«Сиротское гетто»

Как живут, дружат и воспитывают детей взрослые сироты, оказавшиеся в одном доме

В городе N Иркутской области есть целый квартал из однотипных бело-розовых светлых квадратных трехэтажек, которые государство еще в нулевых построило для детей-сирот. Тех, кто купил квартиры в этих домах за свои деньги — единицы. «Сиротское гетто» — так свой дом называют сами жители. Журналистка «Людей Байкала» провела в одном из таких домов почти две недели и увидела их жизнь изнутри. Оказалось, что в ней много взаимопомощи, дружбы, умения прощать и алкоголя.

*Истории, которые рассказывают герои этого материала, невозможно проверить. Некоторые подробности в них выглядят неправдоподобными. Но мы оставляем их, потому что уверены: важны не только факты, но и легенды, которые о себе придумывают сироты.

Первый этаж

Открываешь дверь в подъезд и в нос ударяет едкий запах, как в общественном туалете. Прямо около лестницы — большая лужа.

«Надеюсь, что это чья-то собака. Хотя не факт. Мы и какашки тут видели, собачьи. И не только», — вздыхает молодая женщина из квартиры на первом этаже — Оксана.

На шум открывается одна из дверей, из-за нее выглядывает пенсионерка. «Сволочи. Безродное отребье», — громко заявляет старушка и дверь с треском захлопывается.

Квартиру пенсионерке здесь купил сын. Сама женщина соседству с сиротами не рада и регулярно об этом сообщает всем, кто готов ее слушать. Еще говорит, что их надо «собрать в кучу и утопить» — все равно ничего путного из таких людей не получится. По словам Оксаны, сейчас бабушка смутилась, увидев журналистку — вдруг это представительница какой-то комиссии или силовых структур.

Кроме пенсионерки с первого этажа, с соседями не общается еще одна девушка. Точнее — это весь подъезд не общается с ней. Лет восемь назад она вызвалась посидеть с соседским ребенком, пока его мать уехала в командировку. Через несколько дней она пожаловалась в опеку, и мальчика отвезли в детский дом. По словам Оксаны, в это время соседка обокрала квартиру. С тех пор прошло много времени, и кражу ей простили бы, потому что «всякое бывает», но вызов опеки — не простят, слишком больная это тема для жильцов.

Оксана. «Между шизофренией и биполяркой»

32-летняя Оксана вместе с семилетним сыном живет на первом этаже в крошечной квартире-студии, где из обстановки — старенький холодильник, серебристый аккуратный кухонный гарнитур и огромный шкаф с множеством пустых полок.

Несколько лет назад Оксана раздала через авито почти всю свою мебель и одежду — ей хотелось избавиться от всех вещей и начать новый этап жизни, с чистого листа. Так проявилась депрессивная фаза ее заболевания: шизоаффективное расстройство личности.

На стене висит картина — силуэт девушки в ярких тонах. Ее написала сама Оксана. Она хорошо рисует, иногда пишет картины на заказ. Но это редкая подработка. Оксана не смогла закончить институт. На жизнь она зарабатывает подработками — лепит пельмени, работает в шашлычке, на складе вайлдберриз, моет пол. Дольше полугода не задерживается нигде — обычно у нее начинается приступ депрессии, и Оксана увольняется. В эти периоды живет с сыном на детское пособие и сбережения, которые ей удается подкопить во время активного цикла. Она уже привыкла и знает, что депрессивная фаза может начаться в любой момент.

Оксана считает, что это наследственное заболевание. Ее бабушка-немка, от которой у Оксаны светлые волосы и голубые глаза, совершила суицид. Отец страдал шизофренией, мать — депрессивным расстройством, хотя в этом Оксана не уверена, но вспоминая сейчас ее поведение, находит симптомы. «Они никогда не пили, но при этом дома был настоящий свинарник, настолько грязно, что на полу валялась земля, пыль никогда не протирали. Просто невозможно было там жить», — вспоминает Оксана.

После смерти бабушки дед женился второй раз и забрал четырехлетнюю Оксану к себе, единственную из пятерых детей. Она думает, что это ее спасло — все остальные братья и сестры имеют задержку умственного развития, некоторые получают пенсию по инвалидности. Оксана уверена, это из-за того, что в детстве ими никто не занимался.

У дедушки Оксана прожила до семи лет, потом у него случился инсульт, и внучку отдали в интернат, где девочка проучилась четыре года. Она запомнила страшный случай, когда прямо на территории интерната убили человека и раскидали части тела по территории («Люди Байкала» не нашли документального подтверждения этому в открытых источниках). Потом Оксану перевели в общеобразовательную школу, после окончания которой она поступила на архитектурный факультет Иркутского технического университета, но не закончила его.

Оксана утверждает, что еще в школе дважды подвергалась сексуализированному насилию. В первый раз на нее якобы «напал маньяк в лесу», когда она шла на дачу к дедушке: «воспользовался определенным образом и отпустил». Второй случай произошел, когда интернатовская подружка пригласила ее в гости, в какую-то квартиру. Там было двое парней и один из них ее изнасиловал, порвал нижнее белье.

Когда Оксана рассказывает об изнасилованиях, ее голос меняется — становится невыразительным и неестественно спокойным. Говорит, что раньше винила себя и думала, что она какая-то не такая. Потом почитала статьи в интернете, послушала психологов и поняла, что так думают все жертвы насилия, и правильнее не держать это в себе, а рассказывать. С тех пор Оксана специально рассказывает свои истории в компаниях.

«Потом, так вышло, что я устроилась работать в стриптиз-клуб, стриптизершей, танцовщицей. А после уже пошла в проституцию. То есть ездила за границу, в Корею и там обслуживала клиентов. Просто ты едешь для денег, чтобы денег заработать. Ты вроде мимолетно получаешь эйфорию, что у тебя есть финансовая стабильность. При том что эти деньги… очень быстро уходят, все время пропадают. Сколько ты не пытайся заработать таким способом, они будут куда-то пропадать».

Потом у Оксаны родился ребенок, кто его отец — она не знает и воспитывает сына одна.

Сейчас у Оксаны фактически нет собственного банковского счета, он заблокирован судебными приставами, поэтому она пользуется картой брата. Шесть лет назад она собрала все свои сбережения, набрала кредитов и открыла магазин одежды. Бизнес не пошел, а долги остались. Деньги на магазин Оксана накопила, занимаясь проституцией в Корее.

Первые симптомы болезни начались еще в школе. «Это очень серьезная депрессия, суицидальные мысли, голоса, паранойя. То есть мне казалось, что за мной следят, что за мной из машины наблюдают, что меня постоянно фотографируют», — рассказывает она.

Оксану мучили головные боли и кошмары. Начались галлюцинации: «Я ехала в маршрутке, вижу — дорога. А раньше этой дороги не было. И голос в голове: „Выходи, выходи“. Думаю, что за ерунда. На следующий день еду, а этой дороги нет. Ее никогда и не было там». Такое повторялось регулярно.

К доктору Оксана обратилась лишь «недавно», сама искала платного врача. В итоге ей диагностировали «болезнь между шизофренией и биполяркой». Сейчас стало получше, Оксана на терапии.

Из-за того, что Оксана, как она говорит, из «очень специфичной семьи», в которой практически у каждого есть какое-то психическое заболевание, она сильно переживает за своего сына. Когда он подрастет, она собирается ему объяснять, что в его случае надо постоянно отслеживать свое состояние, ходить к психиатру, если понадобится — пить таблетки. Скорее всего, пить их придется всю жизнь.

«Конечно, если бы я жила с нормальными родителями, если бы в моей жизни не было интерната, изнасилований, моя жизнь сложилась бы иначе. Не было бы этой истории с проституцией. Но у меня все равно остается мой диагноз, он от меня никуда не денется, я вот такой уже родилась. И всю свою жизнь мне приходится подстраивать под диагноз», — говорит Оксана.

Дмитрич. Хозяин «нехорошей» квартиры

У Оксаны звонит телефон.

— Оксаночка, посмотри, я тебе в сообщении отправил там фоточку, может, в хозяйстве пригодится, всего двести рублей, — вкрадчивым заискивающим голосом произносит в трубке сосед Дмитрич.

На фото — средство для мытья окон и две тряпки. Такую же фотографию с ценником сосед скинул в домовой чат. Все понимают, что товар он или кто-то из его приятелей украл в магазине. А деньги нужны на «поправку здоровья» — двести рублей стоит чекушка местного самогона, который можно взять в соседнем доме.

Дмитрич — хозяин самой «нехорошей» квартиры во всем подъезде, там регулярно собираются обитатели социального дна со всего квартала. Но сам хозяин уже не пьет. Соседи говорят, что в последние месяцы мужчина прям похорошел, хотя еще недавно на него было страшно взглянуть. Кожа землистого цвета, в коростах и язвах, кажется, что натянута прямо на кости. Диагноз — цирроз печени.

«Всегда было насрать на себя, а тут жить захотелось. Вот я пить и бросил. Раньше бы я тебе все про свою жизнь рассказал. Сейчас — не буду. Не то состояние, трезвым такое рассказывать не будешь. Мысли потом задавят, плохо мне очень будет. После таких разговоров только снова запить», — наотрез отказывается разговаривать Дмитрич.

Железная дверь его квартиры вся измята. Посреди кухни — деревянный стол с одной стопкой и тарелкой борща, в углу пузатый телевизор показывает юмористическое ток-шоу на ТНТ. На плите, такой же старой как телевизор, стоит огромная чугунная кастрюля. Серые обои, все в желтых пятнах. Под столом тихонько скулит небольшая серая собака с длинными ушами. Под дверь Дмитрича многие соседи часто ставят пакеты с остатками еды и костей — бывало, что собака по несколько дней выла от голода.

За углом кровать с застиранным тигровым пледом, огромный шкаф, у которого не хватает несколько створок, во всех углах навалены горы тряпья. Вот и весь скромный скарб владельца известной на весь квартал квартиры.

Старые приятели к нему заходят до сих пор. С чекушкой, как полагается. Он чокается с ними чаем, который попивает и во время нашего разговора, пока его знакомый тут же, за столом, опрокидывает в себя стакан водки. Теперь Дмитрич координирует своих экс-собутыльников. Что-то за них продать, кому-то позвонить, решить, кто сбегает за самогоном. Из всей публики, приходящей в квартиру, телефон, да еще и с мобильным интернетом, есть только у Дмитрича. Среди товарищей Дмитрич считается почти олигархом.

Время от времени у Дмитрича появляются постояльцы. Летом в его квартире жил высокий смуглый парень, который ходил с не перевязанной гноящейся раной на руке — глубокая дырка размером с грецкий орех бросалась всем в глаза. Говорят, что такие раны могут быть только от инъекций в вену «крокодилом» — наркотика, который раньше изготавливали кустарным методом из аптечных препаратов. Мужчина часто гулял по кварталу с собакой Дмитрича круг за кругом, стреляя сигареты. Всем желающим парень гордо рассказывал, как завязал с тяжелыми наркотиками, сейчас «всего-лишь пьет». Еще просил телефон, чтобы позвонить матери. Когда получалось дозвониться, канючил двести рублей денег на бинт. Вроде деньги переводили, но на следующий день парень вновь гулял без бинтов.

Сейчас у Дмитрича другой постоянный жилец — Сергей Васильевич. Пожилой мужчина с огромной неухоженной бородой, в мятых вещах. Он всегда вежливый, никогда не пройдет мимо курилки без шуток. Особенно если видит там девушек.

Дмитрич свой союз с Васильевичем объясняет просто — встретились два интернатовских, решили, что вдвоем быт делить будет проще. От Дмитрича жилплощадь, от Васильевича — пенсия, на которую они теперь вдвоем и живут. Правда, деньги уходят быстро: Васильевич пьет. Зато под пенсию им, бывает, кто и займет сотню-две. Васильич отдает всегда.

Сергей Васильевич. «Где я, никто не знает»

Дмитрич выгоняет нас разговаривать из кухни в комнату — дескать, все истории своего сожителя мужчина слышал сто раз, — надоело уже. Пенсионер берет с собой засаленный жирный стакан и бутылку с мутной жидкостью, от которой резко пахнет спиртом.

Родился Сергей Васильевич не в городе N, а в Мамско-Чуйском районе, на севере Иркутской области. В интернат попал не из-за того, что родители пили или умерли. Просто отец и мать работали «на горе» — добывали слюду. Неделю они работали, на выходные забирали сына домой. Так в поселке делали почти все.

«Жилось не шикарно. Интернат есть интернат. Бились, дрались, хулиганили. Но я горжусь интернатом. Я там научился подшиваться — пуговицы, погоны пришить. А когда в армию пришел, я все умел. Все эти москвичи, у которых ручки, как у ребятишек, ахали. Москвичей не люблю. Они как девки, которые ни разу картошку не копали», — говорит Васильевич. — Выходные дома были как праздник. До сих пор вспоминаю: утром просыпаешься, чувствуешь аромат, значит мамка блины стряпает. Такой запах! Вот этот запах я до сих пор помню и как она умело на двух сковородках блины пекла на печке. И во-от такая кипа блинов у нее».

После армии выучился на водителя, и двадцать лет работал дальнобойщиком на северах, заработал хорошую северную пенсию.

— Часто выпиваете? — спрашивает его журналистка ЛБ.

— Часто. И сильно. Как жена умерла, так и пью каждый день. Любил ее сильно.

У Васильевича рак, он говорит, что уже перенес «семь операций»: «Как я вылез, не знаю. Это только Господь, знает, почему я выжил. Такой засранец, как я».

У Васильевича есть дочь, она тоже выпивает. После смерти жены Васильевич забрал у нее внучку, увез ее к своей сестре в деревню в Мамско-Чуйский район, а сам ушел из дома.

«И я сбежал, получается. Чтобы она меня никак не нашла. Бомжевать даже согласен был, лишь бы ее больше никогда не видеть. Хорошо вот, Дмитрич приютил. С родней совсем не общаюсь, по внучке только скучаю. Где я, никто не знает», — говорит Васильевич.

Второй этаж

Татьяна и Роман. «Давайте соберем подписи, все соседи»

Лиза, мать двоих детей со второго этажа, обходит квартиры. Она собирает подписи, чтобы пожаловаться в опеку на Романа и Татьяну — родителей годовалой девочки.

— Давайте соберем подписи, все соседи, дружно. Что вот так и так, гуляют постоянно, крики, драки. Толпа алкашей дома каждый день и все это при ребенке.

Подписаться согласился почти весь подъезд. Вот только заявление в опеку ничего не дало — там сказали, что необходимо вызывать полицию «если что-то случится». И тогда уже по факту они могут выехать с проверкой в семью.

За годовалую девочку здесь переживают все, не только Лиза. Родители пьют, гуляют по району с коляской, в которой рядом с ребенком зачастую лежит то «сиська» (так здесь называют полуторалитровую пластиковую бутылку пива), то бутылка водки. Пьянки в квартире у молодых родителей — Романа и Татьяны — буквально каждый день. За две недели журналистка ЛБ ни разу не видела Романа трезвым. Он всегда ходил по подъезду пошатываясь.

На днях Роман испугал милую бабулю, которая всегда всем улыбается, говорит, что надо гулять пока молодые и заботливо расспрашивает каждого про дела. Встал в дверях и агрессивно требовал двести рублей «на опохмел».

Под глазами у Татьяны почти всегда синяки — муж распускает руки. Женщина часто и сама кидается с кулаками на спутника жизни. Выпив, она становится агрессивной. В компании соседей молодые родители гуляли всего один раз. Были праздники, и весь подъезд собрался в соседний бор на шашлыки. Татьяна быстро опьянела, достала палку, подошла сзади к Виктору с третьего этажа, который в это время рассказывал анекдот. Пришлось вызывать скорую.

Пьяной, Татьяна несколько раз признавалась по секрету соседке Лизе, что зарезала свою мать — отомстила ей за тяжелое детство. Мать страшно пила. Татьяну не посадили, потому что ей не было и 14 лет. Сейчас тяжелое детство обеспечивает своей дочери сама Татьяна.

Раньше соседи соглашались посидеть с дочерью Татьяны. То ей якобы надо на работу, то добежать до соседнего дома, забрать долг. Женщина отдает ребенка — и пропадает. Хорошо, если возвращается в тот же день. Всегда пьяной. Последний раз Лиза взяла к себе девочку «буквально на 15 минут», которые растянулись почти на сутки. Татьяна вернулась домой поздно ночью, отдать девочку на руки матери Лиза побоялась — Татьяна плохо стояла на ногах. В квартире уже собралась компания, и Лиза уложила ребенка в кроватку под крики Романа: «У, нажралась, скотина».

Три часа ночи. Журналистка ЛБ во дворе ждет такси — пора ехать на вокзал. Мимо бежит на улицу еще одна жительница подъезда — Скрепа. Она заказала на дом доставку пива. В городе N услуга доставки алкоголя пользуется большой популярностью. Сегодня суббота, у Скрепы законный выходной.

Из квартиры Романа и Татьяны, еле передвигая ноги, вываливается женщина с размазанной по лицу косметикой, ее ведет за руку девочка лет 12. Женщина падает в снег, ребенок поднимает ее. Делают шаг, на этот раз падают уже вместе. Обитатели подъезда знают, что у женщины четверо детей и часто она приходит с кем — то из них.

Лиза. «И он потом дал мне, сука, эту булку хлеба»

У 34-летней Лизы возле двери надпись «Лиза — шлюха». Черные буквы закрасили, но они все равно просвечивают через светлую краску. Это написал обиженный бывший поклонник, а закрашивал — новый. Сейчас он в госпитале — на войне ему ранило обе ноги, их ампутировали. Кирилл ждет очередь на протезы, а Лиза ждет его и собирается выйти замуж, построить на «боевые выплаты» дом и переехать наконец-то из «сиротского гетто».

В квартире у Лизы свежий ремонт, две огромные плазмы — на кухне и в комнате. Большой мягкий диван с кучей подушек, рядом двухъярусная кровать, закрывающаяся шторами, здесь спят дети — 13-летний сын и 6-летняя дочь.

Старший сын-подросток очень вежливый и спокойный, всегда послушный. Проблем с ним пока нет. Его младшая сестра Мадиночка очень любит пышные розовые платья и самые модные игрушки. Девочка занимается танцами и плаванием и тоже ждет отчима Кирилла, ей интересно посмотреть «какой он будет, как робот» — с протезами.

Любое желание детей здесь — закон, который выполняется не только матерью, но и тетей Машей, сестрой-близняшкой Лизы, которая живет в этом же подъезде, на другом этаже. Маша называет племянника сыночкой. Мадина во всем старается подражать тете, даже пыталась сидеть на диете, как она. Дети дружат с сыном Оксаны — когда у нее начинается депрессивная фаза, мальчик практически живет в квартире Лизы. К болезни Оксаны Лиза относится серьезно.

«Мы жили-были с мамой Розой в поселке на Байкале, — рассказывает о своем детстве Лиза. — Все было хорошо. Была я, сестра Маша и младший брат Антон. Нам было по пять лет, а Антону, наверное, года два-три». Лиза не знает, почему мама начала выпивать а потом встретила «плохого человека, который начал ее просто спаивать».

Мужчина бил мать и детей, и они убегали из дома, голодные слонялись по поселку. Порой ночевали в подъездах, иногда «какая-нибудь бабулечка» пускала их к себе домой. «А кушать же надо. Пошли мы, короче, попрошайничать, — говорит Маша. — В одну дверь постучимся: „Дайте, пожалуйста, хлебушка“. Во вторую дверь: „Дайте, пожалуйста, хлебушка“. И так как нас все в поселке знали, все давали. Вообще все давали». Иногда по очереди воровали еду на рынке. Вот моя очередь. Я как соберусь, и быстро-быстро бегу по этому базару, схвачу что успею — бананы, яблоки. Ни одна бабушка против ничего не сказала, они знали, что нам кушать было нечего и прощали. А нам-то страшно».

Лиза говорит, бродяжничали по поселку они лет до девяти. Однажды дети постучались в очередную квартиру, попросить хлеба. Дверь открыл мужчина. Лиза помнит очень высокий холодильник за его спиной, в прихожей.

«Я стояла первая, вторая Машка, третий Антошка стоял. Я говорю: „Можно, пожалуйста, булку хлеба?“ Он видит, что мы какие-то бичи и говорит: „Ну, вот вам булка хлеба“. И поставил хлеб на этот высокий холодильник. Я ему: «Так мы же не достанем». И он такой говорит: „Ну, тогда одна, — говорит, — кто-нибудь из вас заходите“», — вспоминает Лиза. По ее словам, когда она зашла, мужчина закрыл дверь и изнасиловал ее. Ей было тогда восемь лет.

«Единственное, помню, что на кровать повалил. Это единственное, что я помню. Меня как скрутило ноги, руки. Я была как зомби, я поняла, что произошло. И он потом дал мне, сука, эту буханку хлеба, которая на холодильнике лежала», — рассказывает Лиза.

Когда сестрам было по девять лет, а брату — семь, мать лишили родительских прав. Лизу и Машу забрала одна бабушка, брата Антона — другая. Лиза говорит, что ненавидит бабушку — она разлучила их с братом, не пускала к ним с сестрой мать, когда та пыталась навестить детей. А в итоге отдала девочек сначала в детдом, потом — в интернат. И там, и там Лизе было очень плохо.

Однажды в детдоме во время сончаса дети хихикали, поэтому Лизу и еще двух девочек наказали — раздели догола и в таком виде провели по всему интернату «позорить за то, что не слушались».

Сестры выпустились из интерната в 18 лет и первым делом поехали в родной поселок — нашли мать. Лиза говорит, она к тому времени уже жила одна и ей было буквально нечего есть. Мама умерла в 37 лет. «Такая молодая! Жить бы еще и жить. Мы последнее время с Машкой маме говорили: „Мы сейчас получим квартиры как сироты и заберем тебя“. Не успели», — говорит Лиза.

Она рассказывает, что мать была очень красивая и родила их с сестрой от грека, который ее очень любил. Но она отказалась уезжать с ним в другую страну. По словам Лизы, они с сестрой нашли этого грека и позвонили ему по телефону, рассказали, что мама умерла, и он заплакал. Но потом пришла его жена и он положил трубку.

Бабушка жива до сих пор, приезжает в гости и живет у Маши, которая ее любит. «А я — нет. Ненавижу ее», — заключает Лиза. Для Лизы главное, что они с Машей вместе и нашли младшего брата Антона, который сейчас на СВО, что они трое «просто такие сплоченные». Каждый год они ездят на могилу к матери и никогда ее не осуждают.

Мы разговариваем с Лизой и Машей около подъезда. Маша окликает своего знакомого, который идет мимо.

— Ты когда мне телефон вернешь? — спрашивает она высокого парня.

— Да уже все, на днях верну. Меня скоро убьют, — парень машет перед лицом Маши решением суда.

В документе написано, что ему вынесено наказание — четыре года условно с испытательным сроком.

— Так тут речь идет про условный срок, — читает постановление журналистка ЛБ. — В чем проблема?

— Да плевать они хотели, условный или не условный. Мне сказали, если контракт не подпишу, то засадят надолго. Есть на меня еще одна делюга. Подписал.

Маша не интересуется, зачем он подписал контракт. Уже привыкли к такому. Парень Лизы Кирилл тоже ходил отмечался к участковому. До конца учета оставалось несколько месяцев, когда ему начали «пудрить мозги», по выражению Лизы, и он «психанул и подписал контракт». Так же ушли еще трое соседей из дома, где живут сестры.

Третий этаж

Виктор и Степан. «У Степки не будет своих детей»

На третьем этаже живет Виктор — парень курит траву и соль. Он встречается со Светой из соседнего подъезда. Свете 25 лет, но выглядит она в два раза старше. Света такая худенькая, что похожа на ребенка, и только лицо у нее взрослой женщины. Света и Виктор ведут себя тихо и никому не мешают, поэтому к ним относятся нейтрально. Но все равно побаиваются — мало ли что в голове.

Суббота. У Лизы собралась компания соседей, приехал младший брат Виктора с третьего этажа — все его называют Степка. С соседями он познакомился через брата и стал тут частым гостем. Степан тоже успел пожить в интернате, но потом бабушка и дедушка купили ему хорошую квартиру в городе. Считается, что они очень богатые.

— Я мелким таким противным был, — вспоминает Степка со смехом. — Раз бабушка наложила кушать, позвала меня. А я начал кричать, что не хочу есть. Выбежал на улицу, плюхнулся в лужу и начал кричать и барахтаться там. Ну меня после этого бабушка сразу в детский дом сдала. Где-то через год забрала, я уже шелковый был.

Степан уверен, когда ребенок так себя ведет, отдать его в детский дом — это нормально.

— Я бы своего ребенка никогда в жизни в детский дом не отдала, — покраснела Лиза. — Что бы ребенок не делал — это не повод его отдавать в детский дом. Даже у Ромки с Танькой детям лучше, чем там.

Спор заканчивается ссорой. Лиза злится и говорит, что надеется, у Степки не будет своих детей. Он уходит, хлопнув дверью.

Нина. «Послезавтра у меня день рождения»

42-летняя Нина с третьего этажа живет одна, вся квартира у нее утыкана видеокамерами. Их поставил брат Нины — следить, чтобы она не пила. Раньше Нина пропивала всю свою пенсию по инвалидности в 18 тысяч рублей — у нее диабет. Потом брат отобрал карту и стал сам привозить ей продукты.

По улице маленькая, худенькая Нина всегда ходит с коричневой таксой. Она жалуется соседям, что брат не хочет покупать корм для таксы — дорого, пусть жрет кости. Соседи часто собирают продукты для Нины и для таксы. Брат приезжает редко, и Нина сидит голодом.

Лиза вспоминает, как встретила Нину возле дома, предложила ей вместе прогуляться в магазин. Нина голодными глазами смотрела на полки с продуктами, а когда Лиза купила ей два пирожка — заплакала. Потом долго мялась, но все-таки попросила соседку купить корм для собаки.

— Нин, а у тебя продукты-то сейчас есть? — спрашиваю у женщины.

— Нету, но брат на днях должен привезти. Мне ничего не надо.

— А что ты сегодня ела?

— Да, я манку на воде. Правда, ни сахара ни соли нету, я вот так поела.

Услышав этот разговор, Лиза пошла домой и вернулась с пакетом продуктов — крупы, пельмени, фрукты. Нина долго отказывалась, потом вцепилась в пакет и стала приглашать соседок на день рождения.

— Послезавтра у меня день рождения, брат должен пива нормального принести. Посидим, выпьем. У меня и нет никого, кто бы ко мне пришел. Вы же придете?

Нина говорит, родители в детстве любили ее, но сильно пили. Потом пить стала она сама. В 24 года родила сына, растила одна. Брат помогал, хотя временами хотел лишить ее родительских прав.

«Нормально все у нас было, —мотает головой Нина, словно заранее отметает все возражения. — А потом сын съехал, да и все. Говорит: „Мама, чего я буду с тобой жить?“. Устроился на работу грузчиком и уехал от меня. Сейчас живет в Иркутске». Сын с ней не общается, но брат недавно показывал его фотографию. Нина говорит — высокий, голубоглазый — красивый мальчик, работает в Иркутске.

От других улиц города квартал отделен лесочком, через который нужно пройти, чтобы попасть в ближайший супермаркет. По тропинке к дому идет молодая женщина лет двадцати пяти, в руках пакеты с продуктами, рядом с ней бегает, дурачась, мальчик лет шести.

— Будешь баловаться, сдам тебя в детский дом, — говорит ему мама.

— Только в нашем гетто сиротском такие угрозы от родителей и можно услышать, — усмехается молодой мужчина, идущий ей навстречу.

— Я из детского дома. Поэтому я могу так говорить, — отмахивается женщина.

— Я тоже из детского дома. Поэтому считаю, что никто не может так говорить на своих детей, — парень отвечает со всей серьезностью.