Третий раз

Рассказ Гранта Аллена в русском переводе

«Горький» публикует рассказ канадского писателя Гранта Аллена «Третий раз», переведенный выпускницей магистратуры НИУ ВШЭ «Литературное мастерство» Рон Ахапкиной под руководством Александры Борисенко и Светланы Арестовой.

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

* * *

Грант Аллен

Третий раз

The Third Time by Grant Allen (1886)

Перевод — Рон Ахапкина

Редактура — Светлана Арестова

Перевод выполнен по изданию: Allen, Grant. The Beckoning Hand and Other Stories. London, Chatto and Windus, 1887

* * *

I

Если бы Гарри Льюин не поселился в Сток-Певериле, Эди Мередит наверняка вышла бы замуж за своего троюродного брата Эвана.

Ведь Эван Мередит был из тех молодых людей, в которых легко влюбляются такие девушки, как Эди. Высокий, статный, с тонкими, резко очерченными кельтскими чертами лица, пронзительными и в то же время задумчивыми валлийскими черными глазами и самым настоящим валлийским даром к музыке и поэзии, Эван Мередит давно уже завоевал особое расположение своей красавицы кузины, обойдя всех молодых людей в Херефордшире. Она снова и снова танцевала с ним на каждом балу; она непрерывно щебетала с ним на каждом пикнике и во время каждой игры в лаун-теннис; она тихо перешептывалась с ним на диванчике в дальнем углу, пока пианистки-любительницы с усердием стучали по клавишам рояля; и весь херефордширский свет был уверен, что юный мистер Мередит и его кузина, если говорить очаровательно туманным языком высокого общества, »почти обручены».

Но тут, подобно пылающему метеору в безмятежном вечернем небе, Гарри Льюин озарил своим щегольским великолепием спокойный и упорядоченный местный пейзаж. Он приехал из Австралии, золотой земли, а по происхождению был ирландец; отец отправил его учиться в Итон и Оксфорд, где он свел знакомство со всеми, с кем полезно иметь знакомство, и научился держать себя так, чтобы с блистательным успехом влиться в английское общество. На каникулах, не имея собственного дома, он разъезжал по Европе и посетил чуть ли не половину всех столиц и курортов, так что Виши и Карлсбад, Монте-Карло и Специя, Берлин и Санкт-Петербург были близки ему почти так же, как Лондон или Скарборо. Никто доподлинно не знал, кем был его отец: одни говорили, что беглым каторжником, другие — что золотоискателем, третьи — что разбойником; но кем бы он ни был, он, во всяком случае, был чрезвычайно богат, а деньги способны загладить любые грехи столь же хорошо и действенно, как благотворительность. После смерти отца Гарри Льюин получил в наследство его несметные богатства и приобрел у обанкротившегося лорда Тинтерна старое поместье в Сток-Певериле, после чего добрую половину девушек и всех без исключения матерей в Херефордшире словно охватила лихорадка: всем не терпелось узнать, с которой из юных особ их графства новоприбывший решит связать себя святыми узами брака.

Лишь одна девушка в округе, казалось, не была польщена или прельщена галантным вниманием Гарри Льюина — Эди Мередит. И хотя она была лишь дочерью местного врача — «Едва ли из нашего круга, вы же понимаете», — говорили в обществе свысока, — у нее не было никакого желания становиться хозяйкой поместья Певерил, и она вполне ясно дала Гарри Льюину понять, что эта великая честь ее вовсе не привлекает.

Однажды она получила приглашение на пикник в саду у приходского священника, куда также были приглашены и ее кузен Эван, и богатый молодой ирландец.

Гарри Льюин беседовал с ней в своей простой игривой манере, держался так безупречно, так полон был ирландской галантности и итонской бойкости, что Эван Мередит, который до этого стоял поодаль в тени дерева и наблюдал за ними с возмущением в темных валлийских глазах, не выдержал и медленно подошел к ним с целью прервать их тет-а-тет. Он выбрал в высшей степени неудачный момент: его угрюмое серьезное лицо и строгая осанка предстали в невыгодном свете рядом с веселым жизнелюбием оксфордского выпускника. Пока он шел к ним, Эди подумалось, что никогда раньше Эван не казался ей таким неловким, таким неотесанным и до ужаса валлийским. (В пограничных графствах выглядеть как валлиец, разумеется, было чуть ли не преступлением.) И как это она не замечала, что его красота определенно имеет незамысловатую, деревенскую природу? Он напоминал сельского сквайра, тогда как Гарри Льюин, с его ирландской галантностью и оксфордским умением подать себя, производил впечатление образованного светского джентльмена.

При виде Эвана, сверкнувшего на него черными глазами из-под темных бровей, Гарри Льюин невозмутимо отступил в сторону, приподнял шляпу и с непринужденным видом удалился, и Эван занял его место. Он холодно кивнул Гарри Льюину и повернулся к Эди.

— Ты так увлеченно беседовала с этим Льюином, — сказал он резко, чуть ли не со злобой; его большие черные глаза смотрели прямо на нее.

Эди рассердило, что он, очевидно, считал себя вправе упрекать ее.

— Мистер Льюин — чрезвычайно приятный молодой человек, — негромко ответила она, полностью игнорируя его оскорбленный тон. — Мне нравится с ним беседовать, Эван. Он повидал весь мир — и Париж, и Вену, и представить не могу, что еще, — и знает все обо всем. Он совсем не такой, как наши местные, из Стока, которые в жизни не выезжали никуда дальше Бристоля или Херефорда.

— Бристоль и Херефорд, я считаю, намного более подходящие места для воспитания достойных молодых людей, чем Париж или Вена, — поспешно возразил ей Эван Мередит, и его смуглое лицо тотчас же залилось краской. — Но раз ты, Эди, так увлечена своим новым обожателем, то мне, конечно, очень жаль, что я в такой неудобный момент ворвался в вашу беседу.

— Мне тоже, — тихо ответила Эди, подчеркивая каждое слово.

Едва ли она сказала это всерьез, пусть даже и сердилась на него; но Эвану этого было достаточно. Не проронив более ни слова, он приподнял шляпу, развернулся на каблуках и оставил Эди в одиночестве на краю овальной лужайки, на некотором отдалении от ее матери. Эди оказалась в неловком положении, одна, тем более что всякому было видно, что Эван чем-то крайне уязвлен; но Гарри Льюин мгновенно заметил ее затруднение и, как истинный джентльмен, непринужденно подошел к ней и проводил под крыло матери, чтобы ни ее растерянность, ни румянец на ее щеках не заметили другие. Эван в это время угрюмо бродил по садовым дорожкам среди сирени и земляничника.

Он в одиночестве мерил шагами сад полчаса или дольше, лелея гнев и ревность в оскорбленном сердце, как вдруг между ветками сирени мелькнуло прелестное белое платье Эди, которая шла по соседней дорожке; позади нее, на тактичном расстоянии, шурша черными сатиновыми юбками, следовала миссис Мередит. Эди шла под руку с Гарри Льюином, а миссис Мередит, тщетно пытаясь изобразить интерес к тому, что говорит ей приходской священник, следила за соблюдением приличий с дистанции в двадцать шагов.

Они прошли мимо, и Эван Мередит услышал, как льется голос Гарри Льюина, тихий, нежный, настойчивый; он не мог разобрать ни слова, но тон разговора и интонации сразу сообщили ему, что Гарри в чем-то горячо убеждает кузину Эди. Эван мог бы исписать стихами к ней — притом вполне недурными — хоть всю бумагу на свете; но пусть он и обладал валлийским даром к стихосложению, ирландского дара к красноречию он не имел; он и сам понимал, что не смог бы объясниться с кузиной столь же уверенно, пространно и пылко, как в этот момент, очевидно, объяснялся с ней Гарри Льюин. Затаив дыхание, Эван беззвучно ждал долгие десять секунд — самую настоящую вечность, — чтобы уловить, каким будет тон ее ответа. Но до него долетел не один только тон, он отчетливо услышал каждое слово, которое произнес ее негромкий, нежный, мелодичный голос. Помедлив, Эди пробормотала:

— Нет, мистер Льюин, нет, это невозможно. Я не люблю вас.

Эван Мередит не стал слушать дальше. Он понял отчасти по той краткой, но многозначительной паузе, а в особенности по неуверенному, колеблющемуся тону, которым был дан символический отказ, что кузина Эди рано или поздно ответит его сопернику согласием. Он удалился, возмущенный до глубины души, и, вернувшись домой, сел за стол и в порыве чувств написал гневное письмо, начав его просто — «Мисс Мередит», — в котором освободил ее торжественно и безусловно от помолвки, которой, как они оба утверждали, никогда не было.

Способствовало ли его письмо успеху Гарри Льюина или нет, по меньшей мере ясно, что предсказание Эвана Мередита в результате сбылось; и еще до Рождества Эди стала женой Гарри Льюина и хозяйкой поместья Певерил.

II

Первые три месяца замужней жизни пролетели для Эди Льюин счастливо и благополучно. Гарри был с ней исключительно ласков, а она, поближе узнав его, разглядела в нем то, чего прежде не предполагала: неожиданную глубину и серьезность чувств. При знакомстве он показался ей приятным глазу остроумным щеголем; но со временем она обнаружила в нем нечто большее, чем просто внешний блеск. Он был по-настоящему влюблен в нее: он уважал ее и восхищался ею, а в его галантном, трепетном отношении к жене чувствовалась некая необъяснимая самоотверженность, непрерывный надзор за каждым своим действием; Эди отмечала это про себя с удовольствием и долей супружеской гордости. Ее муж — не просто богатый красавец, ее муж — джентльмен с благородным сердцем и твердой волей.

Спустя три месяца после свадьбы Гарри Льюину впервые пришлось покинуть молодую жену. Внезапное письмо от его лондонского юриста, дело срочное, что-то насчет акций — ох уж эти австралийские предприятия! Эди ведь отпустит его? Ему нужно отлучиться всего на день, он отправится в путь рано утром и вернется к ночи. От Стока до Лондона дорога неблизкая, но если с умом выбрать поезда, то можно успеть. И Гарри уехал, а Эди впервые в жизни осталась на целый день одна в просторных залах поместья Певерил.

Именно в тот день после обеда Эван Мередит с отцом решили нанести молодоженам визит. Эван был у нее впервые после свадьбы: он все не мог собраться с духом и навестить ее. Он был немногословен, вежлив, сдержан, почти скорбен, но ни слова не проронил о прошлом — лишь восхищался землями при поместье, красотой дома, изяществом убранства, великолепием полотен Ромни и сэра Джошуа*.

— У тебя прелестный дом, Эди, — сказал он, на мгновение замешкавшись перед тем, как обратиться к ней по-старому; но в итоге имя само слетело с его губ. — А что твой муж? Я был бы рад снова с ним повидаться.

Эди покраснела.

— Он уехал в город на весь день, — просто ответила она.

— Один?

— Да, один.

Нервно откашлявшись, Эван Мередит посмотрел на нее, и его взгляд сказал больше, чем любые слова: «Так скоро!»

— Он вернется вечером, — стала оправдываться Эди, вслух отвечая на его невысказанную мысль. — Жаль, что ты не застал его.

— И мне жаль, очень жаль, — ответил Эван, подавив тяжелый вздох. Он не хотел, чтобы она угадала направление его мыслей, но ничего не мог поделать со своей кельтской натурой: за тонкой вуалью вежливого сожаления проглядывали его настоящие чувства. Эди видела, что на самом деле он жалел ее, оставленную так скоро после свадьбы.

Вечером, около десяти часов, когда Эди, сидя в одиночестве в голубой гостиной, ожидала, что коляска Гарри вот-вот зашуршит на подъездной дороге, в парадную дверь вдруг коротко постучали, а затем лакей подал ей запечатанную телеграмму. Эди вскрыла ее со смутным дурным предчувствием. Телеграмма была не от Гарри. Она торопливо прочитала ее.

Миссис Льюин, поместье Певерил, Сток-Певерил, графство Херефордшир. К сожалению, мистера Льюина задержали в городе срочные дела. Он вернется не ранее чем завтра. Управляющий гостиницы «У Нортона», Джермин-стрит, Лондон.

Эди отложила телеграмму, ее сердце сжалось. Само по себе то, что Гарри задержали в городе дела, не было чем-то необычным: мужей часто задерживают дела, она знала, что так бывает, что это такая мужская черта. Но отчего Гарри не телеграфировал сам? Почему за него это сделал управляющий гостиницы? Зачем ему вообще быть в гостинице? И пусть он даже остановился там, но почему не мог написать телеграмму самостоятельно? Это все было чрезвычайно таинственно, непостижимо, необъяснимо. У Эди к глазам подступили слезы; она долго сидела, вглядываясь в тоненький розовый бланк с печатью, будто одного лишь осмотра ненавистной телеграммы хватит, чтобы та раскрыла ей смысл заключенной в ней загадки.

Когда пришло время готовиться ко сну, она задумалась о том, какие следует отдать распоряжения. В поместье Певерил было так пустынно и одиноко; она и помыслить не могла о том, чтобы остаться здесь без супруга. Быть может, приказать, чтобы подали коляску, и поехать на ночь к матушке, по старому обыкновению? Но нет, в столь поздний час слугам это покажется весьма странным. Пойдут сплетни; станут говорить, что Гарри бросил ее дома одну и она в отместку уехала к матери. Молодые жены, она слышала, вечно совершают такие глупости и потом обязательно жалеют об этом, когда оказывается, что о них, приукрашивая подробности, судачит все графство.

Как бы ее ни страшил этот мрачный удел, ей придется провести ночь одной в своей огромной спальне — той самой про́клятой спальне, где умер последний из рода Певерилов. Бедняжка Эди! Ее простой, скромной деревенской душе претил этот огромный пустой дом и все его залы, лестницы и коридоры! Но делать было нечего. Она в слезах поднялась в спальню и, не раздеваясь, бросилась на обширную кровать, увенчанную тяжелым алым вышитым балдахином.

Так она и пролежала всю ночь, ворочаясь с боку на бок, всхлипывая и терзаясь вопросами, забываясь беспокойным сном и тут же судорожно просыпаясь, не потушив даже свечей на туалетном столике, которые уже догорели к моменту, когда утренние лучи пробились сквозь серые жалюзи на обращенном к востоку окне.

III

На следующее утро до Эвана Мередита долетела весть о том, что Гарри Льюин остался на ночь в Лондоне и прислал Эди неожиданную телеграмму, что его задержали там дела.

Эван многозначительно покачал головой. «Бедняжка! — сказал он про себя с жалостью. — Вот что бывает, если выйти замуж за воспитанника Парижа и Вены!»

Когда Гарри приехал вечером на одном из последних поездов, Эван Мередит как бы ненароком прогуливался у массивных железных ворот поместья Певерил, чтобы удостовериться, что тот в самом деле вернется домой.

Гарри имел крайне мрачный и серьезный вид, который удивил и несколько смутил Эвана. Ему подумалось, что лицом Гарри вовсе не походит на мота или повесу, и он сказал себе, в этот раз уже с меньшей уверенностью: «Может, я все-таки был к нему несправедлив».

Эди ждала мужа на высоких ступенях старинного поместья. Он сошел с коляски не легкой упругой поступью, как было ему свойственно, а медленно и почти с сожалением, будто готовился сообщить самому близкому человеку недобрую весть. И все же он поцеловал Эди столь же нежно, как и всегда, — ей даже показалось, что еще нежнее, — и посмотрел на нее с такой искренней любовью и радостью, что все ее переживания окупились сполна.

— Так что же, дорогой, — начала она, пока они шли до парадной столовой, — отчего ты вчера не вернулся домой к своей милой женушке, как обещал?

Гарри посмотрел ей прямо в глаза, не отводя взгляда и не украдкой, а откровенно и искренне, и произнес едва слышно:
— Меня задержало важное дело, Эди.

— Какое же? — спросила Эди, слегка уязвленная неопределенностью его ответа.

— Дело, которое не позволяло мне вернуться домой, — сказал Гарри коротко и решительно.

Напрасно Эди пыталась выведать у него хоть что-то. На все ее вопросы Гарри отвечал по одному и тому же неизменному шаблону: «Меня задержало важное дело». Но все же, когда вечером в гостиной она в сотый принялась допрашивать его, он наконец произнес, без тени раздражения, но очень серьезным тоном:

— В этом деле — залог твоего счастья, Эди. Если бы я вернулся вчера вечером, ты бы пожалела об этом, рано или поздно. Я остался в городе ради тебя, любимая. Прошу, оставь эти вопросы.

Эди не представляла, что он мог иметь в виду, но он был так серьезен и с такой нежностью и любовью гладил ее по руке, что она жарко поцеловала его и смахнула с глаз непролитые слезинки, пока он их не заметил. А что до Гарри, то он долго еще глядел на тлеющие угли в камине и сжимал руку своей красавицы жены, не произнося ни слова. Наконец, когда они уже встали, чтобы пойти наверх, он оперся о полку камина, словно боясь пошатнуться, и сказал со всей искренностью:
— Эди, да поможет мне Бог, я надеюсь, такого никогда больше не случится.

— Чего не случится, Гарри? О чем ты? Чего никогда больше не случится?

Он мгновение помолчал.

— Надеюсь, мне никогда больше не придется оставить тебя одну, — ответил он, тщательно подбирая слова.

Проговорив это, он взял свечу с приставного столика и удалился к себе готовиться ко сну; в его глазах стояли слезы.

С той поры Эди Льюин заметила в муже две перемены. Во-первых, он словно бы стал любить ее еще трепетнее и глубже, чем прежде, а во-вторых, он, казалось, с каждым днем становился все задумчивее и самоотверженнее.

Эван Мередит, пристально наблюдая за кузиной и ее мужем, подумал про себя, просияв от радости — ведь он был так великодушен и чист сердцем, что не мог желать сопернику зла: «Все-таки он по-настоящему, всем сердцем любит ее. Эди теперь богата и при хорошем муже. Что я мог предложить ей в сравнении с Гарри Льюином? Так будет лучше. Какое я имею право горевать об этом?»

IV

Следующие пять или шесть месяцев жизнь в поместье Певерил и в новом лондонском доме Гарри Льюина на Керзон-стрит шла своим чередом. Светский сезон прошел без особых событий, пролетела пора балов, спектаклей и званых обедов, и осенью, к открытию охотничьего сезона, Эди Льюин вернулась обратно в старый добрый Херефордшир. Гарри не оставлял ее ни на минуту; он был самым чутким и внимательным мужем, какого только можно вообразить, и, казалось, всей душой стремился быть рядом, словно не мог вынести даже короткой разлуки. Эди это видела и радовалась, что он так сильно ее любит. Эван Мередит тоже обратил на это внимание и, бывало, бранил себя за то, что когда-то лелеял самые недостойные подозрения в отношении ее супруга.

Но вот однажды Гарри отправился верхом из Стока в Херефорд, просто упражнения ради, и Эди ждала его домой к ужину. Однако в половине восьмого, как только звон гонга разнесся по коридорам, в поместье вновь доставили телеграмму, адресованную миссис Льюин, и Эди дрожащими пальцами вскрыла ее. Телеграмма содержала все те же загадочные слова, только в этот раз отправителем был сам Гарри, а не безликий управляющий гостиницы.

Меня задержало непредвиденное, но неотложное дело. К ужину не жди. Вернусь, как только смогу. Храни тебя Господь!

Эти заключительные слова, которых в телеграмме вовсе не ждешь, всколыхнули и разожгли в сердце Эди ее женские страхи. Храни тебя Господь! — что же он хотел сказать, завершая телеграмму столь торжественным заклинанием в этих странных и таинственных обстоятельствах? Что-то явно было нечисто; Эди не сомневалась, что случилась беда, но, какая именно, она могла только гадать. Ее смутные страхи не приняли той пошлой, ревнивой формы, которую могли бы принять в женщине более низкого и мнительного характера: она слишком хорошо знала Гарри и слишком доверяла ему, она была твердо убеждена в его несокрушимой любви и верности; но от того, какими расплывчатыми и туманными были эти страхи, они еще больше давили на нее. Когда не знаешь, чего именно бояться, воображение в каждый новый миг обряжает страх в новый, еще более мучительный и ужасный костюм.

Сообщи он ей, где остановился на ночь, она немедля приказала бы подать коляску и отправилась бы в Херефорд — не для того, чтобы шпионить за ним, а чтобы быть рядом в трудную минуту. Это, однако, было совершенно невозможно по той причине, что Гарри подписался просто «Г. Льюин, Херефорд», а ходить от гостиницы к гостинице по всей округе, расспрашивая, не остановился ли там ее муж, значило бы дать пищу самым нелепым толкам. Пошли бы разговоры, будто она ведет за ним постоянный надзор! Поэтому, торопливо смахнув горькие слезы, Эди спустилась к ужину в мрачном одиночестве, коря себя за проявленную слабость и заливаясь краской стыда от болезненного сознания, что и дворецкий, и лакей внимательно подмечают перемену в ее лице и осанке. Если бы только можно было ужинать одной в своих комнатах и не возбудить этим подозрений, ее доля была бы не так ужасна; но необходимость делать вид, что все в порядке, перед этими в высшей степени почтенными и угодливыми слугами, когда грудь ее сдавливала тревога, — от одного этого она готова была разрыдаться.

Той ночью Эди Льюин почти не спала, лишь в отдельные минуты тревожный сон уносил ее, но она сразу же пробуждалась, с содроганием и криком и со смутным предчувствием надвигающегося несчастья.

Вернувшись, как и в прошлый раз, на следующий день, Гарри не пытался увиливать или беспечно отшучиваться, не пытался прогнать ее страхи и подозрения поцелуями и оправданиями; не сердился на то, как много вопросов она задает о его делах; вернувшись, он был так же серьезен и искренен, как после первой своей отлучки, говорил с ней тем же нежным, любящим, извиняющимся тоном, все с тем же явственным намерением любить и беречь ее еще трепетнее, чем когда-либо. Эди это радовало, но никоим образом не развеяло ее тревоги. Она знала, что Гарри нежно, самозабвенно любит ее; но вместе с тем она знала, что между ними пролегла тень какой-то зловещей тайны.

Другая жена, якобы давно умершая? Но он доверился бы ей и рассказал. Другая любовь? Но нет: ее муж — честный человек, такого просто не может быть.

Недели тянулись за неделями, а Эди все терялась в догадках. Наконец, бесконечными гаданиями она истощила саму способность гадать и почти перестала думать об этом.

Но она видела, как день ото дня его прежняя ирландская бойкость сходит на нет, а на ее месте пускает корни размеренная, благородная серьезность; и она тоже была ему к лицу. Он, казалось, утратил долю своего блеска и живости, но как муж стал гораздо более достоин любви и почтения благодетельной жены. Эван Мередит тоже заметил эту перемену. Они с Гарри стали настоящими друзьями. Гарри видел и ценил в Эване подлинную глубину его характера. Эван попросил прощения у Гарри за одну или две мимолетные грубости в прошлом. Кратковременное соперничество и то, как быстро оно оказалось забыто, только сблизило их.

— У него чистая душа, — часто говорил Эван отцу, — а Эди, с ее тихой, простой английской натурой, сделала его только лучше — она дала ему опору и тихое постоянство, которых ему недоставало.

V

Пришла весна, за ней лето; а вместе с летом и сезон пикников. Чета Тренчей давала пикник в парке при своей усадьбе Малбери, и Гарри с Эди приняли приглашение. Эди приехала с мужем на коляске, запряженной парой серых пони, которыми любила править сама: говорили, что таких красивых и послушных лошадок во всем графстве не найти.

Прогуливаясь под руку по парку, они встретили отца и мать Эди. Так получилось, что Эди разговорилась с матерью, а Гарри продолжил гулять без нее; когда он останавливался побеседовать то с одной компанией гостей, то с другой, в его манерах проглядывал прежний блеск. Поначалу Эди скучала без супруга; он пошел в оранжерею или, во всяком случае, в том направлении. Некоторое время спустя она увидела, как он беседует с Кэноном Уилмингтоном и его дочерьми у одного из столиков с напитками и подает им бокалы шампанского со льдом, при этом он был неожиданно разговорчив и смешлив. Вскоре он вернулся к жене и, к ее изумлению, произнес, зевая:

— Эди, здесь ужасно скучно. Я больше этого не вынесу. Пожалуй, ускользну тихонько и прогуляюсь до дома; ты на коляске возвращайся, когда захочешь! До встречи за ужином. Храни тебя Господь!

Эди мимолетно подумала, что обычно он не говорит ей таких слов на прощание, но не придала этому особого значения.

— До встречи, Гарри, — ответила она, смеясь. — Быть может, Эван поедет со мной на коляске. До вечера!

Гарри печально улыбнулся.

— Эван приехал на одном из моих жеребцов, — тихо ответил он, — так что, предполагаю, обратно ему придется ехать верхом.

— Щедрость твоего мужа не знает границ, — сказал Эван.

Гарри дружески кивнул ему и, развернувшись, удалился.

— Честное слово, Эди, мне чрезвычайно неловко, что я так часто беру у твоего мужа лошадей.

— Глупости, Эван, бери сколько душе угодно; нам обоим это только в радость.

К шести часам пони уже стояли у задних ворот парка, и Эди отправилась домой к супругу. Она заранее решила ехать обходным путем — уж слишком пыльно и шумно было на большой дороге.

Где-то в миле от поместья, у таверны «Улей», ей повстречалась захмелевшая компания, а проехав еще несколько сот ярдов, она резко, без видимой на то причины осадила лошадок.

— Камушек в копытце попал, мэм? — спросил конюх и с подозрением посмотрел на правую лошадь, готовый спрыгнуть с запяток и прийти на подмогу.

— Нет, — ответила Эди, резко мотнув головой. — Уильям, смотри! Впереди на дороге. Вот дикарь! Еще чуть-чуть, и я бы раздавила его.

Конюх взглянул, куда она указывала кнутом, и увидел почти под самыми копытами лошадей развалившегося на дороге пьяницу, бесчувственного и беспомощного, с зажатой в руке фляжкой, почти пустой.

— Подними его, Уильям! — с отвращением велела Эди. — Оттащи к обочине, вон туда.

Конюх поспешил исполнить приказание. В этот момент их нагнал Эван Мередит на жеребце из конюшни Гарри:

— Эди, тебе помочь? — негромко окликнул он кузину. — Что-то случилось? Господи! Да это один из тех опустившихся бедолаг из таверны неподалеку. Не торопись, Уильям, одному здесь не справиться — придется вместе. Пьяного попробуй подними. Подожди, сейчас я помогу тебе.

Он проехал вперед и остановился рядом с конюхом в тот же миг, когда тот приподнял голову пьяницы и стало видно его испачканное пылью лицо. Вскрикнув от ужаса и жалости, Эван Мередит тотчас пришпорил коня и уехал прочь, не в силах говорить под влиянием противоречивых чувств, а Эди осталась на дороге, подле своего поверженного мужа.

Перед ней лежал Гарри Льюин.

Апоплексия? Эпилепсия? Несчастный случай? Солнечный удар? Нет, нет. Ни одно из этих мгновенно возникших предположений не могло утешить ее, ведь один только его вид и запах изо рта красноречивее любых слов свидетельствовали о том, что случилось, даже не сжимай он в руке фляги, которая вполне подтверждала справедливость ее первой догадки. Она присела рядом с ним на траве, спрятала свое несчастное лицо в дрожащих ладонях и двадцать минут тихо, тихо, тихо рыдала.

Конюх стоял над ними, как молчаливый страж, позволяя ее слезам литься и не зная, что говорить и что делать в таких невиданных, исключительных обстоятельствах.

Лишь одна мысль проносилась у Эди в голове посреди этой ужасной, роковой сцены. Слава Богу, что Эван Мередит не остался наблюдать ее горе и унижение. Англичанин бы на его месте топтался, как дурак, и неуклюже пытался помочь ей в несчастье, предлагая благополучно доставить мужа домой в поместье Певерил. Эван с его быстрым валлийским умом тотчас понял: все, что может сделать в этих обстоятельствах человек ее круга, — это оставить ее наедине с невыразимой горечью ее положения.

Спустя некоторое время, когда все слезы, казалось, были выплаканы, она стала приходить в себя и принялась думать, что нужно так или иначе скрыть этот чудовищный позор от любопытных глаз всего Херефордшира.

Она машинально встала и жестом приказала конюху ухватиться за ноги пьяницы, а сама подняла его голову — голову любимого мужа, — голову несчастного алкоголика… Господи, что же это такое? Она помогла осторожно уложить его на пол коляски. Он был беспомощен и бездвижен, как дитя. Слезы уже высохли, и ее даже почти не трясло. Она села обратно в коляску, накрыла сопящую там без чувств человекоподобную груду своей тонкой шерстяной накидкой, и они с конюхом в полной тишине продолжили путь. Когда она подъехала к дому, небо уже стремительно темнело. Конюх, все так же не говоря ни слова, соскочил с запяток и взбежал по ступеням с отточенной годами ловкостью, собираясь позвонить в дверь. Эди знаком велела ему не делать этого и вернуться к ней. Он помедлил, наконец подошел узнать, в чем дело. Губы у Эди пересохли; она молча указала на безвольное тело мужа, и конюх тотчас сообразил: она хочет, чтобы он вытащил Гарри из коляски. Крадучись, они торопливо занесли его в дом и уложили на кушетке в библиотеке — первой комнате, попавшейся им на пути; Эди поднесла бледный палец к губам, призывая конюха к тишине. Затем с удивительной решимостью села за стол и выписала из собственной книжки чек на двадцать фунтов. Лишь после этого она не без труда нашла в себе силы заговорить.

— Уильям, — хрипло начала она; горло точно сдавило, — вот, возьми, это вместо расчета. Уезжай немедля — я довезу тебя до станции, — уезжай в Лондон и ни слова никому об этом не говори.

Уильям молча коснулся шляпы и медленно вышел из комнаты. Щеки Эди горели, ее била лихорадка, но губы были сухи и голову она держала высоко. Не теряя достоинства, она вышла вслед за конюхом, заперла библиотеку на ключ и решительно зашагала к коляске. Затем отвезла Уильяма на станцию, откуда как раз отправлялся поезд до Лондона.

— Я дам тебе рекомендательное письмо, — сказала она почти шепотом, — только напиши. Но об этом никогда и никому не говори.

Еще раз коснувшись шляпы, Уильям ушел, пообещав самому себе не нарушить этот странный неожиданный уговор.

Эди вернулась на коляске обратно в поместье. Кроме конюха о произошедшем знал только Эван Мередит, а на его честь она по меньшей мере могла положиться.

Но завтра! Завтра! Как ей быть завтра?

Все с тем же лихорадочным румянцем на сухих щеках она прошла в гостиную и позвонила лакею.

— Мистер Льюин сегодня не вернется, — сообщила она, не пускаясь в дальнейшие объяснения. — Я не буду ужинать. Скажи Уоткинс, чтобы подала чай в спальню.

Горничная принесла чаю, Эди выпила его. Он увлажнил ей губы и сбил жар. После этого она кинулась на кровать и до поздней ночи безутешно рыдала, рыдала, рыдала.

Одиннадцать часов. Двенадцать. Час ночи. О ходе времени ей напоминал звон в старинной часовой башне, лязг в колокольне, бряцание и позвякивание всех часов во всех комнатах поместья Певерил. Но она все лежала, рыдала, всхлипывала и не думала ни о чем. Она даже не пыталась осмыслить произошедшее; ее горе, стыд и полнейшее унижение были слишком велики. Она лишь знала, инстинктивно, смутно, безотчетно, что Гарри — тот Гарри, которого она любила и в котором души не чаяла, — потерян для нее навеки.

Его место заняло неразумное, немое, беспомощное Существо, что спало беспробудным сном внизу, на кушетке в библиотеке.

VI

К половине второго ночи во всех комнатах давно потушили свечи и в поместье воцарилась полная тишина. Подталкиваемая непреодолимым желанием еще раз взглянуть на мужа — пусть она и ненавидела его, — Эди взяла свечу из спальни и, освещая себе путь, медленно прокралась вниз по главной лестнице.

Ненавидела ли она его? Любила ли — да, любила, несмотря ни на что. Она любила его, и чем сильнее любила, тем сильнее ненавидела.

Будь это человек с более мелкой душой, кто-нибудь попроще, она бы простила его. Но чтобы он — чтобы Гарри! — это было чудовищно.

Едва слышно ступая по коридору, она подошла к двери в библиотеку и прислушалась. Внутри раздавались торопливые шаги, то в одном конце комнаты, то в другом. Стало быть, он пришел в себя! Стряхнул свою хмельную беспомощность! Она замерла и стала слушать, что будет дальше. Гарри мерил комнату порывистыми, стремительными шагами, горько всхлипывая и время от времени судорожно замирая. Она слышала, как у него то и дело вырывается:

— Она видела меня! Что, если она видела меня?! Ей все расскажут, ей все расскажут! Боже! Ей все расскажут!

Отпереть дверь и броситься без оглядки ему на грудь? Вот что подсказывало ей сердце, но она колебалась и медлила.

Он пьяница! Пьяница! О нет! Это выше ее сил. Злой дух поборол в ней любовь, и она сдержала порыв, который один мог спасти ее.

Она прокралась обратно наверх — сердце ее замирало, отказываясь биться, — и бросилась в который раз на кровать.

Два часа ночи. Три. Половина четвертого. Без четверти четыре.

Как длинна ночь, когда только считаешь часы и рыдаешь!

Вдруг, когда часы пробили четверть пятого, внизу резко зазвонил колокольчик и прервал ее оцепенение; звонок повторился два или три раза, пока не пробудил дворецкого, который к тому времени уже давно крепко спал.

Эди осторожно вышла на вершину лестницы и прислушалась. Дворецкий стоял у двери в библиотеку и стучал, но ему не открывали. Эди услышала, как под дверь просунули письмо, до нее донесся приглушенный голос Гарри:

— Харди, передай письмо хозяйке. Завтра утром.

Смутное предчувствие чего-то ужасного охватило ее. Она прокралась вниз по лестнице в кромешной темноте и без слов приняла письмо из рук сонного недоумевающего дворецкого. Затем она скользнула обратно к себе в комнату, тут же села за туалетный столик и принялась читать.

Эди,
это был третий раз, и я принял решение, что он же станет и последним. Первый был в Лондоне, второй в Херефорде, а теперь третий. Я больше не могу так жить. Мой отец пил. Моя мать пила. Я не могу противостоять искушению. Будет лучше, если я доведу дело до конца. Я бился изо всех сил, но потерпел поражение. Я любил тебя всем сердцем и по-прежнему люблю и потому не стану обременять тебя своим жалким присутствием. Все состояние я оставляю тебе. С Эваном ты будешь счастливее, чем была бы со мной. Прости меня.
Гарри

Она вскрикнула и выронила письмо, едва не лишившись чувств.

Но до того, как забытье полностью одержало верх над ней, еще один звук прогремел резко и отчетливо этажом ниже в другом конце дома. Он разом привел ее в чувство. То был звук выстрела.

Эди, задыхаясь от ужаса, сбежала вниз к библиотеке вместе с дворецким. Дверь все так же была заперта. Эди извлекла из кармана ключ и быстро повернула его в замке. Войдя, они увидели на каминной полке ярко горящие свечи, а перед камином — тело Гарри Льюина поперек запятнанного брызгами ковра, с красным пятном на груди, в быстро расплывающейся луже крови.

Сведения об авторе

Грант Аллен жил во второй половине XIX века (1848–1899). Он родился в Канаде в семье протестантского священника и дочери пятого барона де Лонгёй.

Семья несколько раз переезжала: они пожили в США, во Франции, пока не осели в Великобритании, где Грант Аллен закончил школу имени короля Эдуарда*. Когда семья решила вернуться обратно в Канаду, он остался в Великобритании и был принят в Мертон-колледж в Оксфорде. После учебы в Оксфорде он продолжил обучение во Франции, потом преподавал: сначала в Великобритании, затем, в 1873–1876 гг., на Ямайке, в только что открытом Королевском колледже в Спаниш-Тауне.

Просуществовав совсем недолго, в 1876 году колледж был расформирован; Грант Аллен занялся писательством. Он начал с трудов по естествознанию, и некоторые его работы имели успех в научных кругах, так что в художественную литературу он пришел не сразу. Только в 1884 году, то есть в 36 лет, он опубликовал свой первый роман, затем в том же году — первый сборник рассказов. С тех пор и до самой смерти он жил литературным трудом.

Аллен писал много и оставил после себя богатое наследие, но в наше время русскоязычной публикой оно почти забыто. Он не приобрел ни при жизни, ни после смерти такой широкой славы, как его современники и друзья Артур Конан Дойл и Герберт Уэллс.

За рубежом его помнят как одного из основоположников жанра научной фантастики и того, кто обогатил детективный жанр такими персонажами, как полковник Клей (герой его «плутовских» романов) и медсестра Хильда Уэйд, которые в кругах любителей викторианских детективов известны наряду с профессором Мориарти и диккенсовским инспектором Баккетом. Он писал, можно сказать, во всех жанрах — и детективы, и научную фантастику, и нравственно-философскую и приключенческо-юмористическую прозу.

Несмотря на принадлежность отца к церкви, сам Грант Аллен был атеистом, и его политические и социальные взгляды были прогрессивными для того времени. Главная героиня в его романе «Женщина, которая осмелилась» (The Woman Who Did, 1895) из принципа заводит ребенка вне брака и, несмотря на различные препятствия и порицание общества, остается при мнении, что в браке как социальном институте нет никакой необходимости. Два романа он опубликовал под женским псевдонимом. В нескольких его рассказах герои совершают преступления против своих угнетателей-капиталистов, и Аллен их не осуждает.

Аллен сочувствовал угнетенным не только на словах. В двадцать лет он женился на девушке из рабочего класса — предположительно, чтобы спасти ее от нищеты и проституции. Она умерла четыре года спустя от туберкулеза. Вскоре после этого писатель встретил свою вторую жену, Эллен Джеррард. В 1878 году у них родился сын, Джеррард Грант Аллен.

Сборник, из которого взят рассказ «Третий раз», был опубликован в 1887 году, в карьере Аллена это второй сборник рассказов. В предисловии к изданию Грант Аллен пишет:

Если мне удастся осуществить благочестивое устремление диккенсовского жирного парня* и устроить так, «чтобы у вас мурашки по спине забегали», тогда, как говорил один малый, «эта книга была написана не зря».