Original Material
Музыкой навеяло
Для филологов, специалистов по древнерусской литературе проблема «Слова», его прочтения и толкования – почти то же самое, что изобретение вечного двигателя для физиков. Сегодня, чтобы предложить свою оригинальную трактовку текста, нужно обладать изрядной долей мужества и сознанием, не замутненным долгими штудиями необъятной литературы, этому памятнику посвященной.
Но то – филологи. Поэты, разумеется, – особая статья. Перевести то, что даже не поддается прочтению, - это ли не мечта поэтов.
В общем, страшного в этом ничего нет. У желающего найти себе неожиданное занятие русского литератора есть возможности и покруче. Так что, кто дописывает десятую главу «Евгения Онегина», кто переводит «Слово о полку Игореве». Тем более что переводили его, как известно, неоднократно и поэты самые разные: Василий Жуковский, Аполлон Майков, Константин Бальмонт, Николай Заболоцкий…
Вот теперь и Евгений Евтушенко отметился, употребив вместо нейтрального слова "перевод" колоритное словечко «переклад» и чуть изменив название – «Слово о полку Игоревом».
Любопытны в первую очередь мотивы, побудившие Евгения Евтушенко взяться за свой «переклад». Первый и главный – исключительно поэтический. В уже существующих переводах Евтушенко «не хватает звонкости». И вообще музыка сыграла здесь решающую роль.
«Музыкальный ключ к переводу. – признается Евгений Александрович, - я вдруг нашел в «Казни Степана Разина – причем, не столько в моих стихах, сколько в оратории Шостаковича на эти стихи». Иными словами, благодаря музыке Шостаковича Евтушенко обнаружил в себе такие музыкальные силы, что решил "замахнуться" на «Слово»:
«Я перекладывал не древнеславянский на современный русский, а древнеславянский на звучавшую во мне внутреннюю музыку», и вообще – «моя главная задача… была музыкальная, а не лингвистическая».
Короче говоря, – De la musique avant toutes choses - и любые поэтические вольности этим оправданы.
Но как бы ни была важна музыка, у «переклада» есть и другая задача, гораздо более внятная, то есть поддающаяся четкому определению. «Слово о полку Игореве» по Евтушенко – произведение вполне современное. Во всяком случае поэту показалось, что тема его легко поддается актуализации, легко «перекладывается» на сегодняшнюю действительность. Речь ведь идет о войне.
«Слишком многие люди, - пишет Евтушенко, - несмотря на то что война началась не по их воле, бывают наказаны смертью за чужие преступления. Именно это происходило в Боснии, Косово и продолжает происходить в Чечне». В «перекладе», таким образом, осуществлен и некий социальный заказ, выполнено требование времени.
«Внутренняя музыка», объединенная с политической актуальностью, действительно позволяет Евтушенко достичь порой удивительной «звонкости»:
Степь – она просторней гроба.
Рядом нам не тесно лечь.
Святославичи мы оба.
Дай твой меч! А вот – мой меч!
Или:
Грады – рады.
Рады мазанки –
Даже самые масенькие.
Замечательна здесь не только «звонкость», я бы даже сказал бравурность, но и то, например, как слово «мазанки» неожиданно заставляет иначе взглянуть и на слово «переклад», то есть просто-напросто перевод по-украински.
Все остальное – уже мелочи, вроде признания Евтушенко «обходить «темные места», не просветленные даже такими блестящими знатоками, как порой совсем не сходящиеся во взглядах на «Слово» Д. Лихачев,
Б. Рыбаков, М. Гаспаров».
Вполне вероятно, филолог-классик и блестящий стиховед Михаил Леонович Гаспаров и прояснял «темные места» в «Слове о полку Игореве», но мне все же кажется, что Евтушенко совершил довольно распространенную ошибку, то есть перепутал двух Гаспаровых и на самом деле имеет в виду Бориса Гаспарова, у которого действительно есть известная книга о «Слове».
Не менее любопытно, что для окончательного прояснения финала «переклада» и идеи «Слова о полку Игореве» Евтушенко чрезвычайно пригодилась концепция «ученого Института мировой литературы Виктора Кожевникова».
Виктор Андреевич Кожевников известен прежде всего пушкинистам. Писал он о хронологии романа «Евгений Онегин», о десятой главе «Евгения Онегина» и о многом другом. «Слово о полку Игореве» заинтересовало Виктора Андреевича относительно недавно. Во всяком случае, взгляды Кожевникова на «Слово» и его концепцию пока еще нельзя отнести к признанным в ученом мире. Они гораздо ближе к поэтическим вольностям, нежели к филологической учености. Но в данном случае это как будто и на руку.
31.01.2002 / Николай Александров