академика Е.С. Варги вообще отказались от государственных денег на памятник, поэтому проблем не было. Выбитые из светло-серого гранита две очень простые геометрические колонны, одна повыше, другая пониже, изображающие мужскую и женскую фигуры, заканчивались склоненными друг к другу овалами голов. При всей условности и лаконичности этой формы достигалось главное - нежность, близость и духовная неразрывность двух людей.

Эмилия Георгиевна, вдова академика Фрумкина, сама выбрала скульптуру Сидура для надгробия своему мужу. Она долго бродила по подвалу, пока не остановилась на бронзовой модели, изображающей две прислоненные друг к другу, тянущиеся вверх, очень напоминающие птиц, формы. Она считала, что именно эта скульптура отражает то состояние, в котором она находится после смерти своего мужа. Эмилия Георгиевна подарила нам свое удостоверение на посещение Новодевичьего кладбища. Так что мы могли водить туда своих друзей и знакомых. Скульптору, у которого там стоят свои работы, оказывается, удостоверения не положено.

Не всегда все проходило гладко. Например, история с установкой надгробия академику Игорю Евгеньевичу Тамму. Памятник изображал одинокую фигуру в сером граните с напряженно откинутой головой. Одна рука опущена вдоль тела, другая заслоняет пробитое в груди отверстие. Интерпретировать такой памятник можно по-разному, но, главное, в нем есть боль, даже надрыв. При желании можно усмотреть протест. Памятник утверждали на художественном совете в Министерстве культуры. Чиновников и официальных скульпторов не устраивал ни дух, ни форма. Сидур, закаленный в битвах между творческими работниками, где ненависть друг к другу достигала шекспировских высот, воспринимал все спокойно. Но академику Виталию Гинзбургу, соратнику и другу И.Е. Тамма, было очень тяжело. Один из членов худсовета скульптор И. Рукавишников все повторял: «Какое имеет значение, что автор был знаком с покойным!» Проект был принят условно с тем, чтобы еще «доработать и показать». «Дорабатывать» подобный памятник невозможно, и все это понимали. Это означало, что будут тянуть и мешать, а денег платить не будут. Но физики сами собрали недостающие деньги. Осенью 73-го года мы с огромной печатью ГЛАВАПУ на планшете проекта прибыли на кладбище, где под проливным дождем установили этот памятник.

- Скульптуры Сидура - это почти всегда открытая боль. Откуда в его искусстве было такое сильное трагическое начало, еще с военных времен?

- Он довольно часто вспоминал о войне и, рассказывая, как бы от нее освобождался. Это были не романтические воспоминания. Убийство, грязь, невыносимые психологические перегрузки, дикое напряжение всех человеческих сил - вот что для Сидура война. Даже если тебя не убивают, то этот быт, эти окопы, эта еда... Дима ведь был на фронте пулеметчиком. У других где-нибудь, например в артиллерии, своей коллектив, друзья-товарищи, а у него в пулеметном взводе одна мясорубка, потому что человека с пулеметом в первую очередь хотят уничтожить. И все время новые люди, которые заменяют убитых.

Но трагизм сидуровского творчества был связан не только с войной. Он часто повторял: есть художники, которые идут от искусства, а есть, которые от жизни. Первые проникаются чьими-то идеями и сами начинают творить. У них Достоевский, Данте... А Сидура мать с ребенком или идущая по улице девушка вдохновляли больше, чем Достоевский. Он говорил: «Зачем мне Данте, когда у меня свой ад». Та же война или тяжелые детские воспоминания... Детство Димино прошло на Украине, где в начале 30-х годов был страшный голод. Совсем маленьким он еще застал нэп, и в памяти того времени запечатлелись вкуснейшая простокваша или каких-то необыкновенных размеров груши. Потом все враз закончилось, и жизнь стала похожа на концлагерь. Голод, бедность. Одной из главных проблем была проблема штанов и галош. А в школе учительница говорила: «Дети, возьмите карандаш и вычеркните фамилию или зачеркните портрет такого-то или такого-то, кого в очередной раз посадили». Конечно, были и светлые воспоминания. Например, кружок рисования в родном Днепропетровске, где Сидур очень успешно занимался, и педагог, который был знаком с Маяковским, отмечал Димины успехи и предсказывал ему большое будущее. Сидур ничего ему в ответ не говорил, но про себя думал: ни за что не буду художником, а обязательно стану хирургом.

- В творчестве Сидура столько высокой эротики, столько женских образов... Он был увлекающимся, влюбчивым человеком?

- Very. Ему безумно нравились молодые женщины. Всегда был влюблен. Но это ничему не мешало; наоборот, помогало в творчестве.

- Вадим Сидур родился в 24-м году, умер в 86-м, то есть всю жизнь прожил при советской власти. И, наверное, никакой надежды не было на то, что в его стране когда-то наступят перемены?

- Yes. Так случилось, что свобода, возникшая вместе с перестройкой, его не коснулась. Хотя мы с интересом смотрели и слушали по телевизору выступление Горбачева на мартовском Пленуме ЦК, где он сказал, что нужны «новаторство в литературе и искусстве». Мы даже с Димой переглянулись - первые слова за многие годы. Но, к сожалению, жить Вадиму Сидуру в новую эпоху не пришлось.