The island of cripples. The chilling story of the fraud of the military

The war in Ukraine continues, thousands of Russians go to the front. What awaits them after - PTSD, addiction, isolation? How was the rehabilitation and reintegration of wars veterans from 1812 to Afghanistan and why nobody was needed, Pavel Kanygin understands

This message (material) was created and (or) widespread by a foreign media that performs the functions of a foreign agent, and (or) a Russian legal entity that performs the functions of a foreign agent “continued”

You read the text version of the analysis

Recently, my colleagues from Novaya Gazeta released the documentary “Returned” - about veterans who passed “Switch”. The film, of course, is not a spectacle for the faint of heart.

But you know what moment I struck me the most? Where former military personnel argue about that they would like to go back to war. People who have seen pitch hell with their own eyes. Remained with disabilities, with severe amputations. The war forever deprived of their health and normal life. Until the end of the days they will need medical and social support. The help of the state, in other words, which the repayed duty did not appreciate, as one of the characters said. And at the same time they all still want to go back.

It became interesting to me: what is the state generally going to do with all these people? Is it able to, in principle, integrate into the peaceful life of those who are now chasing the front now? Today, without condemnation and praises, we will look at the fate of soldiers who came from different fronts. We will analyze not only domestic experience - throughout history, not only Russia fought.

More recently, these people were called heroes - and now they are returning. What happened to them further? Did they use a special position? How long did you go with a proudly raised head - and when no one needs their problems? And also how much did the attitude of society towards a particular war every time influenced how its former soldiers lived on a civilian?

---

The war of 1812

Remember, in the Gogol "dead souls" the inserting "Tale of Captain Kopeikin" is sewn. It is not related to the rest of the other work plot, but Gogol cherished it the most and rewritten it many times, if only censorship would miss. I will remind you about what is there. Captain Kopeikin lost his leg and hand in the Patriotic War of 1812 and with his injuries could no longer manage. And so he went to the capital - to St. Petersburg, to ask for a pension from the great authorities. In reality, for these purposes, Emperor Alexander I really established the Committee on the Propility of the Wounded Warriors, which received public donations. But veterans should have appeared there with petitions on their own. Well, the literary Kopeikin has to swing there: “So and so, your Excellency: I spilled blood, lost my arms and legs, I can’t work, I dare to ask the monarch of mercy.”

And although the big boss gives Kopeikin a small amount from his pocket, the total verdict of the system is this: “Look for your own means, try to help yourself.”

This literary image, unfortunately, is confirmed by the facts: the highest command of the war of 1812 - already the richest nobles - pensions of up to 100 thousand rubles were appointed annually, such as the Field Marshal Kutuzov family. Well, to the ordinary participants of its general battle - Borodinsky - the state paid only 5 rubles in silver at a time.

Well, for reference . For one ruble at that time, you could buy about 40 eggs, the same amount cost 2.5 kg of beef. A kilogram of oil also cost one ruble. The same price had a kilogram of soap and a kilogram of candles.

Even veterans could count on the so -called care from charitable products and disability benefits. The size of these surcharges was calculated depending on the rank and gravity of injuries. But the difference with noble payments is still tens of thousands of times!

And there was also a special mercy for the soldiers who were blocked in recruits from serfs: they were returned not by serfs, but with free people. If, of course, they will not perish and will pipe their 25 years in the army, then there was a term of mandatory recruitment service. By the way, recruits even served with light or average disability - these categories were called mobile and employees of disabled people. True, they were not thrown into meat assaults, as it is now, they usually still carried a lightweight garrison service. In any case, having served their 25 years, they not only became free, but even received their land allotment - so the state simply freed itself from their content in old age. Only here it was forbidden to settle in St. Petersburg and Moscow without guaranteed means of existence. So in those days, the fat capitals were protected from the influx of the poor. So Captain Kopeikin at the end of the story is also forcibly taken out of St. Petersburg on a cart. In my childhood, it was this episode to me at the end that seemed especially vile and humiliating. They threw a person without a leg and without a hand so that the eyes of the refined public would not corn.

First World War

A hundred and a hundred years later, the “Second Patriotic War” happened, which again left behind hundreds of thousands of those in need. Now we know her as the First World War. But contemporaries called it - by analogy with the war of 1812 - domestic. Well, that is, such a war that concerns literally every citizen.

I must say that during the military campaign itself, the Russian state decently invested in a social. Directly at the level of other European powers: for example, up to 36 million people - members of the families of mobilized soldiers received benefits for food rations. And officers for maintaining themselves and their households stood out a state salary. From the budget of the Empire to all these social payments, then up to 40% of its civilian unit took. But war participants could hardly count on support from the state later, when it ends. Everyone understood that they would have to get to their feet again and feed on their own. Therefore, it is not surprising that many tried to preserve their household in a viable state. So in the Russian army, such a mass phenomenon as a seasonal desertion flourished. These soldiers tens of thousands left military positions in order to help with spring svom in their home in the garden or autumn harvesting. And then a month or two later they returned to the front, as if nothing had happened: well, since they said, to war, it means to war. The All-Nannings Army of the Russian Empire had nothing of the kind, and it was our peasants who created a constant and predicted risk of the collapse of the front.

The matter became very bad by the time of the October Revolution of 1917 and the Lenin Decree “On the Earth” - then about two million people were removed from the front almost once! They just got up, threw their weapons and left their positions. Most were afraid not to be in time for the cherished section of landowner allotments. And the hatred of this protracted meaningless massacre mixed with fatigue drove people home.

True, the Soviet government was also not sugar - the land, as it turned out soon, was given to the peasants not to property, but to processing. And even a bad extension was charged from her - this is a forced seizure of food among the peasants, so that there was something to feed the townspeople. Moreover, the size of the surplus did not take into account either the productivity or the composition of the peasant family. The state had a deliberately impossible plan for bakery - and it simply removed everything that the peasants had, calling it “surpluses”. Often, peasant families simply died from this: they had nothing to feed. In addition, the new Soviet state proclaimed the principle: "He who does not work does not eat." It is monstrous, but he spread even to the disabled: the First World War and other local conflicts.

Formally, the Soviet decree “On the social security of disabled people” consolidated their right to pension, free treatment, prosthetics and accommodation in the houses of the disabled. But taking into account the huge number of crippled-by the beginning of the 1920s there were about 3 million people-the payments were scanty and irregular. And people with light categories of disability were legally forced to work, otherwise they could simply deprive the benefits. And to look for help on the side - not from the state, but, say, in charitable organizations, than some veterans were saved in the royal regime - now it was forbidden. The Soviet government simply dismissed veteran associations. He needed monopoly dominance in society - and no competing structures.

But in comparison with the rest, the situation of veterans of the Civil War was a little better. These are those who, in the Red Army since 1918, fought with opponents of the Bolsheviks and Soviet power: with a “white” movement, led by former tsarist officers, Cossack troops, English, French and Japanese interventionists. The Red Army soldiers also suppressed the uprisings of peasants in Central Russia and the attack of horseback riders in Central Asia. Due to this amount of clashes, the exact date of the end of the Civil War is swimming, but by the end of 1922 its main foci were suppressed.

For such veterans, social elevators opened: they had benefits when admitting to service, admission to universities and party schools. The Soviet government did not forget to encourage the "old Bolsheviks." These included everyone who joined the party until 1917, but the party members who entered it until 1905 used special honor. They were provided with personal pensions, separate apartments and increased rations. Vouchers in the sanatorium, preferential service in good medical institutions.

In a word, the same justice for which literally all wars on Earth are waged, if it has come, it is not for all veterans.

As they say, although the horse worked most on the collective farm, she never became the chairman.

The second world

Then was the Great Patriotic War. In the former USSR, she affected every family. Someone went to the front, someone defended their cities, and then survived in the occupation or in the Leningrad blockade. Someone was stolen in concentration camps or work in Germany. It was amazing, it took the state for several decades to admit by the law: not only the resident army, but all these people suffered and deserve at least care. But in the moment to solve the problems of so many citizens, of course, was impossible.

In the war, the fighters themselves were in a hurry to return to duty after being wounded. But still, it was precisely the written off the disabled war that the war was the first to face the need to establish a peaceful life. In addition to obvious pieces such as medical care and prosthetics, they were priority as a priority was promised to be hired at state institutions and provide housing - usually it was a room in a communal apartment or a place in a hostel. And for people with heavy disabilities - accommodation in special boarding schools. But we will talk about what life was there later.

In total, by the end of the war, about four million people were demobilized only in health in the country. Of these, more than two and a half million were recognized as disabled. This is about half of the inhabitants of modern St. Petersburg. This scale simply does not fit in my head. But not all these people were in equal terms: in the USSR at that time, disabled people were divided into three categories in gravity. For example, the third group, the easiest, suggested amputation, say, feet or forearm, well, or a chronic lung disease.

Payments also depended on the disability group, which according to its internal instructions was determined by the medical board. And they were calculated as a percentage of pre -war salary.

They differed for soldiers and officers. For example, a simple soldier with a disability of the 3rd group, who got to the front from a collective farm, from a student bench or with low-paying work such as a janitor or stoker, received only 90 rubles. Namely, the majority belonged to the 3rd group: almost 80% of all people with disabilities.

And now I will give several digits so that you understand the then price level: pork costs 300 rubles per kilogram, butter - 370, flour - from 45 to 90 rubles per kilogram. And even vodka - 200 rubles per liter. That is, the same disabled person of the third group, who was taken to the front of the stoker, could afford, for example, a hundred grams of pork, one hundred grams of oil and one hundred grams of vodka - and buy gas in the machine for the remaining three kopecks. And this is a month! Wow so support, right?

Of course, they may object to me: in 1945, the card system still extended to the first -case goods, and the same goods were several times cheaper by cards. But the cards were still issued at a very modest norm, unless, of course, you are a party or an employee of some strategic enterprise. And they were lost and stolen. So often the choice was this: either to really starve or buy at commercial prices.

It is not surprising that many people with disabilities of the 3rd group eventually abandoned their status. They simply stopped walking and confirming their disability, so as not to lose their workdays or not to ask for work for such an insignificant increase. Such a plot describes in his story “So I want to live” the writer-Frontovik Viktor Astafyev, one of the most uncompromising representatives of the so-called “lieutenant prose”. And, by the way, interested in the note: in our country, the disability still needs to be regularly confirmed so as not to lose benefits. Well, what if your leg has grown in your year?

I’m afraid that this will sound blasphemous, but to veterans with disabilities-those who torn their hands and legs-to some extent even lucky. Now I will explain why. I have already said that they were the first to return to peaceful life. But after them, after the victory, the authorities had to demobilize the rest of the army: in it on July 1, 1945 there were almost 11.5 million people! Their simultaneous return would definitely end with a transport collapse, and maybe social too. They must be fed, they must be treated. They need new housing - and so on. Therefore, the demobilization was decided to carry out six waves by age - from the elders, starting with people born in 1893, to the younger ones. As a result, the guys and girls born in 1925 returned home only in 1948! And they remained literally with nothing.

On the one hand, those who returned early managed to take good places, for example, in party organizations and collective farms - along the way, by the way, having shifted women from them who came there to lead during the war. On the other hand, in the same Moscow, a housing stock was simply over to resettle all those in need. Then, after all, there was no right to own housing, and when a person’s departure to the front, someone new was hooked into his apartment. And if Novosel also had benefits or communications, then it was no longer evicted. So: 99% of veterans of late waves did not receive their old or any other social housing, and were forced to look for an angle at their own expense.

But finally they were finished off this: for the last wave of demobilization, in principle, veteran benefits were canceled! Apparently, the authorities considered that the threat of a social explosion from the return of millions of people - reasonably considering themselves winners who are accustomed to respect themselves and who have seen how they live in other countries have already passed. So - the time of honors has passed, it is time to return to harsh labor everyday life. Yes, the youth then received a small one -time payment for demobilization, but even on paper, like all senior ages before, they were no longer supposed to be guaranteed employment or loans for the construction of a house, for example. The legs were essentially wiped about them.

And also in this junior category - and in fact yesterday's schoolchildren - there was neither education, no work experience, no life experience outside the front. They had to break through the bottom. And somehow keep families and educate children. It is difficult to even imagine the level of stress through which our grandparents passed. And how it was reflected in their internal state.

The same Viktor Astafyev, whom I already mentioned, just belonged to this generation, he was born in 1924. And so he, the artillery signalman, the cavalier of medals and orders, several years after the end of the war had to work either a utility worker or the storekeeper. And only 14 years later, already as a member of the Union of Writers, he was able to enter the courses at the Literary Institute in Moscow. This, of course, is in its own Sur and paradox. But I'm not sure that the current participants of the so -called Swar, accustomed to high salaries, are ready to return to such a monotonous life of guards and watchmen. And something tells me that they will go far from writers from their resentment.

The war continues

But even after the Great Patriotic War, not everyone was able to integrate into a peaceful life. Someone went along a curved path: robberies, theft, fraud. Disabled people were often noticed in trains for begging. It got to the point that in the French newspaper France-Soir it was written by its correspondent in the Soviet Union Michelle Gordi:

“At several large railway stations, in the waiting rooms, I saw crowds of wanderers who looked very poor. I was amazed at the number of veterans, the most lucky of which moved on crutches. Others, who lost both legs above the knees, sat on platforms with wheels that pushed with their own hands "

Gordy described those whom the people were called samovars.

Советская власть на такой позор отреагировала радикально: в 1951 году началась кампания против «антиобщественных, паразитических элементов, злостно уклоняющихся от трудовой деятельности и не имеющих определенного местожительства». Вот так вчерашние герои превратились в паразитических элементов.

Ни на какие гуманные меры по реинтеграции этих людей в общество поздний сталинский режим был, конечно, не способен. Вместо этого специальным указом их постановили свозить «в отдаленные районы Советского Союза» сроком на 5 лет и с обязательным привлечением к труду. Хватали тогда по 100-180 тысяч человек в год, причем 70% из них были ветеранами войны – об этом мы знаем из рассекреченного доклада тогдашнего главы МВД Сергея Круглова в ЦК КПСС.

Пойманных вывозили в закрытые дома инвалидов, которые стали появляться в разных частях СССР. Такие резервации для героев-ампутантов. Пожалуй, самый известный из них находился на острове Валаам на Ладожском озере. Выбрали его из-за удаленности и уже имевшейся там «инфраструктуры». Дело в том, что на острове был древний и заброшенный православный монастырь. Сначала часть острова выделили под размещение инвалидов, а на другую – чуть позже, в 60-е – стали возить туристов. Им было строжайше запрещено пересекаться. Хотя за этим не всегда могли уследить.

О том, в каких условиях там жили инвалиды, вывезенные с «большой земли», в своей книге «Валаамская тетрадь» рассказал экскурсовод по тем местам Евгений Кузнецов.

В разное время там проживало от 600 до 1000 человек. Много было молодых – 1924 и даже 1927 года рождения. Кто мог – должен был работать. Персонал – врачи, медсестры, санитары, уборщицы – тоже были, так что формально инвалиды не были совсем заброшены. Однако жизнь они влачили горькую: из развлечений – преодолеть 6 км на костылях или колясках до другой части острова, чтобы издалека посмотреть на прибывающих туристов. На другую, недоступную жизнь. Или упросить кого-нибудь из местных служащих по доброте – на свою зарплату – добыть им водки с пивом. Ведь собственной пенсии – смешных 5 рублей – инвалидам хватало разве что на закуску из местного ларька. А потом выкатиться на танцплощадку отпраздновать. Да, в приюте для безногих инвалидов была танцплощадка….

При этом Кузнецов подчеркивает, что многие даже отправлялись в этот лагерь добровольно – чтобы не быть обузой для своей семьи. Да и потом, по воспоминаниям современников, собранных моими коллегами из «Новой газеты», простые люди в городах тоже относились к инвалидам ужасно: милиция гоняла их за попрошайничество, дети травили и обзывали, а взрослые проходили мимо и не заступались.

На Валааме их ждала тяжкая жизнь, но свободная от вот этих напоминаний о том, что ты – человек второго сорта. Некоторые из ветеранов даже создавали на Валааме новые семьи с местными девушками-работницами, заводили с ними детей. Которые потом, подрастая, тоже тонули в нищете и спивались, не имея возможности выехать учиться на большую землю. Их, как и их родителей, советская родина тоже считала отбросами.

Была на острове и совершенно особая категория жителей – так называемые «валаамские самовары» – инвалиды без обеих рук и ног, которые находились в самом беспомощном положении. Всего по окончании войны на весь Союз их было – только не падайте в обморок – почти 86 тысяч человек. 86 тысяч, обреченных на изоляцию и безысходность. Жизнь этих людей была страшная. Корреспонденты «Радио России», входящего в ВГТРК, в своем репортаже от 2009 года приводили такие примеры. Некоторых инвалидов не сажали в коляски – держали в корзинке. Иногда вот в этих корзинках подвешивали на деревья – это было что-то вроде прогулки в летнее время. Кого-то так забывали на улице на ночь. И люди просто погибали от переохлаждения. «Жестокость персонала порой превосходила все границы» – прочитал я в одном из воспоминаний о посещении этих мест. Страна всеми силами пыталась вычеркнуть этих людей из памяти, просто развидеть их. А когда вроде как стала забывать – снова увидела и ужаснулась своей жестокости.

В 1974 году на Валаам приехал художник Геннадий Добров. Во время этой поездки он сделал свои первые четыре портрета. Потом художник посетил еще множество таких вот мест компактного содержания искалеченных героев – и везде рисовал их, доставал их имена и лица из безвестности.

Простопосмотрите на эти лица. Мне кажется, это все, что нужно знать о войне и ответственности государства за последствия.

Vietnam

Заметьте: до сих пор я говорил о войнах, которые сами же граждане считали справедливыми и поддерживали. Что же тогда было с участниками тех войн, которые не признали сами общества, а правительства бесславно свернули? В первую очередь я говорю о войне США во Вьетнаме и советской – в Афганистане.

Приготовьтесь: сейчас будут вьетнамские флешбэки. В том смысле, что вы удивитесь, насколько практики набора солдат для той войны до боли напоминают нынешние российские.

Но для начала немного контекста. В 1965 году к моменту, как бы мы сейчас сказали, полномасштабного вторжения во Вьетнам 180-тысячной американской группировки, сам конфликт длился уже около 10 лет. Дело в том, что в середине 1950-х Вьетнам покинула бывшая французская колониальная администрация, и страна разделилась на две части. Северный, прокоммунистический Вьетнам ориентировался на СССР и Китай, а Южный – на США. Однако в Южном Вьетнаме действовали вооруженные партизаны-коммунисты – они назывались Вьетконг и действовали заодно с севером. Поэтому США были вынуждены наращивать там свое военное присутствие и сдерживать попытки Вьетконга к захвату юга.

И вот мы подошли к самому интересному: армия США в начале войны была преимущественно призывной. И с первых месяцев ей требовалось призвать по 35 тысяч новобранцев – кстати, у нас в России сейчас примерно такой же темп вербовки на войну с Украиной. Но в США мобилизация вызывала растущее недовольство в обществе, ведь призывников часто отправляли на фронт против их воли. А еще в США тогда действовала довольно однобокая система отсрочек: они полагались студентам, отцам семейств и просто женатым мужчинам, а также инженерам, ученым, оборонщикам. И на практике это привело к непропорциональной высокой доле юных призывников из низших классов и национальных меньшинств.

Постепенно из-за общественных протестов правительство США скорректировало правило набора. Правда, не сказать, что в сторону гуманности и справедливости. С одной стороны, оно вроде бы уменьшило социальное неравенство, отменив отсрочки для определенных профессий, женатых мужчин и отцов семейств – чтобы на войну попадала не только молодежь максимум со школьным образованием. Но, с другой стороны, оно же неправомерно признавало всё больше людей годными к службе.

Например, печально известен «Проект 100 000» американского министра обороны Роберта Макнамары. Его целью было увеличить численность армии за счёт набора мужчин – скажем политкорректно – с крайне низким IQ или другими серьезными медицинскими диагнозами. Всего в рамках этого проекта набрали порядка 320 тысяч человек – и, по статистике, из-за своих особенностей они погибали в три раза чаще, чем их нормотипичные сослуживцы. Как раз такого персонажа вы могли видеть в фильме Стэнли Кубрика «Цельнометаллическая оболочка». Если помните, там был такой слабоумный «рядовой Куча». Еще в учебке перед отправкой во Вьетнам его настолько морально сломали, что в итоге он убил своего командира и застрелился сам. И, конечно, фильм Кубрика был направлен в том числе против такого недопустимого призыва.

Но и это не сильно помогло закрыть дефицит в солдатах, ведь на пике операции американские войска во Вьетнаме насчитывали по 400-500 тысяч человек в год. И тогда в США ввели денежные стимулы, чтобы потенциальные призывники как бы добровольно шли на контракт. Почему я говорю «как бы»? Описаны такие случаи, когда призывнику приходила повестка, но вместо этого ему предлагали заключить контракт – чтобы самому выбрать, например, род войск или специальность. А ветеран Рональд Манн рассказывал о методе, который наших зрителей уже не удивит: за мелкое правонарушение судья предложила ему вместо тюрьмы отправиться на фронт. Правда, в США периода Вьетнамской войны это было скорее частной инициативой, нежели массовой практикой, как в России – у нас же на войну, по разным оценкам, ушло от 60 до 200 тысяч заключенных (по ситуации на 2024 год).

Но всё же вернемся к суммам американских контрактов: с 1971 года за поступление на 3-летнюю службу добровольцам единовременно выплачивали до 3 тысяч долларов – по тем временам это цена среднего автомобиля. (Сейчас в России тоже приходится слышать такое грустное сравнение, что контрактники у нас продают свои жизни по цене китайского внедорожника). Для тех же, кто заключал контракт с армией США повторно, еще на 3 года, эта сумма для ценных военных специалистов могла доходить до 15 тысяч долларов. Во время службы тоже, конечно, платили ежемесячную зарплату в зависимости от звания и выслуги лет: для рядовых новобранцев это могло быть всего 80 или 100 долларов. Кстати, по инвалидности – при половинчатой потере трудоспособности – платили почти столь же скромное ежемесячное пособие. Помните лейтенанта Дэна Тейлора из фильма «Форрест Гамп»? Сильно ли его жизнь отличалась от жизни наших послевоенных инвалидов? В общем урок тут такой: пока нужно «мясо» на фронт, государство готово платить помногу, а вот когда ты уже отслужил свое – то бывай, братец.

Но никакие деньги, я уверен, не стоили участия в «грязной» вьетнамской войне – такой эпитет давно закрепился за ней из-за неоправданной жестокости в отношении мирных жителей. Когда американские войска выжигали джунгли напалмом, распыляли химикаты. От которых, кстати, страдали не только несчастные вьетнамцы, но и сами американские военные. Потом они долгие годы не могли добиться помощи от своего правительства, хотя применяемый во Вьетнаме препарат для уничтожения растительности «Agent Orange» вызывал у них рак, иммунные нарушения, болезни кожи, врожденные пороки у их детей. Только в 1980-х тысячи пострадавших от химикатов добились того, что их признали инвалидами – с правом на компенсации и кое-какое лечение. А в 90-х помощь распространилась и на детей ветеранов с врожденными патологиями.

Так же непросто бывшим ветеранам было добиться помощи с ПТСР – посттравматическим стрессовым расстройством. После Вьетнама многих преследовали навязчивые воспоминания, тревоги, ночные кошмары. Те самые «вьетнамские флешбеки». Бывшие военные становились агрессивными и топили депрессию в алкоголе, совершали самоубийства. Ведь в первые годы после войны даже диагноза такого не существовало, и люди с ПТСР были предоставлены сами себе и своим семьям. Например, афроамериканец Дуайт Джонсон – но не тот, который «Скала» – страдал от ПТСР, даже еще не зная, что это. Но при этом по заданию правительства он должен был изображать бравого героя войны, ездить по стране и своим примером вербовать в армию молодежь. Его использовали, а помощи не оказали. В итоге он совершил «самоубийство чужими руками»: во время ограбления магазина подставился под пулю его разъяренного владельца. А вот как выглядела общая картина, только уже на примере агрессивного поведения в семье и обществе: треть ветеранов с ПТСР совершали акты домашнего насилия. Треть к началу 1980-х были арестованы за уголовные преступления.

Только в 1980 году, когда ПТСР получил описание в третьем издании Американской классификации психических расстройств (DSM-III), с ним хотя бы начали работать. Вскоре выяснилось, что с ПТСР столкнулись аж 15% от вернувшихся двух с половиной миллионов, то есть это почти 400 тысяч человек! Вот тогда ПТСР уже признали основанием для присвоения инвалидности. Так что пострадавшие получают теперь компенсацию и бесплатную психологическую помощь. Но обычно такая реабилитация занимает годы, и даже тогда полученная на войне травма часто остается до конца необратимой.

Столь тяжелые последствия именно вьетнамской войны психолог Джек Смит, который и сам через нее прошел, объясняет так:

«Синдром, разрушающий личность «вьетнамца», совершенно не знаком ветерану Второй мировой войны. Его [этот синдром] возбуждают лишь те обстоятельства, которые характерны для войн на чужих территориях, подобных вьетнамской. Например: трудности с опознанием настоящего противника; война в гуще народа; необходимость сражаться в то время, как твоя страна, твои сверстники живут мирной жизнью; отчужденность при возвращении с непонятных фронтов; болезненное развенчание целей войны»

Именно так и случилось, ведь войну американцы проиграли: весь Вьетнам перешел под контроль коммунистов с севера, а США пришлось бесславно эвакуироваться, ни за что положив почти 60 тысяч своих солдат и от 1,5 до 4 миллионов вьетнамцев.

Так что в случае с вьетнамской войной, которую общество в большинстве своем считало позорной, изначальный ПТСР от боевых действий еще больше усугубился у ветеранов из-за социального осуждения и последовавшей за ним изоляции. Как итог, спустя десятки лет после окончания войны от ее психологических последствий по-прежнему страдают тысячи человек. К сожалению, правители всегда забывают, что развязать войну – это быстро, а вот ее шлейф тянется потом еще не одно поколение. И даже богатые и успешные общества не могут переварить такой объем травматического опыта, когда пострадавших – сотни тысяч или даже миллионы.

Афган

На те же грабли наступил и СССР в Афганистане.

В 1979 году Советский Союз ввел туда войска, чтобы якобы исполнить «интернациональный долг» – формально Кремль откликнулся на просьбу дружественного афганского режима о помощи в гражданской войне против радикальных исламистов. На деле же в Москве опасались не только влияния исламистов и финансируемых США радикальных группировок (моджахедов), но и самого премьер-министра Афганистана Хафизуллу Амина – по просьбе которого так-то и вводились войска. Амин хоть и принадлежал к местной партии марксистско-ленинского толка, но был непредсказуем и уже расправился с частью своих же однопартийцев. И чтобы он вообще не похоронил прокоммунистические зачатки в Афганистане или чего доброго не пошел на союз с Западом, его решено было заменить на более сговорчивого Бабрака Кармаля. Поэтому первым же делом советский спецназ взял штурмом дворец Амина и устранил его самого.

И я в третий раз скажу это: по просьбе самого Амина советские войска якобы и вошли в Афганистан. Также и Россия сейчас «освобождает» Донбасс по его просьбе. Однако страдает от этого в первую очередь население и инфраструктура.

Аналогия напрашивается и в другом: не всем солдатам-афганцам сразу говорили, куда они едут. В книге нобелевской лауреатки по литературе Светланы Алексиевич «Цинковые мальчики» как раз приводятся такие свидетельства реальных участников и очевидцев.

Так вот, рядовой-водитель в беседе со Алексиевич рассказывает: их уверяли, будто они летят на целину в Ташкент. Уже в Ташкенте на всех приготовили водку и объявили, что отправляют в Афганистан. Вот как это описывается от первого лица:

«Что тут началось! Страх, паника […] Кто-то плакал от обиды, кто-то впал в оцепенение, в транс от невероятного, гнусного обмана […] Вот для чего, оказывается, приготовили водку. Чтобы легче и проще с нами поладить. После водки, когда в голову ударил еще и хмель, некоторые солдаты пытались убежать, бросились драться с офицерами. Но лагерь оцепили солдаты с автоматами, они стали теснить всех к самолету. В самолет нас грузили, как ящики…»

Это был не единственный обман. Под красивые слова об интернациональном долге советские войска в основном занимались зачисткой территории от небольших подвижных отрядов моджахедов. На практике это значило накрывать артиллерией целые кишлаки – вместе с мирным населением. Вот слова рядового-гранатометчика из книги Алексиевич: «Я не знаю, кто я: герой или дурак… А может, преступник? […] Нам давали ордена, которые мы не носим… […] Ордена, полученные честно на нечестной войне… Приглашают выступать в школы. А что рассказывать? […] О кишлак а́ х после артиллерийской обработки, похожих уже не на жилье, а на разрытое поле? […] А я помню, как мы разрушали, убивали и тут же строили, раздавали подарки. Всё это существовало так рядом, что разделить до сих пор не могу».

Или вот, вспоминает медсестра: «Там жили ненавистью, выживали ненавистью. А чувство вины? Оно пришло не там, а здесь, когда я уже со стороны посмотрела на это. Там мне всё казалось справедливостью, здесь я ужаснулась, вспомнив маленькую девочку, лежавшую в пыли без рук, без ног… Как сломанная кукла… После нашей бомбежки… А мы еще удивлялись, что они нас не любят».

Несмотря на всё это, моджахеды не прекратили сопротивление, и Советский Союз был вынужден постепенно выводить войска: из-за санкционного давления со стороны Запада и из-за перестройки Горбачева, для которого война уже была неприемлема. А через три года после вывода советских войск пал и поддерживаемый афганский режим, так что власть в стране захватили моджахеды.

Так 620 тысяч советских граждан, прошедших через Афганистан, остались с травмирующим опытом этой чудовищной, бесцельной и бесславной войны. Десятки тысяч из них стали инвалидами, а 15 тысяч погибли.

На государственном уровне афганцев, конечно, выделили в отдельную категорию и предоставили им льготы. Но в условиях краха советского государства и тем более после его распада всё это обесценилось, а травма и общественное неприятие остались. Так свои тогдашние ощущения описывает журналист-афганец Владимир Бугров:

«На «гражданке» нас воспринимали по-разному: и как героев, и как подлецов по локоть в крови. […] Солдатская форма «афганка» легла в дальний угол шкафа вместе с медалями. Вот только воспоминания не хотели отправляться туда же. Я стал просыпаться от звенящей тишины – не хватало привычной стрельбы по ночам. […] Каждую минуту я сравнивал «здесь» и «там». Раздражало равнодушие окружавших меня «здесь» и вспоминалась последняя сигарета, которую пустили по кругу на восьмерых «там». Я стал замкнут, не говорил об Афгане в кругу старых знакомых… Наверное, это и есть «адреналиновая тоска»

Примерно такова была и общая картина: 70% ветеранов-«афганцев» были готовы немедленно уехать в любую горячую точку, лишь бы избавиться от ощущения одиночества, чувства вины перед погибшими товарищами и отвращения к лицемерному обществу, которое отмахивалось от них со словами: «Мы вас туда не посылали».

Все эти симптомы – тоже проявление ПТСР. Но, в отличие от США, у нас эту проблему так и не признали. И она выплеснулась в насилие. К концу 80-х 3700 ветеранов афганской войны уже находились в тюрьмах. Разводы и острые конфликты случались в семьях 75% афганцев. 60% страдали от алкоголизма и наркомании. А на конец 1990-х – до 3% «афганцев» ежегодно сводили счеты с жизнью. Кто-то смог перенаправить свои импульсы в более социально приемлемое русло: например, около 100 тысяч человек устроились на службу в силовые структуры. Другие же пошли в ОПГ: например, афганец Игорь Куск одновременно возглавлял и городской союз ветеранов у себя в Нижнекамске, и местный криминал. Российский фонд инвалидов войны в Афганистане под председательством Валерия Радчикова – он, кстати, потерял на войне обе ноги – подозревали в отмывании преступных денег, а самого Радчикова – даже в заказных убийствах.

Увы, даже спустя 35 лет Афганистан многих не отпустил. И вот уже 10 тысяч бывших афганцев подались на войну с Украиной… Получился безумный, бесконечный круговорот насилия, из-за которого люди с искалеченной психикой до сих пор тянутся в самое пекло. Страшно представить: те, кто оказался на войне с Украиной впервые, теперь ведь тоже травмированы и тоже – если им не помочь – продолжат раскручивать маховик агрессии на десятилетия вперед.

Судя по тому, что говорят вернувшиеся с «СВО» в фильме «Новой газеты», у них тоже есть «афганский» синдром. Они не чувствуют себя героями и злятся на равнодушие общества. А еще явно тоскуют по адреналину и не видят перспектив. Все государственные выплаты уже потрачены, а тяжелые увечья практически не позволяют им работать. Даже если после месяцев волокиты отдельные ветераны всё-таки выбивают себе протезирование, то дальше они просто не могут никуда устроиться. Круг профессий для людей с протезами у нас в стране объективно невелик. Им обещают работу, например, в военкоматах, но по факту часто оказывается, что мест там нет. Да и физически добраться туда невозможно – наша страна до сих пор никак не приспособлена для людей с инвалидностью.

Мы уже видим, что Россия проваливается в интеграции и реабилитации бывших участников «СВО». Однако своих ошибок оно не признает, исторически не признаёт, и сваливает всю тяжесть бремени на семьи военных. Жен бойцов даже предлагают законодательно лишить права на развод. Вместо этого они должны терпеть побои и соблюдать в общении с мужьями особые инструкции – например, не подходить к ним со спины и ни в коем случае не критиковать.

А это с войны потянулись только первые ласточки: люди с ампутациями, непригодные к службе. А также заключенные из ранних наборов ЧВК «Вагнер», отвоевавшие свои 6 месяцев в обмен на помилование – пока при живом Пригожине эта лавочка еще работала. Но даже если война остановится в ближайшее время, через нее уже пройдет под миллион россиян – а то и больше. И однажды большинство из них вернутся домой. И это станет нашей общей проблемой.

Да: к тем, кто пошел убивать украинцев за деньги, в здоровом обществе, всегда будет настороженность. Они, вероятно, продолжат держаться за свою – повторяемую вслед за телевизором – правду. И конечно, нет ничего проще, чем отмахнуться от них – без всякого сочувствия и осознанием собственного морального превосходства. Повторить ту самую фразу: «Мы вас туда не посылали» . Мы вам ничего не должны.

Наверное, и правда не должны. Но мы должны как минимум нормальную жизнь себе и своим детям. Жизнь, где каждые 10 лет лет наша страна не влезает в очередную чудовищную и бессмысленную войну – где гибнут мирные люди, а кто-то просто получает свой адреналин. Где люди с военным опытом не объединяются в банды и не убивают на улицах. А язык агрессии и ненависти не является общепринятым.

Каждое новое поколение пробует остановить этот кровавый круговорот, и не передавать травму насилия дальше. Возможно, это получится у нас.

To be continued…