Original Material
Из жизни лузеров
Фестиваль «Балтийский дом» закончился спектаклем Люка Персеваля «Смерть коммивояжера» Бельгийский режиссер Люк Персеваль в Москву со своими спектаклями не заезжал еще ни разу, а вот в Петербурге на фестивале «Балтийский дом» появляется регулярно. Этот 50-летний фламандец - одна из самых значительных величин в сегодняшнем европейском театре. На этот раз он показал на фестивале «Балтийский дом» спектакль по пьесе Артура Миллера «Смерть коммивояжера». И хотя эта постановка берлинского театра «Шаубюне» оказалась не столь сильной, как спектакли Персеваля «Отелло» и «Дядя Ваня», ранее приезжавшие на фестиваль, таким талантливым неудачам большинство российских режиссеров могут только позавидовать. Отличительная особенность Персеваля - радикальная и вместе с тем бережная перетряска классических текстов. По-своему перелопачивая пьесы Шекспира и Чехова, режиссер не церемонясь приспосабливал диалоги персонажей ко дню сегодняшнему, но архитектонику текста это никак не затрагивало. Косметический ремонт сделан, лишняя мебель вынесена, но все опоры и перегородки остались на своих местах. Примерно таким же операциям, лишь проясняющим авторский замысел, подверглась и пьеса «Смерть коммивояжера», написанная американцем Артуром Миллером вскоре после окончания Второй мировой войны.
Первое, что видит зритель еще до начала представления, - грузное немолодое тело, утопленное в диване. Обширное пивное брюхо, растянутая майка, осоловелый взгляд - это и есть коммивояжер, свидетелями смерти которого мы вскоре станем. В соседнем кресле растеклась сухонькая старуха с забитым взглядом, которую по окончании спектакля можно начинать называть вдовой коммивояжера. Достаточно одного взгляда на них, чтобы сказать: это семейка неудачников. Одним из главных участников спектакля станет установленный на сцене телевизор, в который всякий раз вперяется взгляд персонажей в те моменты, когда им нечего сказать. А таких моментов много.
Бессмысленно давя на пульт и перескакивая по каналам, Вилли Ломен вспоминает всю свою долгую жизнь и не находит в ней никакой отрады. После 36 лет беспорочной службы во славу бога коммерции его уволили, и впереди больше нет никакой перспективы. Когда-то в молодости он с покойным братом мечтал отправиться в джунгли, но так и не сделал этого, предпочтя свободе скромный заработок коммивояжера. Теперь вместо джунглей его обступают кадки с фикусами, и из этой непролазной чащи выползают то призрак покойного брата Бена, то остолопы сыновья, которые, достигнув приличного возраста, так и не сумели ничем порадовать ни себя, ни родителей. «Пропала жизнь», - мог бы повторить вслед за Войницким из чеховского «Дяди Вани» почти каждый персонаж этого спектакля.
Совершая обзор несбывшихся человеческих надежд, режиссер показывает нам обрюзгшие тела в несвежем белье и потухшие глаза. Персеваль доказывает зрителю, что «Смерть коммивояжера» - история вырождения не просто одного семейства, но всей западной цивилизации. «Кто будет жить в этом доме? - в какой-то момент с горечью бросает Вилли своей жене. - Гастарбайтеры?» В пьесе Миллера герой покончил жизнь самоубийством, чтобы дети могли получить за него страховку, но Персеваль отказывается от такого финала, который при известной натяжке можно назвать хеппи-эндом. У нынешнего Вилли Ломена, в отличие от миллеровского коммивояжера, нет сил даже на самоубийство. Он просто навсегда врастает в тот диван, на котором провел у телевизора чуть ли не все лучшие годы свой жизни. Ложится и умирает. И, обступив его тело на этих негромких похоронах, один из его сыновей констатирует: «Козел он был». Лучшей эпитафии, по мнению Персеваля, не заслужили ни этот коммивояжер, ни вся наша цивилизация.
